О том, каким образом в моем владении оказались бумаги, из которых я составил связное повествование, читатель узнает лишь на самой последней странице. Однако мой рассказ необходимо предварить упоминанием о том, в какой форме они ко мне попали.

Итак, они состоят отчасти из собрания заметок для книги путевых очерков вроде тех, что пользовались популярностью в сороковых и пятидесятых годах. Прекрасным образцом этого жанра являются «Записки о пребывании в Ютландии и на датских островах» Хораса Марриета. Речь в таких книгах часто шла о каком-нибудь малоизвестном уголке континента. Иллюстрировались они гравюрами с деревянных или металлических пластин, описывали подробности гостиничного уклада и транспорта, какие мы сегодня ожидаем увидеть в любом толковом путеводителе, а также в изобилии содержали пересказанные беседы с глубокомысленными иностранцами, колоритными трактирщиками и словоохотливыми крестьянами. Одним словом, в них было немало болтовни.

Попавшие ко мне записки, начатые с целью сбора материала для подобной книги, постепенно превратились в отчет об одном-единственном происшествии, и отчет этот продолжался почти до самого кануна его завершения.

Принадлежали они перу некоего мистера Рэксолла. Все мои познания о нем опираются исключительно на информацию, которая содержится в его бумагах; из нее я заключаю, что это мужчина преклонного возраста, достаточно обеспеченный и совершенно одинокий. Судя по всему, постоянного обиталища в Англии он не имел и был завсегдатаем гостиниц и меблированных комнат. Возможно, он и задумывался над тем, чтобы в будущем осесть где-нибудь, но будущее это так и не наступило. Еще я считаю весьма вероятным, что случившийся в начале семидесятых пожар на складе «Пантехникон» уничтожил почти все, что могло бы пролить свет на его прошлое, так как он пару раз упоминает об имуществе, которое там хранилось.

Также из записей мистера Рэксолла становится очевидно, что он ранее уже опубликовал книгу, в которой рассказывал об увеселительной поездке в Бретань. Более ничего я сказать об этом его труде не могу, поскольку тщательные поиски в библиографических списках убедили меня в том, что книга была издана анонимно или же под творческим псевдонимом.

Что касается его личности, некоторое поверхностное суждение о ней сформировать несложно. Он представляется мне человеком умным и образованным. Кажется, его почти включили в члены его колледжа в Оксфорде – Брасеноса, насколько я понял из Оксфордского календаря. Главным пороком Рэксолла была чрезмерная любознательность – пожалуй, в путешественнике ее можно считать приятным недостатком, однако этот путешественник в конце концов дорого за нее заплатил.

Эта, как оказалось, последняя вылазка должна была стать предметом новой книги. Скандинавия – край, почти не известный англичанам сорок лет назад, – показалась ему интересным объектом изучения. Вероятно, он наткнулся на какие-нибудь старые труды по шведской истории или мемуары, и ему пришло в голову, что миру не хватает описания путешествия в Швецию, разбавленного картинами из истории самых древних шведских родов. Поэтому он обзавелся рекомендательными письмами к нескольким полезным людям, живущим в Швеции, и отправился туда в начале лета 1863 года.

О его странствиях по северу говорить нет нужды, как и о нескольких неделях, проведенных в Стокгольме. Достаточно лишь упомянуть, что какой-то местный знаток навел его на след внушительного собрания фамильных бумаг, принадлежащих владельцам древнего поместья в Вестергётланде, и раздобыл для него разрешение их изучить.

Помещичий дом, или херргорд, о котором идет речь, я буду называть Råbäck (звучит приблизительно как «Робек»), хотя на самом деле зовется он иначе. Это один из самых замечательных образчиков подобных сооружений во всей стране, и на гравюре в «Suecia antiqua et moderna» Даленберга, напечатанной в 1694 году, он изображен практически в том же виде, в котором его может наблюдать современный турист. Здание относится к началу семнадцатого столетия и, говоря в общем, весьма походит на английский дом того периода как в плане материалов – красный кирпич с каменной облицовкой, – так и в плане стиля. Построил его отпрыск знатного дома Делагарди, потомкам которого он принадлежит до сих пор. Этим именем я и воспользуюсь, когда появится необходимость их упомянуть.

