Среди городов Ютландии Виборг по праву занимает видное место. Он является административным центром местного епископства; может похвастаться замечательным, хотя и почти совсем новым кафедральным собором, очаровательным парком, невиданной красоты озером и обилием аистов. Неподалеку находятся руины крепости Хальд, которые считаются одним из красивейших мест во всей Дании; а по соседству – деревня Финдеруп, где Марск Стиг в День святой Цецилии в 1286 году убил короля Эрика Глиппинга. Пятьдесят шесть ударов железными палицами с квадратным навершием насчитали на черепе Эрика, когда в семнадцатом веке открыли его усыпальницу. Впрочем, я здесь пишу не путеводитель.

В Виборге есть хорошие гостиницы – в «Прайслере» или «Фениксе» вы найдете все удобства, какие только можно пожелать. Но мой кузен, о происшествии с которым я поведу рассказ, в первое свое посещение Виборга остановился в «Золотом льве». С тех пор он больше там не появлялся, и когда вы прочтете следующие страницы, то наверняка поймете почему.

«Золотой лев» расположен в одном из немногих строений, переживших страшный пожар 1726 года, который практически стер с лица земли собор, приходскую церковь, ратушу и многие другие старинные здания, представлявшие культурный интерес. Это просторное сооружение из красного кирпича – точнее, фасад у него кирпичный, со ступенчатым фронтоном и надписью над дверью; но во двор, куда заезжает омнибус, смотрит черно-белая фахверковая стена из балок и штукатурки.

Когда мой кузен оказался у порога гостиницы, солнце уже клонилось к западу и его низкие лучи били прямо во внушительный фасад. Старомодный облик здания привел его в восторг, и он решил, что с большим уютом и приятностью проведет время на постоялом дворе, столь типичном для старой Ютландии.

Мистера Андерсона привела в Виборг не работа в обычном смысле этого слова. Он занимался кое-какими исследованиями церковной истории Дании, и ему стало известно, что в государственном архиве в Виборге хранятся уцелевшие от пожара бумаги, имеющие отношение к последним дням римского католицизма в стране. Поэтому он предполагал провести довольно длительное время – быть может, две или даже три недели, – изучая и переписывая эти бумаги, и надеялся, что в «Золотом льве» ему сумеют предоставить номер достаточно просторный, чтобы служить и спальней, и рабочим кабинетом. Его пожелания передали хозяину гостиницы, и по некотором размышлении тот заявил, что лучше всего джентльмену будет осмотреть один-два самых просторных номера и самому выбрать наиболее приемлемый. Мистеру Андерсону эта идея показалась вполне здравой.

Верхний этаж был вскоре отвергнут из-за необходимости слишком долго подниматься по лестницам после дневных трудов; на третьем не нашлось достаточно большого номера; а вот на втором обнаружились две-три комнаты, замечательно подходящие по размерам.

Хозяин настойчиво предлагал остановиться на семнадцатом номере, однако мистер Андерсон заметил, что его окна смотрят на глухую стену соседнего дома и по вечерам там будет очень темно. Номера двенадцать и четырнадцать виделись ему куда более удобными, поскольку выходили на улицу. Там оказалось чуть более шумно – впрочем, этот недостаток вполне можно было стерпеть в обмен на обилие света во второй половине дня и приятный вид из окон.

В конце концов остановились на номере 12. Он, как и соседние, имел три окна, все на одной стороне; комната имела необычно вытянутую форму и довольно высокий потолок. Камин, конечно же, в ней отсутствовал, зато имелась очаровательная старомодная печка из чугуна, украшенная изображением Авраама, приносящего в жертву Исаака, над которым стояла надпись «1 Bog Mose, Cap. 22»[33]. Больше ничего примечательного в комнате не нашлось; единственной любопытной деталью была старая цветная гравюра примерно 1820 года с городским пейзажем.

