Едет Илья тропами собачьими,

ускоками россомашьими.

Заколодило дорогу, замуравило

частым ельником, мелким березником.

Одолел Илья черны грязи смоленские,

дивится на березу – русальную, поклонную.

Тут и гнездышко Солóвье на семи дубах,

страховидное подворье, разбойное.

Заслышал Соловей поступь конскую,

раскипелся, ощетинился, напыжился,

да как свистнет, да как визгнет не по-доброму,

взвыл по-волчьи и залаял по-звериному,

заревел, как та медведица обранена.

От престрашного от посвиста от дикого

на деревьях листья в трубочку свивалися,

малы елочки с травою заплеталися.

Свой тугой лук Илья Муромец выхватывал,

на тетиву калену стрелу накладывал.

Ударила стрела Соловью в лоб,

пал Соловей на землю как сноп,

ему руки-ноги Илья ремнем сыромятным стянул

и как пуговицу к своему седлу пристегнул.

Жена Соловьева не мешкала,

свое коромысло прихватывала,

нацелилась, метала в Илью Муромца.

Илья к седлу пригибается;

било коромысло по ельнику,

по мелкому кудрявому березнику.

Над тем Соловей распотешился:

– Это жёнка с дочкой проказничают.

Мы и дома так-то сражалися,

ухватами, лопатами кидалися.

Правится дорогой прямоезжею,

вслух Илья думу думает:

– Замешкались мы у Чернигова,

задержались у гнезда Соловьиного.

Угадаем ли к Киеву в урочный час?..

Конь эти речи на ум берет,

набрал силу немерную,

птицей полетел быстролетною.

Долы, овраги перескакивал,

мхи-болота меж копыт пущал,

быстры реки перепрядывал.

Солнце идет на полдень,

Илья едет Киевской горою,

спрашивает двор кня'жецкий.

Князь Владимир с дружиной обедал,

глянул в окно, подивился:

– Жалует гость незнакомый,

сидит на коне, как сокол.

Конь под ним как зверь лютый.

Илья Муромец с коня спрянул,

среди двора коня поставил,

сам в столовую горницу заходит,

кланяется Владимиру-князю,

здравствовал княжую дружину.

Говорит Илье князь Владимир:

– Ты откуда, добрый молодец, прибыл?

Какого ты города и рода?

Как твое отчество и имя?

– Зовут меня Илья, сын крестьянский,

из Мурома в Киев прибыл.

– Как ты справил дорогу,

каким обходом, объездом?

– Ехал я дорогой прямоезжей,

В Чернигове утреню молился,

далее опять прямой дорогой

до Черной Грязи смоленской.

У Черной Грязи Соловья послушал

и прямехонько к вам

в стольный Киев.

Все, кто за столом сидели, засмеялись,

захихикали, заощерялись.

А Владимир говорит строго:

– Плетешь ты, детина, негораздо,

Во сне тебе Чернигов приснился.

На Чернигов беда накатилась:

облегли Чернигов татаре.

Не был ты у Грязи у Смоленской,

не видел ты березы поклонной.

Волки той дороги забоялись,

медведи той дороги испугались.

Объявилось там страшилище лесное,

завелося Соловьище проклятое,

а который этот свист и шип услышит,

тот без памяти повалится, не дышит,

и такого человека в свете нету,

кто бы видел образину эту.

Илья на то рассмехнулся:

– А я эту птичку видел

и к тебе привез на погляденье.

Глянул Владимир в оконце,

шубоньку накинул на одно плечо,

шапоньку на одно ушко

да скорым шагом на улицу.

Следом дружина устремилася.

Илья развязал полонянника:

– Вот оно, страшилище болотное,

вот оно, диво страховидное!

Князь Владимир глядит на Соловья:

– Ну-ка свистни нам по-соловьиному,

ну-ка шип пусти по-змеиному,

рявкни нам по-звериному.

Соловей говорит:

– Не ты, княже, меня в полон брал,

одолел меня Илья Иванович,

одного Илью и слушаю.

Принесли ендовý вина,

невелику – полтора ведра.

Брал разбойник одной рукой,

испивал за единый дух.

А и тут-то лоб залощил,

глаза вытаращил.

Свистнул первый свист,

и посыпался с деревьев лист.

И свищет раз, и два,

заходила по двору курева,

подымалась пыль столбом,

закружилась шепа с песком.

И метла метет,

и пашет помело.

Всех крешеных

по оврагам разнесло.

Илья Муромец стоцтался ногой:

– Околей, еретик проклятой!

Умолкни, собачья пасть.