Они приняли мистера Рэксолла с большой теплотой и любезностью и убедительно просили гостить у них столько, сколько потребуют его изыскания. Однако он, предпочитая оставаться независимым и недостаточно доверяя своим познаниям в разговорном шведском языке, поселился в деревенском трактире, условия в котором нашел вполне удовлетворительными – по крайней мере в летние месяцы. Вследствие этого ему пришлось каждый день совершать недолгую, чуть менее мили длиною, прогулку до помещичьего дома и обратно. Сам дом располагается в парке и обрамлен – или, точнее сказать, зарос – огромными старыми деревьями. Неподалеку раскинулся сад, окруженный стеною, а после – густой лесок, скрывающий от взоров одно из тех маленьких озерец, которыми усыпан весь этот край. Далее, уже у стены поместья, вам нужно преодолеть крутой подъем на взгорье – каменную шишку, слегка прикрытую землею, – и на вершине его вы увидите церковь, окруженную частоколом высоких темных стволов. Английскому глазу ее устройство показалось бы диковинным. Неф и боковые приделы имеют низкий потолок и нашпигованы скамьями и балконами. На западной галерее стоит красивый старый орган – ярко раскрашенный, с серебряными трубами. Некий художник семнадцатого века изобразил на плоском потолке диковинную и жуткую картину Страшного суда, изобилующую грязно-желтыми языками пламени, развалинами городов, пылающими кораблями, вопиющими душами и скалящимися бурыми демонами. С потолка свисают изящные медные хоросы; кафедру проповедника, похожую на кукольный домик, усыпают раскрашенные деревянные херувимы и святые; к аналою прикреплена подставка с тремя песочными часами. Подобное можно увидеть и сегодня во многих шведских церквях, однако эта отличается от прочих одним дополнительным строением. На восточной оконечности северного придела первый хозяин поместья возвел усыпальницу для себя и своей семьи. Это довольно крупное восьмигранное здание, освещенное рядом овальных окон, с куполообразной крышей, на которой возвышается нечто, похожее на тыкву и увенчанное шпилем – излюбленная деталь шведских архитекторов. Крыша покрыта медью и выкрашена черной краской, а стены, как и стены самой церкви, сияют ослепительной белизной. Выйти в усыпальницу из церкви невозможно – но на северной стороне у нее есть собственное крыльцо и портал.

Мимо церкви бежит тропа, ведущая к деревне, и до порога трактира оттуда не больше трех-четырех минут пути.

В первый день своего пребывания в Робеке мистер Рэксолл обнаружил дверь церкви отворенной и сделал те самые заметки о внутреннем убранстве, которые я вкратце пересказал здесь. Однако попасть в усыпальницу ему не удалось. Заглянув в замочную скважину, он разглядел изящные мраморные статуи, медные саркофаги и богатые геральдические украшения, тут же воспылав горячим желанием посвятить должное время их внимательному осмотру.

Бумаги, которые Рэксолл нашел в помещичьем доме, оказались как раз подходящего сорта для задуманной им книги. Там обнаружилась семейная корреспонденция, дневники, а также счетные книги самых первых владельцев поместья, бережно сохраненные и исписанные четким почерком, полные забавных и живописных деталей. Судя по ним, первый представитель рода Делагарди был волевым и деятельным человеком. Вскоре после постройки усадьбы началось неспокойное время, в нескольких ближайших замках случились восстания крестьян, принесшие немалый ущерб. Владелец Робека сыграл ведущую роль в пресечении беспорядков; бумаги упоминали о казнях зачинщиков и обилии суровых наказаний.

Портрет этого человека, Магнуса Делагарди, был одним из самых замечательных полотен в доме, и мистер Рэксолл с большим интересом осмотрел его в конце наполненного трудами дня. Он не дает подробного описания картины, но, насколько мне удалось понять, изображенное на ней лицо впечатлило его скорее своей властностью, чем красотой или благодушием; на самом деле он пишет, что граф Магнус обладал почти невероятным уродством.

В тот день мистер Рэксолл поужинал с владельцами поместья, а к себе отправился поздним вечером, но еще засветло.