Приближалось время ужина, но, когда Андерсон, успев наскоро освежиться в номере, сошел по лестнице, до звонка к трапезе оставалось еще несколько минут. Это время он посвятил изучению списка своих соседей по гостинице. Согласно датской традиции, их имена записывались на большой грифельной доске, разделенной на столбцы и строки; в начале каждой строки стоял номер комнаты. Список оказался не особенно интригующим: в гостинице проживали адвокат, по-местному Sagförer, немец, а еще – несколько коммивояжеров из Копенгагена. Единственным обстоятельством, которое давало хоть какую-то пищу для размышлений, было отсутствие в списке комнат номера 13, и даже с этим Андерсон за время путешествия по стране уже успел столкнуться полдюжины раз. Спросив себя, неужели неприязнь к этому числу, пусть и довольно распространенная, столь глубока и повсеместна, что мешает сдавать комнаты с такой табличкой, он решил узнать у хозяина, в самом ли деле ему и его собратьям так уж часто попадаются постояльцы, которые ни за что не хотят селиться в тринадцатом номере.

О том, как прошел ужин, ему нечего было мне поведать (я пересказываю эту историю с его слов), да и за вечер, посвященный распаковке чемоданов с одеждой, книгами и бумагами, ничего интересного не случилось. Ближе к одиннадцати часам мой кузен собрался ложиться в постель, но ему, как и многим другим нашим современникам, для благополучного отхода ко сну почти обязательно требовалось прочесть несколько страниц. И вот теперь ему вспомнилось, что книга, которую он читал в поезде и непременно хотел сегодня продолжить, осталась в кармане пальто, висящем на крючке возле двери в столовую.

На то, чтобы спуститься и достать ее, потребовалась лишь минута, и, поскольку в коридорах было достаточно светло, вернуться обратно труда ему также не составило. По крайней мере, так он думал; однако, подойдя к номеру и взявшись за ручку, обнаружил, что та не хочет поворачиваться, а из комнаты послышалось торопливое движение в сторону двери. Само собой, он ошибся. Где же его номер – справа или слева? Он бросил взгляд на табличку: там стояло число 13. Значит, его комната должна находиться слева; так и оказалось. И лишь устроившись в постели, прочтя три-четыре долгожданные страницы своей книги, затушив свет и повернувшись на бок, дабы отойти ко сну, он осознал, что, хотя на доске внизу номера 13 не было, комната с этим номером в гостинице, несомненно, имелась. Он смутно пожалел, что не занял ее сам: возможно, этим он оказал бы хозяину небольшую услугу, позволив в будущем рассказывать другим постояльцам, что благородный джентльмен из Англии прожил в ней целых три недели и остался весьма доволен. Но, возможно, в ней устроили комнату для слуг или что-нибудь подобное. В конце концов, она наверняка была не так хороша и просторна, как его собственная. Он окинул сонным взглядом номер, сносно различимый в полусвете уличного фонаря. Увиденное показалось ему любопытным. При тусклом освещении комнаты часто кажутся больше, чем при ярком, но эта как будто укоротилась, а потолок поднялся пропорционально выше. Надо же! Впрочем, ему нужно хорошенько выспаться, а не разглядывать потолок – с этой мыслью он и уснул.

На следующий день после приезда в Виборг Андерсон отправился штурмовать городской архив. Как и можно было ожидать, учитывая, что дело происходило в Дании, приняли его любезно и предоставили, насколько это возможно, беспрепятственный доступ ко всем материалам, которые он желал изучить. Предложенные его вниманию бумаги оказались куда более многочисленны и интересны, чем он ожидал. Кроме официальных документов ему выдали увесистую пачку корреспонденции епископа Йёргена Фрийса – последнего римского католика, занимавшего эту должность, – содержащую забавные и, что называется, «интимные» подробности его личной жизни и характера. Часто упоминалось, что в городе есть дом, который принадлежит епископу, но в котором он не живет. Квартирант епископа, судя по всему, был личностью несколько экстравагантной и служил неисчерпаемым источником возмущения для сторонников Реформации. Он позорит лицо города, писали они; практикует тайные и нечестивые искусства, а душу свою продал врагу рода человеческого. То, что епископ благоволит и покровительствует этому аспиду, этому кровожадному «troldmand»[34], только подчеркивает отвратительную испорченность и суеверие, которыми пропитана католическая церковь. Епископ храбро отражал эти упреки, заявляя, что сам испытывает отвращение к таким вещам, как тайные искусства, и призывал своих противников обратиться со своей жалобой в настоящий суд – духовный, конечно же, – и доискаться истины. Он первым обрушит свой гнев на магистра Николаса Франкена, если ему представят доказательства того, что тот виновен в преступлениях, которые ему неофициально приписываются.

