Куроптев навоевался, по окопам навалялся, всех вшей досыта накормил, тогда службе еговой строк вышел. Можот идти на все четыре стороны, куда любо. А у Куроптева ни кола, ни двора, ни милого живота, ни образа помолицца, ни веревки задавицца, ни ножа, чем зарезацца. Идет он, идет день до вечера, и тут ноги шагать перестали. Сел край дороги и разгоревался. У птицы гнездо, у зверя нора, а человеку некуда головы преклонить. Хотел закурить – табаку нет. И вдруг смотрит – около человек взялся, такой хорошо одéной, и говорит:

– Куда, Куроптев, пошел?

Присел этот человек рядом, и всю ему Куроптев жись свою рассказал, как воевал, как в окопах позорился.

Человек, выслушав, говорит:

– Правильной ты, Куроптев, человек. В рай хочешь?

– Как это понимать, в рай…

– Очень просто: записку дам и вне очереди.

Этот прохожий был сам Бог, а Куроптев не знат и ничего понеть не можот:

– В рай, конешно, приятно, но как туда попась, и чья дорога, и нать-ли помирать?

Бог в книжечке черкнул, листок вырвал:

– Держи, предъявишь Петру-ключарю. До утра иди прямо, о всхожем поверни на восток, в павечерии возьмессе в Царсви Небесном.

Куроптеву выбирать не из чего. Он сделал налево кругом да и зашагал.

Утром поворотил на солнце. О вечерней зори уздрел камены ограды. У ворот позвонился. Отворили. Документ проверили, все правильно. По книгам провели. Райско-нетленно обмундирование выдали – проходи, блаженствуй. В раю худо ли? Сады, винограды, палаты, фонтаны! В раю рано ставать не надо, на работу не гонят, ни в поле, ни пахать, ни молотить, ни по дрова ехать. Поокруг празник.

Куроптев отоспался, отъелся, ко всему пригляделся. И што же это? Ему невесело стало. Што случилось? А покурить захотел. Спросить неловко. Какой же в раю табак? Весь парень приуныл, весь поблек. Все сады, все кустики обшарил, нет ли где окурочка, – не нашел. С горя што придумал: веревочку нашел, мелом намелил, давай на главной просеки лужайку мерять да колье вбивать.

Праведны понеть не можут, што он творит.

– Куроптев, ты што затеял?

– Я-то? Я вот план снимаю на предмет застройки пустуюшшей плошшади зданием трактира.

Праведны бегом к Богу.

– Осподи, осподи, твой-то Куроптев как отличился! В Царсве Небесном трактир ставит! Разрешенье имет!

Осподи брови насупил да скорым шагом к безобразнику:

– Куроптев, ты знашь, што полагается за нарушение тишины и спокойствия в обшественном месте?

– Так точно. Только понапрасну они шум поднели. Опосле сами благодарить будут.

– За что благодарить?

– А вот за трактирно заведение, распивочно и навынос, с продажей папирос.

– Дурачина ты, табашна шишка!

Осподу смешно.

– Люди всю жись рай зарабатывают, а ты без заслуг, только в силу моих к тебе личных синпатий сюда попал – и то тебе, болвану, не сидится… Больше ничего, што в аду тебе лучша прописаться.

– Сопроводительну бумажку получить можно?

– Спешно известим сами. Ступай туда. В аду ворот много и все входы настежь.

Выписали Куроптева из рая. Ключарь Петр и дорогу сказал:

– Поди прямо, вечером поворотиссе на запад.

Куроптев идет день, о закатимом повернул во мрачну сторону. И вот горелым запахло, потом скрежет и визг слыхать стало. Дале – корпуса увидал высоки, ворот много. Ад есть. Черти Куроптева под локотки примают, в жарко место садят. А Куроптев свое:

– Покурить, ребята, нет ли?

Ему лоток с папиросами в колены высыпали, и всё дороги сорта. Он три папиросы подряд закурил. Сидит нажигается. С утра опять за табак. С бесями дружба, и чертовкам Куроптев надо. Кажна обниматься лезет, в губы припадат, кажна записываться зовет, и видом кажная как жаба. Мужику это каково? Он и табаку не рад, на волю запросился, да нет, не уйдешь. В ад входы пóлы, а выходу нет. Куроптев опеть потемнел. Брови нависли, дума на мысли.

Против главного корпуса лужок был травами высажен узорами. Этта малы бесенята с няньками гуляли. Куроптев веревку намелил, ходит с метром да эту лужайку измерят.

Бесям интересно:

– Товариш Куроптев, вы это што делаите?

– Я-то! Я планирую. Церькву-храм будем ставить на сем месте. Направо колокольна, прямо алтарь, звон будет, ладан, пение…

У бесей со страху животы того разу схватило. Ко главному сотоны прилетели:

– Дедушко, отаманушко! Куроптев в аду церькву строит. Уж колокольна готова. Всех, всех задушит, закадит…

Сотона в чем был к Куроптеву:

– Товариш Куроптев, это што?

– Храм божий ставим. Слыхано ли, штобы помолицца затти некуда было. План готовой, сейчас на биржу за рабочима пойду.

– Поди-ка ты лучче вон. Проваливай, куда хош!

– Нет, я раздумал, мне тут дородно.

Сотона на небо депешу:

– Зачем таких богомолов в ад посылаете? Ваш Куроптев в преисподней церьков строит…

Из раю ответ:

– А мы што будем делать, коли он сам так захотел?

– Возьмите, ради бога, обратно.

– Довольно мы с им бились. Нам свой спокой дороже.

Што делать? Лихо-то ведь споро, его не сбудешь скоро. В аду кажной день заседанье, как Куроптева выжить. Вот бес Потанька предложил:

– Дедушко, отаманушко, ты с меня шкуру спусти, натени на барабан, я с барабаном за ворота выйду, тревогу ударю, увидаете, што будет.

Дедушко с внучка шкуру спустил, сделали барабан. Потанька с барабаном за ворота выбежал, ударил сбор. Куроптев старой службы солдат, привык слушаться команды. Барабан услыхал, амуницию подтянул, ранец на плечи и ать-два – вымаршировал из аду. Только он за ворота, беси ворота на забор, да еще бревно изнутри привалили.

А Куроптев осмотрелся: тревога ложна…

Ах, дуй вас горой! Он в ворота ломится, а беси исподворотни языки кажут, хвостом дразнят:

– Не пустим боле! Не пу-у-устим! Нам тоже своя жись дорожа.

Опять, значит, Куроптев, куда глаза глядят, бредет по дороги. У птицы гнездо, у зверя логовище, а ему, человеку, негде глава подклонить. И на стрету ему опеть тот человек, такой хорошо оденой. А это был сам Бог:

– Куда, Куроптев, пошел?

– Да вот, осподи, из аду выгонили.

– В раю тебе было неладно и в аду нехорошо… Што я с тобой буду делать?

– Осподи, мне бы где-ли на часах постоеть.

– Куда тебя, Куроптев, деваешь… Видишь, вон около ростанья будка наружна. Становись, охраняй! На зиму тулуп тебе выдам и валенки.

Куроптев этта и теперь в будке караулит.