«Нужно не забыть, – пишет он, – попросить сторожа, чтобы пустил меня в склеп при церкви. Сам он, вне всякого сомнения, имеет туда доступ – я видел его нынче на крыльце. Как мне показалось, он возился с дверью – то ли запирал, то ли отпирал».

На следующее утро мистер Рэксолл побеседовал с хозяином трактира. Поначалу меня удивило, в каких подробностях он изложил их разговор, но вскоре я осознал, что читаемые мною заметки предназначались, по крайней мере вначале, для книги, которую он намеревался написать, и это должна была быть одна из тех псевдожурналистских вставок, которые вводят в текст повествовательный элемент.

По его словам, он имел целью выяснить, остались ли после графа Магнуса Делагарди какие-нибудь обычаи, порожденные деятельностью этого джентльмена, и популярен ли он среди местных жителей. Как оказалось, всеобщей любовью граф решительно не пользовался. Если арендаторы являлись отрабатывать ренту с опозданием, их пороли на кобыле, хлестали плетьми или клеймили каленым железом во дворе помещичьего дома. Также в народе ходили истории о владельцах усадеб, граничивших с поместьем графа, дома которых таинственным образом сгорали зимними ночами вместе со всеми обитателями. Но больше всего трактирщику запало в память – он возвращался к этой теме несколько раз – то, что граф совершил Черное паломничество и привез с собой обратно что-то… или кого-то.

Естественно, вы, как и мистер Рэксолл, спросите, что именно представляет собой это Черное паломничество. Но ваше любопытство по этому поводу пока что придется оставить неутоленным, как случилось и с ним. Хозяин трактира явно не желал давать на этот вопрос полного ответа – да и вообще никакого ответа – и, когда его кликнули на улицу по какому-то делу, ретировался c заметной прытью, а через несколько минут заглянул обратно в комнату лишь для того, чтобы сказать, мол, его вызывают в Скару и вернется он не раньше вечера.

Так что мистеру Рэксоллу пришлось начать свои дневные труды в поместье немало заинтригованным. Впрочем, бумаги, которыми он в то время занимался, вскоре направили его мысли в другое русло, поскольку ему необходимо было просмотреть переписку Софии Альбертины, жившей в Стокгольме, и ее замужней кузины Ульрики Леоноры, жившей в Робеке, длившуюся с 1705 по 1710 годы. Эти письма оказались исключительно интересными и проливали немало света на культуру Швеции того периода, как может подтвердить любой читавший их полное собрание в публикациях Шведской комиссии по историческим рукописям.

Он управился еще до вечера и, вернув коробки на полку, где они хранились, естественным образом перешел к стоящим по соседству томам, дабы определить, на каком из них ему следует сосредоточиться завтра. Попавшуюся ему полку занимало в основном собрание счетных книг, исписанных почерком первого графа Магнуса. Но, как оказалось, в одной из них содержались вовсе не расходы и доходы, а алхимические и прочие трактаты, записанные другим почерком шестнадцатого века. Мистер Рэксолл, не будучи близко знаком с литературой по алхимии, задействовал немало места, которое можно было сохранить, копируя названия и начальные абзацы этих разнообразных сочинений, среди которых: «Книга Феникса», «Книга тридцати слов», «Книга жабы», «Книга Мириам», «Turba philosophorum»[37] и прочие; а после весьма пространно изъявляет радость от того, что нашел на пустом листе в середине книги текст, написанный рукою самого графа Магнуса и озаглавленный «Liber nigræ peregrinationis»[38]. Он состоял лишь из нескольких строк, однако этого хватало, чтобы заключить: трактирщик тем утром ссылался на поверье, бытовавшее в период жизни графа Магнуса и наверняка им разделяемое. Вот перевод этого текста:

«Кто желает долгой жизни, жаждет обрести верного посланника и увидеть кровь врагов своих, пускай сперва отправится в Хоразин и там вознесет хвалу князю…» Здесь явно что-то стерли, но несколько небрежно, поэтому мистер Рэксолл был почти уверен, что разглядел слово aëris («воздуха»). На этом переписанный текст кончался, а дальше стояла лишь надпись на латыни: «Quære reliqua hujus materiei inter secretiora». (См. окончание среди более личных записей.)

