15 апреля 190… года

Дорогой сэр!

Совет… Ассоциации уполномочил меня вернуть Вам резюме работы «Истина алхимии», которое Вы любезно предложили прочесть на нашем предстоящем заседании, и сообщить, что Совет не счел возможным включить ее в программу.

18 апреля

Дорогой сэр!

К сожалению, дела не позволяют мне встретиться с Вами для обсуждения предложенной Вами работы. Кроме того, наши правила не позволяют обсуждать этот вопрос с комитетом нашего Совета, как Вы предлагаете. Пожалуйста, примите мои заверения в том, что Ваше резюме было самым тщательным образом рассмотрено и что его отклонили только после того, как оно было представлено на суд самого компетентного авторитета в этой области. Никакие личные отношения (вряд ли есть необходимость это добавлять) не могли оказать ни малейшего влияния на решение нашего Совета.

20 апреля

Секретарь… Ассоциации почтительно извещает Вас, что он не может сообщить имя лица или лиц, которым было передано резюме работы мистера Карсвелла, а также ставит Вас в известность, что не сможет отвечать на дальнейшие письма, касающиеся этого вопроса.

– А кто такой этот мистер Карсвелл? – осведомилась супруга секретаря. Она зашла в его контору и (вероятно, без разрешения) взяла со стола последнее письмо, которое только что принесла машинистка.

– Моя дорогая, в настоящее время мистер Карсвелл – очень сердитый человек. Но я мало что о нем знаю – за исключением того, что он очень богат, что его адрес – Лаффорд-Эбби, Уорвикшир, и что он, очевидно, алхимик и хочет поведать нам все об интересующем его предмете. Вот, пожалуй, и все. И мне бы не хотелось встретиться с ним в ближайшую неделю-две. А теперь, если ты готова отправиться в путь, то я тоже готов.

– А чем ты его разозлил? – спросила госпожа секретарша.

– Обычная история, моя дорогая, обычная история. Он прислал резюме работы, которое хотел прочесть на нашем следующем заседании, и мы передали это резюме Эдварду Даннингу. Это чуть ли не единственный человек в Англии, который разбирается в подобных вещах. Он сказал, что работа совершенно безнадежна, и поэтому мы отклонили ее. С тех пор Карсвелл забрасывает меня письмами. В последний раз он пожелал узнать имя человека, которому мы передали его чушь. Ты видела мой ответ. Но ради бога, никому не говори об этом.

– Да, разумеется, мог бы и не предупреждать. Я только надеюсь, что он не узнает, что это был бедный мистер Даннинг.

– Бедный мистер Даннинг? Не понимаю, почему ты так его назвала. Он очень счастливый человек, этот Даннинг. Множество разных хобби, уютный дом и масса свободного времени.

– Я только имела в виду, что мне было бы его жаль, если бы этот человек узнал его имя и стал ему докучать.

– О да! Полагаю, тогда он действительно был бы бедным мистером Даннингом.

Секретарь с супругой были приглашены в тот день на ленч к своим друзьям, у которых был дом в Уорвикшире. Госпожа секретарша заранее решила осторожно расспросить их о мистере Карсвелле. Но ей даже не пришлось самой затрагивать эту тему, так как всего через несколько минут хозяйка дома сказала мужу:

– Сегодня утром я видела аббата из Лаффорда.

Ее супруг присвистнул.

– В самом деле? С чего это он вдруг приехал в город?

– Бог его знает. Он выходил из Британского музея, когда я проезжала мимо.

Вполне естественно, что госпожа секретарша осведомилась, говорит ли хозяйка дома о настоящем аббате.

– О нет, моя дорогая. Это просто наш сосед за городом, который несколько лет назад купил Лаффорд-Эбби[63]. Его фамилия Карсвелл.

– Он ваш друг? – спросило секретарь, незаметно подмигнув своей жене.

Этот вопрос вызвал бурный поток слов. О мистере Карсвелле почти ничего не знали. Его слуги в высшей степени неприятны; он изобрел для себя какую-то новую религию и практикует неведомые мерзкие ритуалы; он очень обидчив и никогда никого не прощает; у него отвратительное лицо (леди настаивала на этом, хотя ее муж слабо возражал); он никогда не совершил ни одного доброго поступка и всегда действует во вред ближнему.

– Но будь же справедлива к этому бедняге, дорогая! – прервал ее муж. – Ты забыла о развлечении, которое он организовал для школьников.