Андерсон не успел внимательно прочесть следующее письмо лидера протестантов Расмуса Нильсена, поскольку архив закрывался на ночь, однако общая мысль его заключалась в том, что христиане более не обязаны подчиняться решениям римского епископа и что епископский суд не является – и ни в коем случае не может быть – надежной и компетентной инстанцией для рассмотрения столь важного и серьезного дела.

Мистер Андерсон вышел на улицу в обществе пожилого джентльмена – архивариуса, и по пути их беседа естественным образом коснулась бумаг, о которых я только что рассказывал.

Герр Скавениус, хранитель виборгского архива, хоть и был в общем и целом весьма хорошо информирован о документах, доверенных его заботам, однако специалистом по периоду Реформации не являлся, и поэтому рассказ Андерсона весьма его заинтересовал. Он признался, что с большим удовольствием ждет публикации, в которой мистер Андерсон расскажет о содержании этих бумаг. «Что касается дома, которым якобы владел епископ Фрийс, – добавил он, – ума не приложу, где он мог находиться. Я внимательно изучил топографию старого Виборга, но вот невезение – в описи имущества епископа от 1560 года, большая часть которой хранится в нашем архиве, не хватает как раз списка его городской собственности. Ну да ладно. Быть может, однажды мне удастся его найти».

Немного размяв ноги – как и где именно, я запамятовал, – Андерсон вернулся в «Золотого льва» к своим ужину, пасьянсу и постели. По пути в комнату он вспомнил, что так и не поговорил с хозяином о вычеркнутом из списка тринадцатом номере. Ему подумалось: не мешало бы убедиться, что номер 13 действительно существует, прежде чем вообще поднимать эту тему.

Сделать это было несложно. Цифры на двери не оставляли сомнений, а за нею определенно кипела какая-то работа, поскольку он, подойдя, услышал внутри шаги и один или несколько голосов. Пока он стоял, рассматривая табличку, шаги приблизились и стихли как будто возле самой двери, а потом изнутри, заставив его вздрогнуть от неожиданности, послышалось шипящее дыхание – словно тот, кто скрывался за нею, едва сдерживал волнение. Андерсон ретировался к себе и снова поразился тому, насколько просторнее этот номер выглядел при осмотре свободных комнат. Это его слегка расстроило, но лишь слегка. Если бы ему и вправду было так уж тесно, он легко мог бы поменять номер на другой. Через некоторое время ему понадобилось что-то – насколько я помню, платок, – из дорожной сумки, которую коридорный неудачно оставил на столике или табурете, стоявшем у стены в самом дальнем от кровати углу комнаты. Странно, но сумка исчезла. Ее, видно, убрали деятельные слуги, без сомнения переложив все вещи в гардероб. Однако нет, там их не оказалось. Это уже вызвало у Андерсона нешуточную досаду – впрочем, предположение о краже он отмел сразу же. Подобное в Дании случается редко, но вот какой-то глупый поступок определенно имел место (такое происходит чаще), так что с горничной требовалось серьезно побеседовать. Что бы ему ни понадобилось, это было не настолько срочно, чтобы не подождать до утра, и он решил не звонить и не тревожить прислугу. Подойдя к одному из окон – правому, – Андерсон выглянул на тихую улицу. Напротив возвышалась не имеющая окон широкая стена здания; прохожие давно разошлись по домам; луна не светила, да и смотреть было практически не на что.

За спиной у него горел свет, и Андерсон отчетливо видел на этой глухой стене собственную тень. Как и тень бородатого мужчины из одиннадцатого номера, который пару раз прошел туда-сюда без сюртука, причесался, а позже появился уже в халате. Тень постояльца из номера 13 он тоже заметил. Вот она выглядела, пожалуй, поинтереснее. Тринадцатый номер, как и он сам, стоял, опершись локтями на подоконник, и глядел на улицу. Судя по силуэту, это был высокий худощавый мужчина или, возможно, женщина – по крайней мере, человек этот перед сном покрывал голову какой-то тканью. А еще надевал на лампу красный абажур, причем лампа у него в номере очень моргала. Андерсон немного вытянул шею, чтобы проверить, не удастся ли разглядеть постояльца получше, но ничего не увидел, кроме складки какой-то светлой – возможно, белой – материи на подоконнике.

