При дворе у князя Владимира состояла дружина молодецкая. Владимир над ними приказывал, а слушались они Илью Муромца.
Выговаривал князь Илье Муромцу:
– Твоя робята – богáтыри с тебя, со старшего, пример берут. Когда они в чистом поле врагов, что соколы ворон, преследуют – это дело красовитое. Но когда твои богатыри здесь по улицам добрых людей гоняют – это ладно ли?
Илья перебил князя:
– Это не твои речи, княже. Это твои думцы толстобородые нажужжаля.
Князь рассмехнулся:
– Так зачем же молодые богатыри, сидя на пиру, в эти толстые бороды ложками с кашей да киселем стреляют?
Илья говорит:
– Ложка с кашей не беда. Не прилетела бы стрела татарская, каленая. Слыхал, княже, Синяя Орда к нашим рубежам подалась?
Князь говорит:
– По сказкам[131], они в Запад норовят. Авось, нас обойдут.
– Княже, не обойдут. Долго еще ордынский жених русской невесты домогаться будет.
– Слыхал, Илья, что в Киев с Запада послы приехали неверные? Мне надобно пир срядить. Смотри, чтобы твоя дружина чего не насмешила.
– Ты, княже, меня не смеши. Западные города за нашими плечами как за крепкою стеной. Послы оттуда приехали – пускай ждут, пока позовут.
К приему послов думные люди, бояре в гридню с утра забрались и заняли богатырский стол. Вот по сеням топает Илья. С ним тридцать избранных молодцов. Дьяки, думцы слышат топот, плотнее уселись: не пустим.
Илья говорит:
– Я в сенях князя подожду, а вы к нахвалам подойдите и вежливо попросите, чтобы наш стол очистили.
Дружинники спрашивают бояр:
– Вы, государи, давно здесь? Может, и ночевали тут?
Думные отвечают:
– Мы завсегда в избах спим, в тепле. Не то что вы край дороги, под кустом.
Дружинники смеются:
– Вы как кошки. Кошка, известно, избной зверь.
Сидящие заругались:
– А вы – собаки! Собака – науличный зверь.
Илья это слышит, из сеней к столу махнул, говорит дьяку:
– Дозволь с крайчику присесть!
Тот опростал вершок места. Илья ногою уперся да как двинет боком, вдоль по лавке всех сидящих. С другого конца лавки гости и посыпались на пол.
Дружина со смеху запокатывалась. Которые с лавки свалились, там и лежат, верещат.
В это время князь с послами торжественно входит в гридню. Сначала князь остолбенел, потом сунулся к лежащим:
– Почто валяетесь?
– Челом тебе бьем, княже, на Илью с дружиной.
Князь медведем ревет:
– Эй, мои верные слуги! Посадить Илью-крамольника в темницу, а этих его скалозубов со двора согнать.
Слуги по углам стоят, на Илью и на его дружину с трепетом глядят.
Илья говорит:
– Я не крамольник. Граду Киеву и князю не изменник. Пойду сяду в темницу. И ты, княже, туда перину, подушку и теплое одеяло пошли, а также всякого питенья и еденья.
Не простясь, хлопнув дверью, дружина вышла на улицу:
– Илья Иванович, дозволь князя поучить!
– Дальше одного перестрела не бегайте. Играть не время.
Тридцать три богатыря гордо, для показу, от города поехали, а Илья в клеть залез, наказание отбывать.
Неверные послы все это видят и на ус берут. Из Киева поехали, говорят:
– Эх, похохотать не с кем!
Отъехали от Киева верст на полсотни. Тут в глазах зарябило и дух захватило: дол перекрестный, откуда послам в Запад поворотить, кипит черным людом. Кони ржут, костры горят, язык незнаемый – Орда станом стала.
Послам деться некуда. Их привели к царю, в черный табор. Послы знают, как его титуловать:
– Здравствуешь, собака, злодей Калин-царь!
Царь спрашивает:
– Откуда и куда идете?
– Были в Киеве, идем в западные грады.
Царь говорит:
– И я надумал в западные грады.
Послы ужаснулись:
– Что ты, батюшка-собака! К нашим городам дороги нет, верст на полтысячи болото. Мы тебе советуем опрокинуться на Киев.