Невозможно отрицать, что эта находка представляет вкусы и верования графа в несколько зловещем свете; однако в глазах мистера Рэксолла, которого отделяли от него почти целых три столетия, мысль о том, что жестокость графа сопровождалась интересом к алхимии и даже к чему-то вроде колдовства, лишь сделала того еще более колоритной фигурой; и когда, после продолжительного изучения его портрета в главном зале, мистер Рэксолл отправился в сторону трактира, его ум был полностью занят графом Магнусом. Он не замечал ровным счетом ничего перед собою, не ощущал запахов вечернего леса, не видел отблесков заходящего солнца на глади озера; и когда вдруг остановился, то с изумлением обнаружил себя у церковных ворот, в каких-то нескольких минутах от ожидавшего в трактире ужина. Его взгляд упал на усыпальницу.

– Ах, – сказал он, – граф Магнус, вот вы где. Как бы мне хотелось повидаться с вами.

«Как и у многих одиночек, – пишет он, – у меня есть привычка разговаривать с самим собою вслух; и, в отличие от некоторых греческих и латинских частиц, я не требую ответа. Вне всякого сомнения – и, пожалуй, в данном случае к счастью, – никакой реакции не последовало и сейчас: только женщина, которая, видно, подметала в церкви, уронила на пол что-то металлическое, испугав меня лязгом. А граф Магнус, полагаю, продолжает крепко спать».

Тем же вечером хозяин трактира, ранее слышавший, как мистер Рэксолл изъявил желание познакомиться c причетником – дьяком, как их называют в Швеции, – местного прихода, представил их друг другу в гостиной трактира. Вскоре они договорились на следующий день посетить усыпальницу Делагарди, после чего завязалась беседа на общие темы.

Мистер Рэксолл, вспомнив, что одной из обязанностей скандинавских дьяков является подготовка к конфирмации, решил освежить свои воспоминания об одном библейском сюжете.

– Не расскажете ли вы мне, – сказал он, – про Хоразин?

Дьяк, казалось, удивился, но с готовностью напомнил ему, что этот город был проклят.

– Наверняка, – продолжал мистер Рэксолл, – он теперь разрушен?

– Полагаю, что так, – ответил священнослужитель. – Я слышал от некоторых старейших священников, что там должен родиться Антихрист. И есть еще истории…

– А! Что же это за истории? – воскликнул мистер Рэксолл.

– Я собирался сказать «истории, которые я позабыл», – ответил дьяк и вскоре после этого откланялся, пожелав им доброй ночи.

Трактирщик теперь остался один на растерзание мистеру Рэксоллу – и тот не был настроен выпускать его из когтей.

– Герр Нильсен, – начал он, – я кое-что выяснил о Черном паломничестве. Лучше уж расскажите мне все, что знаете. Что граф привез с собой оттуда?

Возможно, все шведы, по обыкновению, медлительны в ответах или же именно герр Нильсен обладал такой привычкой, не могу сказать, однако мистер Рэксолл отмечает, что тот глядел на него не меньше минуты, прежде чем промолвить хоть слово. Потом он подошел к своему гостю поближе и с великим усилием начал:

– Мистер Рэксолл, я расскажу вам одну короткую историю и больше ничего – совсем ничего. Когда я закончу, ни о чем меня не спрашивайте. Как-то раз во времена моего деда – девяносто два года назад – двое друзей сказали: «Граф умер, мы его не боимся. Пойдем сегодня ночью охотиться в его лесу», – в том лесу, который тянется по холму, вы его видели за Робеком. Те, кто услышал их речи, сказали: «Нет, не делайте этого. Вы непременно встретите тех, кто не должен ходить по земле. Тех, кто должен покоиться, а не ходить». Но эти люди только посмеялись. Лес не охранялся, потому что никто не хотел там охотиться. Хозяев в поместье не было. Эти двое могли делать что пожелают.

Вот настала ночь, и они отправились в лес. Мой дед сидел здесь, в этой комнате. Было лето, ночи стояли светлые. В открытое окно он видел и слышал, что там делается.

Сидит он, значит, и с ним еще двое-трое людей, и прислушиваются. Поначалу стоит тишина, но вдруг – вы же знаете, как тут далеко, – кто-то кричит, да так, будто из него душу выворачивают. Они все как похватались друг за дружку, так и просидели с три четверти часа. А потом услышали они кого-то еще, только всего сотни за три элей[39]. Он смеялся – и это были не те двое, что пошли охотиться, нет. Все, кто находился в комнате, клялись, что это был вовсе не человеческий смех. А следом хлопнула тяжелая-претяжелая дверь.