Внезапно вдали послышались шаги прохожего, и их приближение, казалось, напомнило тринадцатому номеру о том, что он стоит у окна на всеобщем обозрении, потому что он вдруг поспешно отступил в глубь комнаты, и красный свет тут же погас. Андерсон, куривший сигарету, положил окурок на подоконник и отправился в кровать.

На следующее утро его разбудила горничная, которая явилась с горячей водой и прочими умывальными принадлежностями. Стряхнув с себя сон и подобрав верные датские слова, он, как мог отчетливо, произнес:

– Вам не следует впредь трогать мою дорожную сумку. Где она?

Служанка лишь рассмеялась, как часто бывает, и вышла, не дав никакого вразумительного ответа.

Несколько раздраженный, он сел в постели, намереваясь снова ее позвать, но так и застыл, глядя прямо перед собою. Его сумка стояла на столике – ровно там, где оставил ее коридорный, когда занес в номер. Для Андерсона, который гордился своей наблюдательностью, это стало весьма неприятным потрясением. Он ума приложить не мог: как не заметил ее прошлым вечером? Так или иначе, теперь она оказалась на месте.

Дневной свет не только вернул постояльцу его багаж, но также продемонстрировал истинные размеры комнаты с тремя окнами и уверил его в том, что он все-таки не ошибся в выборе номера. Почти закончив одеваться, Андерсон подошел к среднему окну посмотреть, какая на улице погода. И тут его ожидало новое потрясение. Вчера вечером он был на удивление ненаблюдателен. Он мог бы десять раз поклясться, что перед отходом ко сну курил у правого окна, однако же вот окурок его сигареты – лежит на подоконнике среднего.

Завтракать он вышел довольно поздно – впрочем, не позднее жильца из тринадцатого номера, обувь которого еще стояла у порога. Это оказались мужские сапоги – значит, постоялец был джентльменом. Но тут Андерсон заметил табличку на двери. На ней красовалось число 14. Видно, он прошел мимо тринадцатого и не заметил. Три глупые ошибки за двенадцать часов – это уже чересчур для столь методичного, скрупулезного человека, и он обернулся, чтобы проверить. За номером 14 следовал номер 12. Тринадцатого не нашлось вовсе.

Через несколько минут, дотошно перебрав в памяти все, что ел и пил за прошедшие сутки, Андерсон решил оставить эту тему. Если его зрение или рассудок начали давать слабину, у него еще будет полно возможностей в этом убедиться; если нет, то с ним, очевидно, происходит нечто весьма выдающееся. В любом случае за развитием событий стоит последить.

Днем он продолжил изучать корреспонденцию епископа, уже описанную мною выше. К его разочарованию, собрание оказалось неполным. Обнаружилось лишь одно новое письмо, посвященное проблеме магистра Николаса Франкена. Написал его Расмусу Нильсену епископ Йёрген Фрийс, и говорилось в нем следующее:

«Хотя мы ни в малейшей степени не склонны согласиться с вашим мнением касательно нашего суда и будем готовы, если возникнет в том нужда, решительно оспаривать его до последнего вздоха, все же, поскольку наш преданный и возлюбленный друг магистр Николас Франкен, которому вы посмели предъявить известные ложные и злокозненные обвинения, был внезапно отнят у нас, очевидно, что этот вопрос ныне обсуждать нет смысла. Однако, поскольку вы продолжаете заявлять, что апостол и евангелист святой Иоанн в своем небесном Откровении под личиной и символом вавилонской блудницы имеет в виду священную римскую церковь, да будет вам известно, что…» – и т. д.

Сколько ни искал Андерсон, ему не удалось обнаружить ни ответа на это письмо, ни какого-либо указания на причину или способ, каким был «отнят» у епископа casus belli. Оставалось лишь предположить, что Франкен скоропостижно скончался; и, поскольку между письмом Нильсена – из которого следовало, что Франкен жив-здоров, – и письмом епископа прошло всего два дня, смерть его, должно быть, стала для всех большой неожиданностью.

Во второй половине дня Андерсон ненадолго посетил Хальд и выпил чаю в Бэккелунде; несмотря на легкое волнение, он не замечал никаких признаков проблем со зрением или рассудком, которых его заставили опасаться утренние события.