– Разве такое забудешь! Но я рада, что ты об этом упомянул: этот случай дает представление о мистере Карсвелле. Вот послушай, Флоренс. Когда наш очаровательный сосед поселился в Лаффорде, то в первую же зиму написал пастору своего прихода (он не наш, но мы его очень хорошо знаем) и предложил показать школьникам какие-то диапозитивы с помощью волшебного фонаря. Сказал, что они нового типа и, как он полагает, заинтересуют детей. Священник был удивлен, поскольку мистер Карсвелл обычно проявлял неприязнь к детям и постоянно жаловался, что они нарушают границы его владений. Но, конечно, пастор принял его предложение, и дата была назначена. Наш друг тоже отправился к Карсвеллу, чтобы убедиться, что все в порядке. Он сказал, что никогда еще не был так благодарен Богу, как в тот раз: за то, что его собственных детей там не было. Вообще-то они в тот вечер были на детском празднике в нашем доме. Дело в том, что у мистера Карсвелла, несомненно, было намерение до смерти напугать этих бедных деревенских детишек. И я думаю, это удалось бы, если бы ему позволили продолжать. Он начал со сравнительно безобидных сказок – например, о Красной Шапочке. Но даже в этом случае, по словам мистера Фэррера, волк был такой страшный, что несколько младших детей пришлось увести. Мистер Карсвелл начал эту историю, издав звук, похожий на отдаленный вой волка. Это было самым ужасным из всего, что доводилось слышать пастору. Все диапозитивы, рассказывал мистер Фэррер, были очень искусно выполнены и очень реалистичны. Он представить себе не мог, где их раздобыл мистер Карсвелл. Итак, представление продолжалось, и истории становились с каждым разом все страшнее. Дети сидели в мертвой тишине, словно загипнотизированные. Наконец он приступил к показу серии диапозитивов, на которых был изображен маленький мальчик, проходивший вечером через собственный парк мистера Карсвелла – я имею в виду Лаффорд. Все дети в комнате узнали это место. И этого бедного мальчика преследовало и наконец догнало и разорвало на куски ужасное подпрыгивающее создание в белом. Сначала оно пряталось за деревьями, но постепенно его изображение становилось все четче. Мистер Фэррер сказал, что это создание явилось самым жутким кошмаром в его жизни, и для него невыносима мысль о том, как его восприняли дети. Конечно, это было уже слишком. Пастор очень резко заговорил с мистером Карсвеллом и сказал, что это нужно прекратить. Тот ответил только: «О, вы считаете, что пора прекратить наше маленькое представление и отправить их домой, в постель? Очень хорошо!»

И тогда – представьте себе! – он продемонстрировал еще один диапозитив. На нем была изображена масса змей, многоножек и омерзительных созданий с крыльями. Каким-то образом мистеру Карсвеллу удалось создать иллюзию, что они выползают из картинки и разбредаются среди публики. Это сопровождалось сухим шуршащим звуком, от которого дети обезумели и, конечно же, обратились в бегство. Многие из них сильно пострадали, выбираясь из комнаты. Я полагаю, что в ту ночь ни один из них не сомкнул глаз. После этого в деревне начались ужасные волнения. Конечно, матери винили почти во всем бедного мистера Фэррера, а отцы – если бы им удалось войти в ворота, – наверно, перебили бы все окна в Эбби. Итак, вот каков мистер Карсвелл. Он-то и есть «аббат» из Лаффорда, моя дорогая, и можешь себе представить, как мы жаждем его общества.

– Да, я полагаю, у Карсвелла есть все задатки выдающегося преступника, – заметил хозяин дома. – Мне было бы жаль того, кто попал в его черные списки.

– Это тот самый человек – или я его с кем-нибудь путаю? – спросил секретарь, который нахмурил брови, словно пытаясь что-то вспомнить. – Он тот самый человек, который когда-то, лет десять назад, опубликовал «Историю колдовства»?

– Он самый. Ты помнишь рецензии на эту книгу?

– Конечно, помню. И более того, я знаю автора самой язвительной рецензии из всех. Ты тоже его знал: наверно, помнишь Джона Харрингтона. Он учился в Сент-Джонз-колледже в наше время.

– О, очень хорошо помню. Правда, я ничего не слышал о нем после окончания университета – до того дня, когда прочел отчет о дознании по его делу.

– Дознание? – переспросила одна из дам. – Что же с ним случилось?

– Он упал с дерева и сломал себе шею. Но загадка заключалась в том, что побудило его туда забраться. Должен сказать, это была таинственная история. Представьте, как этот человек (вовсе не атлет, не так ли?), за которым не замечалось никаких эксцентричных склонностей, поздно вечером идет домой по сельской дороге. Его там хорошо знали и любили, и вокруг не было никаких бродяг. И вдруг он бросается бежать как безумный, теряет шляпу и трость и, наконец, забирается на дерево, на которое очень трудно залезть. Сухая ветка отламывается, и он падает вместе с ней и ломает себе шею. А когда его находят на следующее утро, на его лице написан невообразимый ужас. Конечно, было совершенно ясно, что его кто-то преследовал. Тогда высказывались предположения о бродячих собаках и о зверях, сбежавших из зверинца. Однако никто так ничего и не понял. Это было в восемьдесят девятом, и, кажется, его брат Генри (которого я также помню по Кембриджу, а ты, вероятно, нет) с тех пор пытается найти объяснение. Разумеется, он утверждает, что тут было преступное намерение. Ну, не знаю. Трудно представить себе, каким образом это произошло.

Через какое-то время разговор вернулся к «Истории колдовства».

– Ты когда-нибудь в нее заглядывал? – спросил хозяин.

– Да, заглядывал, – ответил секретарь. – И даже зашел так далеко, что прочел ее.

– Она действительно настолько плоха, как об этом писали?

– О, с точки зрения стиля и формы совершенно безнадежна. Она заслуживала всех этих разгромных рецензий. Но, кроме того, это была вредная книга. Этот человек верил каждому своему слову, и я уверен, что он практиковал почти все свои рецепты.

– А я только помню рецензию Харрингтона. Должен сказать, что если бы автором был я, она навсегда излечила бы меня от литературных амбиций. Я бы никогда больше не взялся за перо.

– В данном случае реакция была совсем иной. Однако уже половина четвертого, и я должен откланяться.