Потом, когда стало уже светать, пошли они все к священнику и говорят ему: «Святой отец, надевай свою сутану и воротник, и пойдем хоронить Андерса Бьорнсена и Ханса Торбьорна».

Понимаете, никто не сомневался, что те двое померли. И вот пошли они в лес – мой дед на всю жизнь это запомнил. Говорил, они и сами выглядели как мертвые. Священник тоже был белый от страха. Еще когда они к нему явились, он сказал: «В ночи я слышал крик, а потом смех. И если я их не забуду, то никогда уже не смогу уснуть».

Пошли они, значит, в лес и нашли на опушке этих двоих. Ханс Торбьорн стоял, прислонившись спиной к дереву, и как будто что-то отталкивал руками – что-то, чего на самом деле не было. Он выжил. Они его забрали с собой и поместили в заведение в Нючёпинге, но он там помер раньше, чем наступила зима, так и не перестав до самой смерти отталкивать что-то невидимое. Андерса Бьорнсена они тоже нашли, только мертвого. И вот что я вам скажу про Андерса Бьорнсена: он был при жизни красивый мужик, но теперь лица у него не осталось, потому что плоть словно ссосали с костей. Понимаете вы? Мой дед так и не смог этого забыть. Они его положили на носилки, которые взяли с собой, и накрыли ему голову, и священник пошел вперед; и они принялись, как умели, петь псалмы за упокой. И вот, когда они допевали первый стих, тот человек, что шел в головах носилок, споткнулся и упал; а остальные оглянулись и видят, что тряпица слетела с головы Андерса Бьорнсена и что глаза его глядят вверх, потому как прикрыть их нечему. Не могли они этого снести. Тогда священник набросил на него снова тряпицу и послал за лопатой, и они его прямо там и похоронили.

…На следующий день, как указано в записях, дьяк явился за ним вскоре после завтрака и сопроводил к церкви и усыпальнице. Мистер Рэксолл заметил, что ключ от последней висит на гвозде возле кафедры, и ему пришло в голову, что, поскольку двери церкви чаще всего остаются незапертыми, ему не составит труда нанести второй, менее официальный визит здешним надгробиям, если он обнаружит среди них нечто настолько любопытное, что первоначального осмотра будет недостаточно. Изнутри строение показалось ему весьма впечатляющим. Памятники, по большей части массивные скульптуры XVII и XVIII веков, смотрелись величаво, были выполнены с большой пышностью и изобиловали эпитафиями и геральдическими символами. В центре увенчанного куполом склепа располагались три медных саркофага, покрытых искусно выгравированным узором. Два из них имели, как часто можно увидеть в Дании и Швеции, по большому металлическому кресту на крышке. Третий, судя по всему, принадлежащий графу Магнусу, вместо этого украшало его изображение в полный рост, а по краю шли несколько полос орнамента в том же стиле, изображавшего различные сцены. На одной была битва: пушка в клубах дыма, крепостные стены, отряды копейщиков. На другой – казнь. На третьей – мужчина, со всех ног бегущий среди деревьев: руки вытянуты, волосы развеваются за спиной. Его преследовало диковинное существо; трудно сказать: хотел художник изобразить человека, но не сумел наделить его достаточным сходством или же сознательно придал ему чудовищные черты. Учитывая мастерство, очевидное во всех других деталях изображения, мистер Рэксолл склонялся ко второму предположению. Существо было чрезвычайно низкого роста и по большей части скрыто под накидкой с капюшоном, ниспадающей до самого пола. Единственная часть тела, которая торчала из-под этого покрова, не походила на руку. Мистер Рэксолл сравнивает ее со щупальцем каракатицы и добавляет: «Увидев это, я сказал себе: “Что ж, в этом изображении, которое, очевидно, является некой аллегорией – злой дух, загоняющий человеческую душу, – возможно, и берет начало байка о графе Магнусе и его таинственном спутнике”». Посмотрим-ка, на что похож охотник: без сомнения, то будет демон с охотничьим рогом». Однако вместо этого пугающего образа он увидел лишь подобие человека в длинном плаще; тот стоял на холме, опираясь на трость, и наблюдал за охотой с интересом, который гравировщик попытался выразить в его позе.