За ужином Андерсон очутился рядом с хозяином «Золотого льва».

– Скажите, – спросил он наконец после недолгой беседы о том, о сем, – почему в большинстве датских гостиниц, где мне довелось побывать, в списке комнат пропущен тринадцатый номер? Как я вижу, и у вас его нет.

Владельца гостиницы этот вопрос, казалось, позабавил.

– Надо же, удивительно, что вы заметили нечто подобное! Честно говоря, я и сам пару раз задавался этим вопросом. Образованному человеку, по моему мнению, суеверия не к лицу. Я сам получил высшее образование здесь, в Виборге, и наш старый директор всегда горячо клеймил подобные дикости. Его уже много лет как нет на свете – он был замечательным, уважаемым человеком, и руками умел работать не хуже, чем головой. Помню, как-то раз шел снег, и мы, мальчишки…

Тут он пустился в воспоминания.

– Выходит, вы сами не имеете никаких возражений против числа тринадцать? – спросил Андерсон.

– Ах, конечно же, нет. Но, понимаете ли, гостиничному делу меня обучал мой старик-отец. Сначала он держал гостиницу в Орхусе, а после нашего рождения перебрался в Виборг, на свою родину, и управлял «Фениксом», пока не скончался. Это было в тысяча восемьсот семьдесят шестом. Я же начал работать в Силькеборге, а сюда переехал лишь два года назад.

За этим последовали подробности того, в каком состоянии он нашел дом и финансы, когда принял бразды правления.

– А когда вы здесь появились, среди номеров был тринадцатый?

– Нет-нет, я как раз собирался вам рассказать. Видите ли, мы в подобных заведениях обслуживаем в основном коммерсантов – странствующих торговцев. Поселить их в тринадцатом номере? Да они с таким же успехом на улице останутся ночевать – или, пожалуй, даже охотнее. Мне-то самому нет никакой разницы, какие цифры стоят на моей двери, и я не раз им об этом говорил; но они настаивают, что это число несчастливое. В их кругах бытует множество историй о людях, которые переночевали в тринадцатом номере, и после этого их будто подменили, или они растеряли всех своих лучших клиентов, или… что-нибудь еще в этом роде, – закончил хозяин гостиницы после паузы, так и не придумав более пугающего примера.

– Как же вы тогда используете свой тринадцатый номер? – спросил Андерсон, ощущая, что произносит эти слова с удивительной нервозностью, до странности непропорциональной серьезности вопроса.

– Наш тринадцатый номер? Так ведь я же вам говорю, что у нас его нет. Я думал, вы и сами, вероятно, заметили. Ведь иначе он был бы по соседству с вашим собственным.

– Да, но… только я полагал… точнее, мне показалось вчера, что я видел в коридоре дверь с таким номером; и, если честно, я почти уверен, что не ошибся, поскольку предыдущей ночью тоже ее видел.

Конечно, как Андерсон и ожидал, герр Кристенсен высмеял такое предположение и несколько раз убежденно повторил, что тринадцатого номера в гостинице нет и никогда не было.

Андерсона отчасти успокоила его непоколебимость, и все же он не до конца стряхнул наваждение; ему начало казаться, что лучший способ узнать наверняка, не померещилось ли ему – это пригласить хозяина гостиницы в свою комнату выкурить сигару перед сном. У него были с собой любопытные фотографии английских городков, которые могли послужить достаточно естественным предлогом.

Герр Кристенсен был польщен этим приглашением и весьма охотно его принял. Ему предстояло явиться около десяти часов, но прежде Андерсону требовалось написать несколько писем, поэтому он, извинившись, поднялся наверх. Едва ли не краснея от стыда, он признался самому себе: невозможно отрицать, что вопрос существования тринадцатого номера начинает всерьез его тревожить – до такой степени, что он сознательно пошел к себе мимо номера 11, дабы не пришлось миновать дверь с табличкой «13» – или то место, где ей следовало быть. Войдя в комнату, он торопливо и с подозрением огляделся, но ничто в обстановке, за исключением неуловимого ощущения странной тесноты, не оправдывало его беспокойства. Местонахождение дорожной сумки сегодня вопросов не вызывало – Андерсон самолично опустошил ее и убрал под кровать. С некоторым усилием он изгнал из головы мысли о тринадцатом номере и принялся за корреспонденцию.