По пути домой жена секретаря сказала:

– Надеюсь, этот ужасный человек не узнает, что мистер Даннинг имеет какое-то отношение к тому, что его работу отклонили.

– Думаю, это вряд ли произойдет, – ответил секретарь. – Сам Даннинг не станет об этом упоминать, так как подобные дела сугубо конфиденциальны, и по той же причине этого не сделает ни один из нас. Карсвелл не узнает его имя, поскольку Даннинг пока что ничего не опубликовал на эту тему. Единственная опасность заключается в том, что Карсвелл может спросить у сотрудников Британского музея, кто имеет привычку обращаться к рукописям по алхимии. Я же не могу попросить их не упоминать Даннинга, не так ли? Это сразу же заставило бы их заговорить. Будем надеяться, что этого не случится.

Однако Карсвелл был хитрым человеком.

* * *

Будем считать все вышеизложенное прологом. Однажды вечером, на той же неделе, мистер Эдвард Даннинг возвращался из Британского музея, где занимался исследованиями, в комфортабельный дом в пригороде, в котором жил один. Хозяйством в его доме занимались две превосходные женщины, которые давно жили у него. Нам нечего добавить к описанию, которое было дано мистеру Даннингу ранее. Давайте последуем за ним, когда он спокойно едет домой.

Поезд останавливался в двух милях от его дома, а трамвай подвозил Даннинга еще на одну остановку. Трамвайная линия заканчивалась примерно в трехстах ярдах от его парадной двери. Мистер Даннинг уже досыта начитался, да и освещение в трамвае было тусклым, так что он мог только изучать объявления на окнах напротив. Вполне естественно, что он часто изучал объявления в трамваях этой линии и, пожалуй, за исключением блистательного диалога между мистером Лэмплоу[64] и Кингз-колледжем[65] о жаропонижающей соли, ни одно из этих объявлений не давало пищи его воображению. Нет, я ошибся: в дальнем конце вагона было какое-то незнакомое объявление, набранное синими буквами на желтом фоне. Единственное, что смог прочесть мистер Даннинг, – это имя «Джон Харрингтон» и что-то похожее на дату. Это не представляло для него особого интереса, и тем не менее, когда вагон опустел, он из любопытства передвинулся туда, где смог прочесть всё. И был вознагражден за свои усилия: объявление было необычного типа. Вот что в нем говорилось: «Памяти Джона Харрингтона, Ч. О. А.[66], «Лавры», Эшбрук. Умер 18 сентября 1889 года. Было отпущено три месяца».

Трамвай остановился. Мистера Даннинга, который все еще изучал синие буквы на желтом фоне, поторопил кондуктор.

– Прошу прощения, – сказал мистер Даннинг. – Меня заинтересовало это объявление. Оно очень странное, не так ли?

Кондуктор медленно прочитал его.

– Ну и ну! – удивился он. – Я никогда не видел этого объявления. Вот чудеса, не правда ли? Наверно, кто-то тут шутки шутит. – Он взял тряпку и, послюнив ее, протер оконное стекло изнутри, а затем снаружи. – Нет, – сообщил он, вернувшись в вагон, – не стирается. Сдается мне, что оно внутри стекла – можно сказать, в самом веществе. А вы как думаете, сэр?

Мистер Даннинг потер надпись перчаткой и согласился с кондуктором.

– Кто занимается этими объявлениями и дает разрешение помещать их? Было бы хорошо, если бы вы выяснили. Я только спишу эти слова.

В эту минуту до них донесся голос вагоновожатого:

– Что ты там возишься, Джордж? Пора ехать.

– Хорошо, хорошо. На этом конце кое-что есть. Иди сюда и взгляни на это стекло.

– Ну, что не так со стеклом? – спросил вагоновожатый, приближаясь. – А кто такой Харрингтон? Что это такое?

– Я просто спросил, кто отвечает за объявления в ваших вагонах, и сказал, что было бы хорошо навести справки.

– Сэр, этим занимаются в конторе компании. Кажется, там заправляет наш мистер Тиммз. Когда мы закончим сегодня вечером, я переговорю с ним. Может быть, я смогу что-нибудь сказать вам завтра, если поедете этим маршрутом.

Вот и все, что произошло в тот вечер. Мистер Даннинг не поленился найти в справочнике Эшбрук и выяснил, что он находится в Уорвикшире.

На следующий день он снова отправился в город. Утром вагон (это был тот же самый вагон) был переполнен, так что ему не удалось перекинуться словечком с кондуктором. Он лишь убедился, что странного объявления больше нет.

В конце дня к этой истории добавилось еще одно загадочное обстоятельство. Мистер Даннинг не то пропустил трамвай, не то предпочел идти домой пешком. Однако в довольно поздний час, когда он работал в своем кабинете, одна из служанок вошла и доложила, что с ним очень хотят побеседовать два человека с трамвайной линии. Это напомнило ему об объявлении, о котором он почти забыл. Посетителями оказались кондуктор и вагоновожатый. После того как им было предложено подкрепиться, мистер Даннинг осведомился, что сказал об объявлении мистер Тиммз.