Калин ощерил зубы:
– Дурачком меня считаете, неверные? Поди-ка сунься в Киев: там Илья Муромец и под стать ему дружина – тридцать три богатыря.
Послы говорят:
– Слушай, Калин. У Владимира-князя с дружиной великое нестроение. Илья Муромец посажен в яму, на цепь. Богатырская дружина предалась чужому королю и отъехала неведомо куда. То все было при наших глазах. И можешь ты, батюшка-собака, Киев взять без бою и без драки.
Калин-царь скороспешно садится на стул, скоро ярлык подписывал, мертвой главой запечатывал. Говорит своему скорому гонцу:
– Будешь в Киеве, у ворот, приворотника не спрашивай. К князю зайдешь, не докладывайся. Шиби ярлык перед князево лицо.
Едет гонец по Киеву, в князевы ворота колотится. Встретил думного дьяка, думает – князь! И шиб ярлык дьяку под ногу.
Дьяк говорит:
– Так-то ты, синяя образина, своего царя ярлык почитаешь? Подай мне в руки, я князю снесу. А ты иди в поварню, пей и ешь, покамест мы ответ пишем.
Гонец в поварню бежит, а Илья Муромец амбарну дверь ногой отмахнул и кричит:
– Эй, дьяче! Я гонца видел. Зови ко мне князя и бояр!
Князь и бояре собрались. Дьяк многограмотный ярлык распечатал, плюнул на печать и зачитал:
«От собаки Калина-царя Киевскому князю Владимиру.
Синяя Орда, не дошед до Киева верст полсотни, станом стала у большого перекрестка. Кладу на Киев дань непрекословну, срочну: со всех волостей собери людей гораздых на вечную работу. Тот полон в табор ко мне приведи самолично. Чтобы не испужались и не разбежались, обмани, будто Калин играет, в гости зовет.
Золото красное и серебро чистое из амбаров, из клетей повымети, повыскреби и в бочки погрузи, в сороковки. И те бочки ко мне в табор прикати.
Коней добрых, всех, что по стойлам стоят и по выгонам пасутся, сочти и в мои табуны пригони.
Сроку на эти дела даю три дня, три ночи.
Буде в три дня к моему перепутью людей и коней не пригоните и бочек золотых не прикатите, я, собака Калин-царь, учиню над Киевом такой образец, что и по мертвым плакать будет некому. Киев-город на дым пущу и по всем волостям головней прокачу».
Илья Муромец стукнул кулаком по столешнице:
– Ишь как лает собака косая. Ишь как зубы оскалил пес лихой. Да кабы самого не зашибли! Князь, ответ будем писать?
– Мы тебе, Илья Иванович, послушны и пословны.
Илья говорит:
– Дьяк, пиши!
«Синему Калину
от города Киева.
Батюшка-собака,
в Киев не ходи,
ног не труди,
стой, где стоял,
держи, как держал.
Жди гостей
со всех волостей.
Придут гости,
игра будет в кости».
Синего гонца ночной караульщик провожал, след метлой заметал.
Калин-царь ответ из Киева перед войском вслух вычитывал и похвалялся:
– Синей Орды вся вселенная боится, имени вашего страшится.
Послов неверных Калин одарил и отпустил. Они той же ночи ускакали и дары в лесу бросили, чтобы легче утекать.
А в Киеве так явилось, что как извне беда навалилась, то и внутренняя распря миновалась.
Князь Владимир говорит Илье:
– Ты Орде ответил умственно и резво. Ты орел, парящий в небе. Тебе с горы виднее. А где твои орлята?
Илья говорит:
– Они во мгновение ока весть получат.
На тонкой берестяной полосе он написал:
«Невзгода над Киевом: Синяя Орда станом стала в поле Перекрестном. Я срядил коня, не мешкайте и вы. На утренней заре ударю в синий лоб. Вы следите бой из лесу. Опрокиньтесь в нужный миг».
Эту грамотку туго намотал Илья на стрелу перёную.
На широкий двор выхаживал,
тугой лук натягивал,
каленý стрелу накладывал.
Звенит шелкóвая тетива,
поет калёная стрела,
полетела, куда надобно.
Ильина дружина богатырская отъехала от Киева, сколь далеко стрела, пущена из лука, может перелететь. Сидят в шатре, доспехов с плеч не складывают. Кони напоены, накормлены. Сидят, молчат, чего-то ждут. И кони стоят, слушают, как трава растет.