Соседи вели себя довольно тихо. Иногда в коридоре открывалась дверь и наружу выставляли сапоги или проходил очередной коммивояжер, напевая себе под нос, а за окном по скверной булыжной мостовой время от времени с грохотом прокатывалась повозка или стучали по плитам тротуара торопливые шаги.

Дописав последнее письмо, Андерсон заказал виски с содовой, а потом подошел к окну и вгляделся в тени, лежащие на глухой стене дома напротив.

Насколько он помнил, в четырнадцатом номере проживал адвокат – степенный мужчина, который за трапезой почти всегда молчал и был как правило занят изучением стопки документов, неизменно лежавших возле его тарелки. Однако по всему выходило, что он имел привычку, оставаясь один, давать выход своей животной натуре. Иначе с чего ему вздумалось плясать? А именно этим, судя по тени в окне соседнего номера, он сейчас и занимался. Снова и снова худощавый силуэт мелькал в окне, размахивая руками и с удивительной ловкостью вскидывая тощие ноги. Видимо, он танцевал босиком, а полы в той комнате были положены на славу, поскольку под ним не скрипнула ни одна половица. Адвокат герр Андерс Йенсен, пляшущий в десять часов вечера в гостиничном номере, показался Андерсону достойным предметом для исторического полотна, написанного в высоком жанре, и, совсем как у Эмили из «Удольфских тайн», мысли его «сложились в следующие строфы»:

Не постучи к нему в тот момент хозяин гостиницы, вполне вероятно, что читатель лицезрел бы сейчас целую поэму. Судя по удивленному виду, с каким герр Кристенсен вошел в комнату, ему, как и Андерсону ранее, что-то в ней показалось странным. Однако он ничего не сказал. Фотографии весьма его заинтересовали и повлекли за собой пространную беседу о былых временах. Сложно сказать, каким образом Андерсону удалось бы направить ее в русло тринадцатого номера, если бы адвокат вдруг не начал петь – причем петь так, что не оставалось никаких сомнений: он либо вдрызг напился, либо потерял рассудок. Голос его звучал высоко и тонко и казался словно бы иссохшим, как от длительного простоя. О словах или мелодии даже говорить не приходилось. Он поднялся до удивительных высот и спустился обратно стоном отчаяния, похожим на гул зимнего ветра в пустой каминной трубе или духовой орган, у которого заело воздушный клапан. Звук был попросту кошмарный, и Андерсон подумал, что если бы услышал его в одиночестве, то непременно сбежал бы в поисках утешения и компании в номер к ближайшему коммивояжеру.

Хозяин гостиницы сидел с разинутым ртом.

– Ничего не понимаю, – произнес он наконец, вытирая лоб. – Какой ужас. Только один раз в жизни мне приходилось слышать нечто подобное, но тогда это точно была кошка.

– Он, видно, помешался? – спросил Андерсон.

– Возможно. Какая жалость! Очень хороший был постоялец, к тому же дела у него, как я слышал, шли отлично, да и семьей недавно обзавелся.

В эту самую секунду кто-то нетерпеливо постучал в дверь и вошел, не дожидаясь приглашения. Перед ними оказался адвокат в дезабилье и с всклокоченными волосами; выглядел он крайне рассерженным.

– Прошу прошения, сэр, – начал он, – но я был бы весьма признателен, если бы вы соблаговолили прекратить…

Тут он запнулся, поскольку стало ясно, что двое джентльменов перед ним никак не могли быть источником шума; а тот после короткой паузы зазвучал снова, да еще неистовей, чем раньше.

– Святые небеса, что же это такое? – вырвалось у адвоката. – Откуда этот вой? Кто его издает? Я что, схожу с ума?

– Герр Йенсен, разве звук идет не из вашей комнаты? Может быть, в каминной трубе застряла кошка?

Это единственный ответ, который пришел в голову Андерсону, и не успел он договорить, как уже понял, насколько абсурдны его слова; но все было лучше, чем слушать этот кошмарный голос и глядеть в круглое, белое как полотно лицо хозяина гостиницы, который весь покрылся испариной и дрожал, вцепившись в подлокотники кресла.

– Невозможно, – ответил адвокат, – невозможно. У меня нет камина. Я пришел сюда, потому как был уверен, что шум доносится отсюда. Он точно звучал в соседнем номере.