– Вот из-за этого самого мы и решились вас побеспокоить, сэр, – ответил кондуктор. – Мистер Тиммз дал нам взбучку и сказал, что такое объявление не присылали, не заказывали и не платили за него. Дескать, мы валяем дурака и отнимаем у него время. «Коли так, – говорю я, – то прошу вас, мистер Тиммз, – говорю я, – пойти и посмотреть самому. Конечно, если его там нет, – говорю я, – вы можете обзывать меня как угодно». – «Ладно, – говорит он, – я схожу». И мы сразу же пошли. Вы же своими глазами видели, сэр, это самое объявление с Харрингтоном: синие буквы на желтом стекле. И я еще сказал, а вы согласились, что оно внутри стекла, потому что, если помните, я стирал его тряпкой.

– Конечно, я очень хорошо помню. И что же?

– Мистер Тиммз забрался в вагон с фонариком – нет, он велел Уильяму держать фонарик снаружи. «Ну, – говорит он, – где же ваше замечательное объявление, о котором мы столько слышали?» – «Вот оно, мистер Тиммз», – говорю я и показываю на то место на стекле. – Тут кондуктор сделал паузу.

– Полагаю, оно исчезло, – предположил мистер Даннинг. – Стекло было разбито.

– И вовсе не разбито. На том месте ничегошеньки не было, ни следа этих букв – помните, синие такие. Я сроду такого не видал. Вот, может, Уильям что скажет.

– А что сказал мистер Тиммз?

– Ну что же, он разошелся вовсю – и то сказать, в своем праве. Но мы тут с Уильямом подумали… мы же видели, как вы списывали – ну, те слова…

– Да, списывал, и у меня есть эти записи. Вы хотели бы, чтобы я лично поговорил с мистером Тиммзом и показал ему записи? И пришли ко мне ради этого?

– Ну вот, что я тебе говорил? – сказал Уильям. – Настоящего джентльмена сразу видать. Так что теперь, Джордж, ты, наверно, признаешь, что я был прав, что привел тебя сюда.

– Очень хорошо, Уильям, очень хорошо. Можно подумать, что меня пришлось тащить за руки и за ноги. Я же не спорил, не так ли? Но мы не должны отнимать у вас время всякой ерундой, сэр. А вот если бы у вас нашлось время заглянуть в контору компании завтра утром и рассказать мистеру Тиммзу о том, что вы видели сами, мы были бы вам премного обязаны. Видите ли, если в конторе заберут себе в голову, что мы видели вещи, которых и в помине нет… Знаете, одно ведет к другому – и где же мы окажемся через двенадцать месяцев? Ну, вы понимаете, что я имею в виду.

В конце концов Джорджа, продолжавшего разглагольствовать, увел из комнаты Уильям.

На следующий день недоверие мистера Тиммза (у которого было шапочное знакомство с мистером Даннингом) сильно поколебалось в результате того, что рассказал ему последний. Вследствие этого Уильям и Джордж не попали в черные списки компании. Однако объяснение так и не было найдено.

Интерес мистера Даннинга к этой истории усилился благодаря инциденту, случившемуся после полудня. Он шел из своего клуба на вокзал, когда заметил человека с кипой листовок (такие раздают прохожим агенты предприимчивых фирм). Этот агент выбрал не слишком людную улицу, и мистер Даннинг не видел, чтобы он отдал хотя бы одну листовку. Но когда к нему приблизился мистер Даннинг, то ему вручили листовку. Когда его руки коснулась рука незнакомца, он испытал неприятное ощущение, так как она была неестественно горячей. Мистер Даннинг оглянулся на этого человека, но впечатление было таким нечетким, что, как бы он ни пытался впоследствии что-нибудь вспомнить, это не удавалось. Он следовал быстрым шагом, на ходу разглядывая эту синюю листовку. Ему бросилось в глаза имя Харрингтона, набранное крупными прописными буквами. Мистер Даннинг остановился в изумлении и стал доставать очки. В следующую минуту какой-то человек, спешивший мимо, выхватил у него из рук листовку, и она безвозвратно исчезла. Мистер Даннинг пробежал несколько шагов назад, но и тот прохожий, и человек с листовками словно растворились в воздухе.

На следующий день, пребывая в легкой задумчивости, мистер Даннинг вошел в Зал редких рукописей Британского музея и заполнил заказы на Харли 3586[67] и еще на несколько томов. Вскоре их принесли, и он положил перед собой тот, который хотел прочесть в первую очередь. В этот момент ему показалось, что кто-то за спиной прошептал его имя. Мистер Даннинг резко обернулся, смахнув при этом на пол свою маленькую папку с листами бумаги. Не увидев никого из знакомых, за исключением дежурного библиотекаря, который кивнул ему, он принялся собирать с пола свои бумаги. Решив, что поднял все, он уже собирался приступить к работе. Но в эту минуту какой-то полный джентльмен за столом позади него, уже собравший свои вещи и готовившийся покинуть зал, тронул его за плечо:

– Можно мне отдать вам это? Я полагаю, это ваше. – И передал ему лист бумаги.

– Да, это мое, благодарю, – ответил мистер Даннинг.

В следующую минуту мужчина вышел из зала. Закончив свою работу, мистер Даннинг побеседовал с дежурным библиотекарем и, воспользовавшись случаем, осведомился, кто такой этот полный джентльмен.

– О, фамилия этого человека Карсвелл, – сказал библиотекарь. – Неделю назад он спросил меня, кто лучший эксперт в области алхимии, и я, конечно, ответил, что вы – единственный в стране. Может быть, мне удастся его догнать: он, несомненно, будет рад с вами познакомиться.