Мистер Рэксолл отметил три огромных стальных замка изящной работы, запиравшие саркофаг. Один из них, как он упоминает, был снят и лежал на плитах пола. После этого, не желая более задерживать дьяка и тратить собственное время, отведенное для работы, он отправился в помещичий дом.

«Забавно, – пишет он, – как, следуя знакомой дорогой, можно настолько потеряться в собственных мыслях, что окружающее будто бы совершенно перестает существовать. Сегодня вечером я снова, вовсе не замечая, куда иду (я планировал в одиночку посетить склеп, дабы скопировать эпитафии), вдруг словно пробудился от сна и обнаружил, что (как и в прошлый раз) поворачиваю в церковные ворота. Насколько мне помнится, при этом я напевал что-то вроде: “Вы всё спите, граф Магнус? Или бдите, граф Магнус?” – и еще какие-то слова, которые мне не запомнились. У меня возникло ощущение, что я нес подобную нелепицу довольно долго».

Мистер Рэксолл нашел ключ от усыпальницы там, где и ожидал, и успел переписать большую часть особенно любопытных эпитафий, пока солнечный свет не начал его подводить.

«Я, вероятно, ошибся, – пишет он, – говоря, что с саркофага графа был снят один из замков; теперь я увидел, что их два. Я поднял оба замка и бережно положил на подоконник, но перед тем безуспешно пытался их повесить на место. Оставшийся замок держится крепко, но хотя, насколько я понял, механизм у него пружинный, я не могу понять, как он отпирается. Если бы мне удалось его снять, я почти боюсь, что позволил бы себе вольность открыть саркофаг. Даже удивительно, какой интерес я испытываю к личности этого, увы, свирепого и жуткого старого дворянина».

Следующий день оказался последним днем пребывания мистера Рэксолла в Робеке. Он получил о некоторых своих вложениях вести, из которых следовало, что ему лучше немедля вернуться в Англию; с изучением бумаг почти покончили, а путь предстоял неблизкий, поэтому он решил распрощаться с хозяевами, сделать несколько финальных штрихов в заметках и отправиться в дорогу.

Финальные штрихи и прощания на поверку заняли больше времени, чем он ожидал. Радушные хозяева поместья настояли, чтобы он остался у них отобедать – обедали они в три часа, – и когда мистер Рэксолл наконец вышел за железные ворота Робека, была уже почти половина седьмого. Он смаковал каждый шаг прогулки вдоль озера, зная, что идет этой дорогой в последний раз, решительно настроенный проникнуться настроением этого места и времени. И, добравшись до вершины церковного взгорья, долгое время стоял неподвижно, оглядывая бесконечные просторы ближнего и дальнего лесов, темнеющих под малахитовым небом. Наконец, когда он развернулся, чтобы уйти, его посетила мысль, что следует попрощаться с графом Магнусом и остальными Делагарди. Церковь находилась всего в двадцати ярдах; где висит ключ, он знал. Вскоре Рэксолл уже стоял над массивным медным гробом и, как всегда, разговаривал с собою вслух: «Возможно, в свое время вы были подлецом, Магнус, но мне бы хотелось с вами повидаться или, точнее…»

«В это самое мгновение, – рассказывает он, – я почувствовал, как о мою ногу что-то ударилось. Я торопливо отпрянул, и на плиты пола с лязгом упал третий и последний из замков, запиравших саркофаг. Я наклонился, чтобы его поднять, и – небо свидетель, мои слова правдивы – не успел разогнуться, как услышал скрип металлических петель и отчетливо увидел, как поднимается крышка. Возможно, я поступил как трус, но никакие сокровища не заставили бы меня остаться там более ни единой секунды. Я выскочил за порог этого кошмарного строения быстрее, чем написал – почти так же быстро, как мог бы произнести, – эти слова; и, что пугает меня еще сильнее, не сумел повернуть ключ в замке. Сидя теперь в своем номере и записывая эти факты, я спрашиваю себя (все случилось меньше двадцати минут назад), оборвался ли скрежет металла, и не могу ответить, да или нет. Знаю лишь, что меня напугало нечто еще сверх описанного здесь, но услышал я это или увидел – не могу вспомнить. Что же я натворил?»