– А между вашим и моим номером нет ли еще одной двери? – торопливо спросил Андерсон.

– Нет, сэр, – резковато ответил герр Йенсен. – По крайней мере, сегодня утром не было.

– Ха! – воскликнул Андерсон. – А вечером?

– Не могу сказать, – произнес адвокат с некоторым сомнением.

Внезапно голос за стеной прекратил стенать (или петь) и разразился глухим, хриплым смехом, при звуке которого все трое явственно вздрогнули. Потом наступила тишина.

– Ну же, – произнес адвокат, – герр Кристенсен, что вы скажете обо всем этом? Что это значит?

– Боже милосердный! – воскликнул Кристенсен. – Да мне-то откуда знать! Я знаю не больше вашего, джентльмены. И надеюсь, что никогда больше не услышу ничего подобного.

– Я тоже, – сказал герр Йенсен, а потом что-то добавил себе под нос. Андерсону послышались последние слова Псалтири: «Оmnis spiritus laudet Dominum»[35]; впрочем, он мог и ошибиться.

– Но нужно что-то сделать, – заявил Андерсон, – мы не можем это просто так оставить. Пойдемте все втроем заглянем в соседний номер?

– Да ведь это же номер герра Йенсена! – запричитал хозяин гостиницы. – Какой в этом смысл? Он же только что оттуда.

– Я уже не уверен, – возразил Йенсен. – Думаю, этот джентльмен прав: нужно пойти и посмотреть.

Единственными средствами самообороны, оказавшимися под рукой, были трость и зонтик. Троица не без некоторой опаски вышла в коридор. Стояла мертвая тишина, но из-под соседней двери пробивалась полоса света. Андерсон и Йенсен осторожно к ней приблизились. Последний повернул ручку и вдруг резко толкнул дверь. Бесполезно. Та не шелохнулась.

– Герр Кристенсен, – сказал Йенсен, – не могли бы вы позвать кого-нибудь покрепче из прислуги? Мы обязаны выяснить, что там творится.

Хозяин гостиницы кивнул и поспешил прочь, радуясь возможности оказаться как можно дальше от гущи событий. Йенсен с Андерсоном остались стоять, глядя на дверь.

– Видите, на ней номер тринадцать, – заметил Андерсон.

– Да; ваша дверь там, а моя – с той стороны, – отозвался его собеседник.

– В моей комнате днем три окна, – обронил Андерсон, с трудом сдержав нервный смешок.

– Господи, в моей тоже! – воскликнул адвокат, резко развернувшись, и взглянул ему в лицо. В тот момент, когда он оказался спиной к двери, та открылась, и к его плечу потянулась рука. Она была укутана в изодранное пожелтевшее тряпье, а видневшуюся в прорехах кожу покрывали длинные седые волосы.

Издав вопль ужаса и отвращения, Андерсон едва успел оттащить Йенсена в сторону, как дверь снова захлопнулась, а из-за нее послышался гулкий смех.

Йенсен ничего не видел, но, когда спутник торопливо объяснил ему, в какой опасности он только что находился, он пришел в состояние крайнего волнения и предложил бросить начатую затею и запереться в одном из их номеров.

Однако, пока он излагал свой план, вернулся хозяин гостиницы в сопровождении двух дюжих молодцов. Вид у всех троих был весьма серьезный и взволнованный. Йенсен с ходу окатил их потоком описаний и объяснений, от которого они тут же растеряли всякий боевой пыл.

Слуги, опустив захваченные с собою ломы, без обиняков заявили, что не станут рисковать своими глотками в логове дьявола. Герр Кристенсен, обуреваемый тревогой и нерешительностью, представлял собой жалкое зрелище; он понимал, что если не разобраться с этой угрозой, то гостиница обречена, но разбираться с нею самолично ему совсем не хотелось. К счастью, Андерсону пришел в голову способ побудить оробевших воинов к действию.

– Так вот она, значит, какая, – воскликнул он, – датская смелость, о которой я столько слышал? Там же не немец сидит, в конце концов! А если бы и немец – нас пятеро, а он один!

Двое слуг и Йенсен, воодушевленные этим призывом, ринулись к двери.