– Боже упаси! – воскликнул мистер Даннинг. – Я ни в коем случае не хочу с ним знакомиться.

– О, конечно! – ответил библиотекарь. – Он нечасто сюда приходит. Полагаю, вы с ним не встретитесь.

По пути домой мистер Даннинг неоднократно признавался себе, что без обычной бодрости предвкушает одинокий вечер. Ему казалось, будто что-то невидимое и неосязаемое встало между ним и его согражданами – можно сказать, завладело им. Ему хотелось бы сесть поближе к своим спутникам в поезде и в трамвае, но, как назло, там почти не было пассажиров. Кондуктор Джордж был задумчив и, очевидно, поглощен подсчетом пассажиров. По прибытии домой мистер Даннинг обнаружил на своем пороге доктора Уотсона, своего врача.

– К сожалению, Даннинг, мне пришлось нарушить ваш домашний уклад. Обе ваши служанки hors de combat[68]. Вообще-то мне пришлось отправить их в частную лечебницу.

– Боже мой! Что случилось?

– Полагаю, это что-то вроде отравления птомаином. Как я вижу, сами вы не пострадали – иначе не разгуливали бы так бодро. Я думаю, они сносно перенесут это.

– О господи! А как вы полагаете, чем они отравились?

– Они сказали, что купили какие-то креветки у уличного торговца в обеденное время. Это странно. Я навел справки, но ни один уличный торговец не заходил в другие дома на этой улице. Какое-то время они пробудут в лечебнице. Я не мог вас известить. В любом случае приходите ко мне сегодня вечером, и мы отобедаем вместе и обсудим, как быть дальше. В восемь часов. И не слишком волнуйтесь.

Таким образом, удалось избежать одинокого вечера – правда, ценой некоторых неудобств и волнений. Мистер Даннинг довольно приятно провел время с доктором (который недавно поселился в их округе) и вернулся в свой опустевший дом около 11:30. Эту ночь он вспоминает с содроганием. Он лежал в постели, и свет был погашен. Размышляя о том, когда завтра утром придет поденщица и успеет ли она подать ему горячую воду, он услышал, как открывается дверь его кабинета. Ошибиться было невозможно. Правда, шагов в коридоре не последовало, но этот звук, несомненно, означал беду. Мистер Даннинг знал наверняка, что в тот вечер запер дверь кабинета после того, как закончил работу и сложил бумаги на письменном столе. Думаю, не мужество, а скорее стыд заставил его выскользнуть в ночной сорочке в коридор и прислушаться, перегнувшись через перила. Свет не был зажжен, и больше не доносилось никаких звуков. И лишь порыв теплого, вернее, горячего воздуха на мгновение коснулся его голых ног. Вернувшись в свою комнату, он решил там запереться. Однако на этом неприятности не кончились. Либо местная компания из соображений экономии решила, что в предрассветные часы не требуется освещение, и прекратила подачу электроэнергии, либо что-то было не в порядке со счетчиком. В результате электричество было отключено. Логично было бы поискать спичку и взглянуть на свои часы, чтобы узнать, сколько времени предстоит провести в тревоге. Но когда мистер Даннинг сунул руку под подушку, то не нашел в этом привычном месте часов. Как он рассказывал впоследствии, он коснулся зубастого рта, окруженного волосами, причем это не был рот человеческого существа. Полагаю, бесполезно гадать, что он сказал или сделал, но в мгновение ока он оказался в комнате для гостей. Заперев дверь, он приложил к ней ухо. Там он и провел остаток этой ужасной ночи, все время ожидая, что кто-нибудь начнет возиться за дверью. Но больше ничего не произошло.

Утром мистер Даннинг, дрожа и все время прислушиваясь, отважился вернуться в свою комнату. К счастью, дверь была открыта и шторы не задернуты (служанки покинули дом, когда было рано их задергивать). В комнате не было никаких следов чьего-либо присутствия. Часы были на обычном месте, ничего не переставлено – только дверь платяного шкафа была, по обыкновению, открыта. Звонок в дверь черного хода возвестил о прибытии поденщицы. Это настолько подбодрило мистера Даннинга, что, впустив ее, он продолжил поиски в других частях дома. Однако они также оказались бесплодными.

День, начавшийся таким образом, был довольно мрачным. Мистер Даннинг не решился отправиться в Британский музей, поскольку, несмотря на заверения библиотекаря, там мог оказаться Карсвелл. Даннинг чувствовал, что сейчас не в состоянии общаться с незнакомцем, который, вероятно, враждебно настроен. Собственный дом внушал ему отвращение, и не хотелось злоупотреблять гостеприимством доктора. Он нанес визит в частную лечебницу, где его слегка подбодрили хорошие новости о состоянии экономки и горничной. Когда пришло время ленча, он направился в свой клуб, где, к своей радости, увидел секретаря Ассоциации. За ленчем мистер Даннинг рассказал своему другу о наиболее существенных из своих бед, но не смог заставить себя заговорить о том, что особенно его удручало.

– Мой бедный дорогой друг, – сказал секретарь, – какое невезение! Послушайте, мы в доме совершенно одни, и вы должны погостить у нас. Нет, никакие отказы не принимаются! Присылайте свои вещи сегодня же днем.

Даннинг не смог устоять перед этим приглашением: часы быстро пролетали, и он с ужасом думал о том, что ждет его ночью. Очень обрадованный, он поспешил домой укладывать вещи.