Бедняга мистер Рэксолл! Он, как и планировал, отправился в путь на следующий день и благополучно добрался до Англии; и все же, как можно судить по его изменившемуся почерку и бессодержательным, обрывочным заметкам, он уже не был прежним. Одна из нескольких маленьких записных книжек, попавших ко мне вместе с остальными его бумагами, дает если не ключ, то некий намек на то, что ему пришлось испытать. Значительную часть путешествия он проделал на небольшом судне, и я обнаружил не меньше шести мучительных попыток пронумеровать и описать всех попутчиков. Выглядят они примерно таким образом:

«24. Деревенский пастор из Сконе. Простое черное пальто и мягкая черная шляпа.

25. Коммерсант из Стокгольма, едет в Тролльхеттан. Черный плащ, коричневая шляпа.

26. Мужчина в длинном черном плаще и широкополой шляпе, очень старомодных».

Этот пункт подчеркнут, а рядом стоит пометка: «Возможно, это снова номер 13. Лица еще не видел». Проверив номер 13, находим, что под ним указан католический священник в сутане.

Итоговый результат этого подсчета всегда одинаков. В списке фигурируют двадцать восемь человек: один из них всегда мужчина в длинном черном плаще и шляпе с широкими полями, а другой – «некто невысокий в темном плаще с капюшоном». Однако неизменно выходит, что в трапезной появляются только двадцать шесть человек, причем невысокой фигуры среди них нет абсолютно точно, а мужчины в плаще – возможно.

Согласно записям, достигнув Англии, мистер Рэксолл высадился в Харидже и сразу же посчитал необходимым, насколько возможно, отдалиться от кого-то – кого именно, он не уточняет, но кого, очевидно, начал считать своим преследователем или преследователями. Для этой цели он, не доверяя железной дороге, обзавелся одноконным экипажем и отправился по сельской местности в деревню Белшам-Сен-Пол. Стоял августовский вечер, дорогу заливал лунный свет, было около девяти часов. Он уже приближался к месту назначения и сидел прямо, глядя в окно на поля и кусты, проносившиеся мимо. Внезапно впереди показался перекресток, на углу которого недвижно стояли две фигуры, обе в темных плащах. На более высокой красовалась шляпа, на другой – капюшон. Он не успел разглядеть их лиц и не заметил, чтобы они хоть раз пошевелились, однако лошадь, резко отпрянув, ринулась галопом, а мистер Рэксолл в отчаянии вжался в подушку сиденья. Они были ему знакомы.

По приезде в Белшам-Сен-Пол ему удалось найти сносное меблированное жилье, и следующие двадцать четыре часа он прожил в относительном покое. Последние записи его датированы этим днем. Они слишком бессвязны и невразумительны, чтобы приводить их здесь полностью, но суть их вполне ясна: он ожидает, что преследователи нанесут ему визит – как или когда, ему неизвестно, – и беспрестанно восклицает: «Что же я натворил?» и «Неужели нет никакой надежды?». Он понимает, что врачи назовут его сумасшедшим, а в полиции над ним лишь посмеются. Местный священник в отъезде. Что же ему остается, кроме как запереть дверь и взывать к Господу?

В прошлом году жители Белшам-Сен-Пол еще помнили, как однажды августовским вечером, много лет назад, в деревню приехал незнакомый джентльмен, как его нашли мертвым и было велено провести расследование. Присяжные, которым показали тело, лишились чувств – все семеро, – и ни один не соглашался рассказать, что видел; суд вынес вердикт «божья кара», а хозяева дома на той же неделе съехали и покинули здешние края. Но они, насколько мне известно, не знают, проливался ли хоть какой-нибудь свет на эту загадку и возможно ли вообще его пролить. Так случилось, что в прошлом году этот маленький домик перешел ко мне в составе наследства. С самого 1863 года он стоял пустым, и попытки сдавать его показались мне делом бесперспективным, поэтому я распорядился его снести, а бумаги, краткий пересказ которых я привел здесь для вас, обнаружились в забытом шкафчике под окном главной спальни.