– Стойте! – предостерег Андерсон. – Не теряйте головы. Герр Кристенсен, вы оставайтесь здесь с лампой, а один из вас, любезные, пускай выбьет дверь плечом – да только смотрите, не заходите внутрь, когда она поддастся.

Слуги кивнули, и тот, что был помоложе, выступил вперед, поднял лом и нанес сокрушительный удар по верхней дверной панели. Однако результат оказался не таков, как они ожидали. Послышался вовсе не треск дерева, а лишь глухой стук, словно ударили в стену. Слуга, вскрикнув, выронил лом и принялся потирать локоть. Его крик на мгновение привлек к нему все взгляды, а когда Андерсон снова повернулся к двери, та исчезла. На него глядела оштукатуренная стена коридора с внушительной выбоиной там, куда пришелся удар лома. Тринадцатый номер прекратил свое существование.

Минуту они стояли, застыв на местах и пялясь на стену. Со двора внизу послышалось пение петуха, и Андерсон, взглянув в ту сторону, увидел за окном в конце длинного коридора, как по небу на востоке разливается предрассветная бледность.

– Быть может, – неуверенно спросил хозяин гостиницы, – джентльмены предпочтут до утра остаться в другом номере – с двумя кроватями?

Ни Йенсен, ни Андерсон не возражали против этого предложения. После случившегося им было как-то спокойнее в стае. Они уговорились, что, пока один заходит в свой номер, чтобы взять все, что нужно ему для сна, второй сопровождает его с зажженной свечой. Им сразу бросилось в глаза, что и в двенадцатом, и в четырнадцатом номере по три окна.

На следующее утро та же компания снова собралась в номере 12. Хозяину гостиницы, естественно, хотелось избежать привлечения помощи со стороны, однако разгадать загадку, связанную с этой частью здания, было положительно необходимо. Поэтому двум слугам пришлось взять на себя роль плотников. Они отодвинули мебель и, необратимо попортив изрядное количество паркетных досок, разобрали часть пола, ближайшую к номеру 14.

Вы, естественно, предположите, что под ним обнаружился скелет – к примеру, магистра Николаса Франкена. Однако это не так. Между балками, на которых держался пол, они нашли маленькую медную шкатулку. Внутри лежал аккуратно сложенный лист пергамента с начертанными на нем примерно двадцатью строками. И Андерсона, и Йенсена (который, как выяснилось, увлекался палеографией), весьма взбудоражила эта находка, обещавшая дать ключ к разгадке необычайных явлений, которым они стали свидетелями.

В моем владении имеется экземпляр одного астрологического трактата, правда я его до сих пор так и не прочел. Фронтисписом ему служит ксилогравюра Ханса Зебальда Бехама, на которой изображена группа мудрецов, сидящих вокруг стола. По этой детали знатоки, быть может, сумеют опознать книгу. Сам я не могу вспомнить ее названия, а под рукой у меня ее сейчас нет; однако форзацы этого издания покрыты письменами, и за десять лет владения им мне так и не удалось определить, с какой стороны их следует читать, не говоря уже о том, на каком языке этот текст написан. В схожем положении оказались и Андерсон с Йенсеном после продолжительного изучения документа, найденного в шкатулке.

Посвятив два дня размышлениям, Йенсен, более решительный из двоих, осмелился предположить, что это либо латынь, либо древнедатский.

Андерсон не стал высказывать догадок и охотно передал шкатулку и пергамент Историческому обществу Виборга, дабы их поместили в местный музей.

Я услышал от него всю эту историю несколькими месяцами позже, когда мы с ним сидели в лесу под Упсалой после визита в тамошнюю библиотеку, где со смехом изучили договор, по условиям которого Дэниел Салтениус (впоследствии – преподаватель иврита в Кенигсбергском университете) продал свою душу Сатане. Точнее, смеялся только я. Андерсону это забавным не показалось.

– Глупый юнец! – воскликнул он, имея в виду Салтениуса, который принял это неосмотрительное решение, будучи еще студентом. – Откуда ему понять, с какими силами он забавляется!

Я попытался привести обычные в таких случаях оправдания, но он лишь хмыкнул в ответ. А вечером пересказал мне случай, о котором вы прочли на этих страницах; однако отказался как делать из него какие-либо заключения, так и соглашаться с теми, что сделал за него я.