Друзья Даннинга были поражены его несчастным видом и сделали все, что в их силах, чтобы поднять его дух. Отчасти это им удалось, но когда двое мужчин позже курили наедине, Даннинг снова поскучнел. И вдруг он сказал:

– Хейтон, мне кажется, этот алхимик знает, что это из-за меня отклонили его доклад.

Хейтон присвистнул.

– Что заставляет вас так думать? – осведомился он.

Даннинг рассказал о своем разговоре с сотрудником музея, и Хейтон не мог не согласиться, что эта догадка вполне правдоподобна.

– Правда, меня это не особенно волнует, – продолжил Даннинг. – И тем не менее было бы неприятно с ним встретиться. Я полагаю, что он раздражителен.

Они снова умолкли. Хейтона все больше удручало уныние, написанное на лице Даннинга. Решившись наконец, секретарь спросил напрямик, не тревожит ли его что-то серьезное. Даннинг издал возглас облегчения.

– Мне так хотелось снять камень с души, – сказал он. – Вы что-нибудь знаете о человеке по имени Джон Харрингтон?

Хейтон был так изумлен, что спросил лишь, почему это интересует Даннинга. И тогда тот изложил всю историю, рассказав о том, что с ним случилось в трамвае, в его собственном доме и на улице. Он признался, что доведен до отчаяния. А закончил он тем же вопросом, с которого начал. Хейтон растерялся, не зная, как ответить. Возможно, следовало рассказать о том, как умер Харрингтон, но Даннинг был в нервозном состоянии, а эта история была слишком мрачной. Кроме того, ему пришло в голову, что Карсвелл может быть связующим звеном между этими двумя случаями. Человеку с научным складом ума трудно было допустить такое, но на помощь пришло слово «гипноз». В конце концов Хейтон решил пока что дать осторожный ответ и обсудить ситуацию с женой. Итак, он сказал, что знал Харрингтона в Кембридже и что тот, кажется, умер в 1889 году. Затем секретарь добавил кое-какие сведения об этом человеке и его опубликованных работах. Когда он обсуждал этот вопрос с миссис Хейтон, она сразу же пришла к выводу, который уже смутно маячил перед ним. Именно она напомнила ему о брате покойного, Генри Харрингтоне, и предложила связаться с ним через друзей, у которых они были в гостях накануне.

– Он может оказаться безнадежным чудаком, – возразил Хейтон.

– Об этом можно спросить у Беннетов, которые его знали, – ответила миссис Хейтон и на следующий же день повидалась с Беннетами.

Нет необходимости уточнять, какие шаги были предприняты, чтобы свести Харрингтона и Даннинга.

Однако беседу, которая состоялась между ними, следует привести полностью. Даннинг рассказал Харрингтону о том, какими странными путями дошло до него имя покойного. Кроме того, он поведал кое-что из своих собственных приключений, последовавших за этим. Затем он осведомился, не желает ли Харрингтон поделиться воспоминаниями о каких-нибудь обстоятельствах, связанных со смертью его брата. Можно представить себе, как удивило Харрингтона услышанное! Но он охотно выполнил просьбу собеседника.

– Время от времени, – начал он, – Джон, несомненно, пребывал в весьма странном состоянии. Это было за несколько недель до катастрофы, хотя и не непосредственно перед нею. Проявлялось это по-разному. Брат был одержим идеей, что его преследуют. Вне всякого сомнения, он был впечатлительным человеком, но прежде у него никогда не было подобных фантазий. Я не могу отказаться от мысли, что тут действовала чья-то злая воля. То, что вы рассказали, очень напоминает мне случившееся с братом. Вы не думаете, что здесь есть какое-то связующее звено?

– Я смутно представляю себе только одно такое звено. Мне сказали, что незадолго до своей смерти ваш брат написал очень резкую рецензию на одну книгу. А мне совсем недавно случилось перейти дорогу человеку, который написал эту книгу.

– Только не говорите мне, что имя этого человека Карсвелл!

– Почему же? Именно так его зовут.

Генри Харрингтон откинулся на спинку кресла.