И в эту пору стрела калёная, перёная ударила в мачту, на которой шатер держался, и расколола мачту надвое. Дружина стрелу брали, грамотку Ильину прочитали. Боевой обычай Ильи Муромца дружина знала, в походах с ним бывала, но и свою воинскую хитрость прикопила.
Лесом дремучим, при ночных часах, дружина правит путь к полю Перекрестному.
В это время и над Киевом вечерняя заря накрыла небо, красная, многокровавая. На Софийской башне одиноко, мерно били в колокол. Горожане провожали Илью Муромца в поход. Жёнкам и старухам охота пореветь, попричитать, но глянут Илье Муромцу в лицо – и умолкнут. Он едет, как жених к венцу, тих и весел.
В тысячу кнутов навязала Орда тысячу узлов, чтобы русских полонянников стегать.
Ты сама на себя, Орда, в кнут узлов навязала!
Орда была – страх ночной. Богатырство русское – утренние зори.
Едет Илья от Киевских гор, гонит дружина лесом дремучим. Орда, не чуя беды, спит тяжким сном. Видится она по долине, будто мгла и туман. С горы поглядеть, будто синяя пёсья муха заслепила долину. По этому туску и мгле прокатился Илья, как пламя палящее, как огонь поедающий. Дрогнула Орда и замешалася. Не скоро они на ноги справились, а как опомнились, раскроились на два полчища, большое и визгучее. Визгучие стоят на запасе: ежели большие не тотчас управятся с Ильей, то визгучие кидаются на помощь.
Поглядите, как было: полк большой подпадает под Илью Муромца. Что было люто и что было страшно в этой сече? Страшен был нестерпимый блеск, неутомленное бряцанье и звененье богатырского меча.
Выше могучих плеч вздымал Илья свой тяжелый меч.
Ударит на запад, о правую руку, и отмахнет на восток. И валятся татарове под ноги Ильину коню. А дружина Ильина давно стоит в лесу на горке и глядит, и ждет.
От великого боя богатырского, от тяжелого топота конского земля дрожала.
С полдня, не стерпев великой силы богатырской, все большое полчище татарское поворачивает тыл и бежит, бежит без памяти, чая спрятаться в лесу. При конце долины показалась луговина гладка. И то была трясина, покрыта мелким цветом. Гонимые Ильей отряды бегут по луговине, и просяжают с головой, и тонут без следа, пешие и конные.
Но и сам Илья напугал следящую за ним русскую дружину. Конь остановился край болота. Сгоряча стегнул коня плетью. Карько оступился и просел в болото до колен.
Глядите, как дело учинилося: визгучие, как заколдованные, смотрят на Илью, стоят, как остолбелые; шлем позлащенный горит на солнце нестерпимо. В руках будто не меч, а молния звенящая. То уж внятно, что Илья не прост человек.
Но когда Илья просел в болото, визгучие возликовали и увалом черным покатились по долине, чтобы Илью стоптать в трясину и болотной смерточке предать.
Но, как поток весенний, опрокидывается на визгучих русская дружина, окружила, сбила в мяч визгучее полчище и зачала обкашивать мечами, за кругом круг, что косцы зеленый луг.
Как эта сеча началась последняя, трое из дружины поспешают проведать Илью. А Илья сам в бой летит на Карем, жив-здоров, малость в болотной тине умарался. Кричит дружине:
– Нате-ко меня!
– Прибавляйся, батюшка Илья Иванович!
Как сокол падает на черных воронов, пал Илья в самую середку полчища татарского. Тут и Калина-царя конем стоптал. Тесно стало действовать мечом. Тогда хватает Илья свою палицу булатную весом в девяносто пуд. Загудела палица, как веретено. Ряд за рядом, круг за кругом валятся татарове. Под стать Илье дружина правит подвиг богатырский. Валятся вороги увалами, лежат перевалами.
День преклонился на вечер. Солнце пришло на запад. Илья Муромец с дружиной стал на угоре, на костях на синих. Снял золотой шлем, слушал к северу и к западу, отслушивал к востоку и к полудню… Ни голоса, ни шелеста. Тогда вся дружина, сняв шеломы, отирают пот кровавый.