Что во городе во Киеве
у князя Владимира
заводился почестен пир.
Тут все-то созваны
князья и бояре
и могучие богатыри:
Добрыня Никитич свет,
Алеша Попович млад,
и Дюк Степанович,
и Василий Буслаевич.
Только нету матерого старика,
только нету Ильи Муромца,
не позвали Ивановича.
Илье-то Муромцу
обидно палося.
Он с полатей спрядывает,
шелковы портки подтягивает,
на крылечко выхаживает,
тугой лук натягивает,
калену стрелу накладывает…
Полетела калена стрела,
отшибала маковки
у хором-то боярскиих,
у домов-то купецкиих.
Илья-то Иванович
по улке похаживает,
кричит во всю голову:
– Эй вы, голи кабацкие,
доброхоты царские,
собирайте золоты коньки,
хрустальные маковки,
волоките во царевы кабаки,
пропивайте на зеленом на вине,
поминайте Ильи Муромца
обиду великую!
Эти голи кабацкие,
все горькие пьяницы,
сосбирали золоты коньки,
хрустальные маковки,
потащили во царевы кабаки,
пропивали на зеленом на вине.
Эти голи кабацкие,
они будут во полупьяне.
Илья-то Иванович
по кабакам-то похаживает,
умильно выговаривает:
– Вы, други любезные,
голи кабацкие,
не оставьте старого
старичонка убогого,
Илейку-то Муромца,
на обиде великие.
Пойдем на княжий двор,
Володимира повыгоним,
со княжа стола повысадим!
Говорят голи кабацкие:
– Илья Иванович,
твое пили-кушали,
тебя и слушаем!
Эти голи кабацкие,
все горькие пьяницы,
они валят по городу,
идут по Киеву,
бегут на княжий двор.
Володимир стольно-киевский
увидал, закручинился:
– Охти тошнехонько!
Илья-то Муромец
сосбирал голей кабацкиих.
Идут меня выгонити,
со стола-то повысадити!
Ты, Добрыня Никитич свет,
с Ильей-то Муромцем
вы братья крестовые.
Ты Илью поуговаривай,
не ходил бы на мой-то двор
со голями кабацкими.
И Добрыня Никитич свет
добывал Илью Муромца,
с головы ронил шапоньку,
умильно выговаривал:
– Илья Иванович,
крестовый брателко!
Мы крестами менялися,
поясами поясалися,
у нас клятва положена
друг друга слушати.
Не ходи ты на княжий двор
со голями кабацкими.
Говорит Илья Муромец:
– Я князя ничем зову,
я Владимира не слушаю,
я слушаю Добрынюшку,
крестового брателка;
нейду на княжий двор,
не велю голям кабацкиим.
Что со этой-то радости
Володимир стольно-киевский
принадвинул белодубовых столов,
принабавил питей-кушаний.
Говорит Добрынюшке:
– Ступай, Никитич млад,
зови-тко Муромца
ко мне на княжий пир,
ко мне во княжий стол.
И Добрыня Никитич свет
добывал Илью Муромца,
с головы ронил шапоньку,
умильно выговаривал:
– Илья Иванович, крестовый брателко!
Мы крестами менялися,
поясами поясалися.
У нас клятва положена
друг друга слушати:
пожалуй во княжий пир,
пожалуй во княжий стол.
Говорит Илья Муромец:
– А я князя ничем зову,
а я князя ни во что кладу,
но я слушаю Добрынюшку,
крестового брателка:
приду во княжий стол,
приду во княжий пир.
Будет пир во полупире,
княжий стол во полустоле.
А и тут песни поют,
а и тут гудки гудут,
тогда Илья пожаловал.
И Владимир стольно-киевский,
он прядал со лавицы,
Илье в пояс кланялся,
умильно выговаривал:
– Что уж гость-от идет не по нам,
не по нашим достаточкам,
Илью-то Ивановича,
гостенька самолучшего,
я чем буду потчевати,
я как буду чествовати?
Говорит Илья Муромец:
– Ты хитер, Володимир-князь,
догадался, кого послать
по Илейку-то Муромца.
Кабы не Добрынюшка,
не его речи умильные,
тебе не быть бы на городе,
не сидеть во княжом столе.
Старина стародавняя,
былина, быль досельная
морю на ути'шенье,
добрым людям на услышанье.