– Это решает дело. Теперь я должен изложить остальное. На основании некоторых слов Джона я считаю, что он начал верить – правда, весьма неохотно, – что за его бедами стоит Карсвелл. Мне хочется рассказать вам о случае, который, по-моему, имеет отношение к ситуации. Мой брат был настоящим меломаном и часто ездил на концерты в город. За три месяца до своей смерти он, вернувшись с концерта, показал мне программку – он всегда их хранил. «Я чуть не лишился ее, – сказал он. – Полагаю, я ее уронил. Когда я искал программку под своим креслом и в карманах, мой сосед предложил мне свою. Он сказал, что она ему больше не нужна, и сразу же после этого ушел. Я не знаю, кто он такой. Это был полный, чисто выбритый мужчина. Мне было бы жаль, если бы я остался без программки. Конечно, я мог бы купить другую, но эта досталась даром». В другой раз брат сказал мне, что чувствовал себя очень неуютно по пути в отель, а также в течение ночи. Теперь, обдумывая все это, я составил полную картину. Вскоре после того случая брат разбирал свои программки, раскладывая их по порядку, чтобы отдать переплести. И в той самой программке (между прочим, я едва на нее взглянул) он нашел листок бумаги, на котором красными и черными чернилами были очень аккуратно написаны какие-то странные буквы. Мне показалось, что это скорее похоже на руны. «Наверно, это принадлежит моему толстому соседу, – предположил Джон. – Надо бы ему вернуть. Кто-то явно потратил много труда, чтобы это переписать. Как же мне найти его адрес?» Обсудив этот вопрос, мы решили, что не стоит давать объявление в газете: лучше мой брат отыщет этого человека на следующем концерте, на который он собирался скоро пойти. Этот лист бумаги лежал на книге. Мы сидели у камина, так как летний вечер был холодным и ветреным. По-видимому, распахнулась дверь, хотя я этого и не заметил. Во всяком случае, внезапное дуновение теплого воздуха подхватило листок и унесло прямо в огонь. Это была легкая, тонкая бумага, и она сразу же вспыхнула и сгорела, а пепел унесло в дымоход. «Ну что же, – сказал я, – теперь ты не сможешь ее вернуть». С минуту помолчав, брат довольно сердито проворчал: «Да, не смогу. Но я не понимаю, зачем ты без конца твердишь об этом?» Я возразил, что упомянул об этом не более одного раза. «Не более четырех раз, хочешь ты сказать» – вот и все, что он ответил. Почему-то я помню все это очень отчетливо. А теперь перехожу к главному. Не знаю, попадалась ли вам та книга Карсвелла, на которую написал рецензию мой несчастный брат. Думаю, вряд ли. Но я заглядывал в нее, и до его смерти, и после. Первый раз это было, когда мы с братом веселились, высмеивая ее. В ней совершенно отсутствовал стиль, и она вызвала бы отвращение у любого выпускника Оксфордского университета. Этот человек всеяден: его книга была смесью классических мифов, историй из «Золотой легенды»[69] и рассказов о жестоких современных обычаях. Несомненно, все это небезынтересно, если знаешь, как использовать этот материал, – но Карсвелл не знал. Он не видел никакой разницы между «Золотой легендой» и «Золотой ветвью»[70] и свято верил каждому слову в этих произведениях. Короче говоря, это была жалкая и весьма неудачная проба пера. После несчастья с Джоном я снова просмотрел эту книгу, и на этот раз она произвела на меня иное впечатление. Как я уже говорил, я подозревал, что на моего брата воздействовала злая воля Карсвелла и что последний каким-то образом несет ответственность за случившееся. Теперь его книга показалась мне весьма зловещей. Особенно меня поразила одна глава, в которой говорилось о «подбрасывании рун» людям с целью добиться их привязанности либо убрать с дороги. Пожалуй, вторая цель была для автора предпочтительнее. Судя по тому, как об этом рассказывал Карсвелл, он действительно разбирается в подобных вещах. Сейчас нет времени входить в детали, однако на основании полученной информации я абсолютно уверен, что тем услужливым человеком на концерте был Карсвелл. Я подозреваю, что тот лист бумаги был очень важен. И я считаю, что если бы моему брату удалось его вернуть, он был бы сейчас жив. Можете ли вы что-нибудь добавить в свете того, что я рассказал?

В ответ Даннинг поведал об эпизоде в Зале редких рукописей Британского музея.

– Значит, он действительно вручил вам какие-то бумаги. Вы их изучили? Нет? Тогда, с вашего позволения, мы должны немедленно на них взглянуть, и очень внимательно.

Они отправились в дом Даннинга, по-прежнему пустовавший, поскольку обе служанки были еще не в состоянии приступить к работе. Папка Даннинга для бумаг пылилась на письменном столе. В ней хранились маленькие листочки чистой бумаги, которые он использовал для записей. Когда он открыл ее, оттуда вылетела полоска тонкой легкой бумаги и с неестественной быстротой начала кружиться по комнате. Окно было открыто, но Харрингтон захлопнул его как раз вовремя и поймал листок.

– Так я и думал, – сказал он. – Возможно, такой же листок дали и моему брату. Вам нужно быть начеку, Даннинг: это может означать что-то весьма серьезное для вас.

Затем последовало длительное совещание, и листок был тщательно исследован. Как и сказал Харрингтон, буквы, написанные на ней, походили на руны. Ни одному из них не удалось расшифровать написанное, и оба не решились скопировать эти буквы из страха увековечить зло, которое могло в них скрываться. В общем, они так и не смогли (я слегка забегаю вперед) понять смысл этого любопытного послания. И Даннинг, и Харрингтон были твердо убеждены, что оно обладает свойством навязывать их владельцам весьма неприятную компанию. Они решили, что эту бумагу следует вернуть тому, кто ее дал, причем единственный надежный способ – сделать это лично. А поскольку Карсвелл знает Даннинга в лицо, последнему необходимо изменить свою внешность, сбрив бороду. Но не может ли удар обрушиться еще раньше? Харрингтон считал, что можно определить, когда это произойдет. Он знал дату концерта, на котором его брату вручили «черную метку»: это было 18 июня. Смерть последовала 18 сентября. Даннинг вспомнил, что в объявлении на окне трамвая были упомянуты три месяца.

– Возможно, – добавил он с безрадостным смешком, – мне тоже придется оплатить счет через три месяца. Пожалуй, я могу установить дату с помощью моего дневника. Так, происшествие в Музее имело место двадцать третьего апреля… Таким образом, у нас получается двадцать третье июля. И теперь мне крайне важно узнать всё о злоключениях вашего брата в его последние недели. Конечно, если вам не слишком трудно говорить об этом.

– Разумеется, я расскажу. Итак, больше всего его мучило ощущение, что за ним наблюдают, когда он один. Спустя какое-то время я стал спать у него в комнате, и ему стало лучше. Но он все еще много говорил во сне. О чем? Пожалуй, лучше не останавливаться на этом – по крайней мере, пока это дело не будет улажено. Но вот что я могу вам сказать: в течение последних недель ему пришли по почте две посылки. Обе были с лондонским почтовым штемпелем, адрес напечатан на машинке. В одной была гравюра Бевика[71], небрежно вырванная из книги. Там была изображена залитая лунным светом дорога, по которой идет человек, преследуемый ужасным демоном. Под рисунком были написаны строки из «Старого моряка»[72] (как я полагаю, гравюра их иллюстрировала) о том, кто, оглянувшись однажды,

В другой посылке был календарь – из тех, что часто присылают торговцы. Мой брат не обратил на него внимания, но после его смерти я взглянул на этот календарь и обнаружил, что из него вырваны все страницы после восемнадцатого сентября. Вас может удивить, что брат вышел из дома один в тот вечер, когда был убит. Но дело в том, что в течение последних десяти дней его совершенно покинуло ощущение, будто за ним наблюдают и преследуют.

…Наконец совещание закончилось, и вот каков был итог. Харрингтон, который был знаком с одним из соседей Карсвелла, будет из его дома следить за передвижениями последнего. Что касается Даннинга, то он должен держать под рукой бумагу с рунами и быть готовым в любой момент встретиться с Карсвеллом.

На этом они и расстались. Следующие недели, несомненно, были тяжким испытанием для нервов Даннинга. Неосязаемый барьер, который, казалось, вырос вокруг него в тот день, когда он получил бумагу, постепенно превратился в тягостную тьму, отрезавшую ему все пути к бегству. Рядом не было никого, кто помог бы ему, а сам он лишился всяческой инициативы. С неописуемой тревогой ждал он сигнала от Харрингтона. Таким образом прошли май, июнь и начало июля, но все это время Карсвелл безвылазно оставался в Лаффорде.

Наконец, менее чем за неделю до даты, которую Даннинг привык считать концом своего земного существования, пришла телеграмма: «Отправляется поездом с вокзала Виктория в четверг вечером. Не опоздайте. Я приду к вам сегодня вечером. Харрингтон».

Харрингтон явился вечером, как и обещал, и они составили план. Поезд, согласованный с пароходным расписанием, отбывал с вокзала Виктория в девять. Его последней остановкой перед Дувром был Кройдон-Уэст. Харрингтон отыщет Карсвелла на вокзале Виктория, а в Кройдоне будет высматривать Даннинга. В случае необходимости он окликнет его, назвав вымышленным именем. У Даннинга, изменившего свою внешность, не должно быть ни ярлыка, ни инициалов на ручном багаже, и, конечно, он должен иметь при себе листок с рунами.

Думаю, нет необходимости описывать волнение Даннинга, когда он ждал на платформе в Кройдоне. Ощущение опасности, преследовавшее его в течение последних дней, еще усилилось оттого, что туча вокруг него явно рассеялась. Однако это было зловещим признаком. Если сейчас Карсвелл от него ускользнет, не останется никакой надежды. А так много шансов, что это может произойти! Слухи о путешествии вполне могли быть уловкой. Двадцать минут, в течение которых Даннинг разгуливал по платформе, изводя всех носильщиков расспросами о поезде, согласованном с пароходным расписанием, были невыносимы. Наконец этот поезд прибыл, и у окна был Харрингтон. Разумеется, важно было не подать виду, что они узнали друг друга. Даннинг вошел в вагон с дальнего конца и очень медленно направился к купе, в котором находились Харрингтон и Карсвелл. Его порадовало, что поезд не переполнен.

Карсвелл был настороже, но, судя по всему, не узнал Даннинга. Усевшись напротив Карсвелла, но чуть наискосок, Даннинг пытался придумать, как передать бумагу. Сначала мысли путались, но потом ему удалось взять себя в руки. На сиденье напротив Карсвелла, рядом с Даннингом, были сложены пальто и пледы Карсвелла. Не имело никакого смысла засовывать в них бумагу. Нет, он, Даннинг, не будет в безопасности, пока каким-то образом не передаст ее из рук в руки. Еще там был открытый ручной чемоданчик с бумагами. Может быть, спрятать его и дождаться, чтобы Карсвелл сошел с поезда без этого чемоданчика? А потом якобы найти и отдать ему? Такой план казался наилучшим. О, если б только можно было посоветоваться с Харрингтоном! Проходили минуты, и Карсвелл время от времени вставал и выходил в коридор. Во второй раз Даннинг уже собрался сбросить чемоданчик с сиденья, но поймал предостерегающий взгляд Харрингтона. Карсвелл наблюдал из коридора: вероятно, хотел посмотреть, не узнают ли двое мужчин друг друга. Он вернулся, но ему не сиделось на месте из-за охватившего его беспокойства. Когда он поднялся в третий раз, забрезжила надежда, так как что-то почти бесшумно упало с его сиденья на пол. Карсвелл снова вышел и на этот раз удалился от окна, через которое можно было заглянуть в купе из коридора. Подняв упавшую вещь, Даннинг увидел, что у него в руках ключ к спасению. Это был футляр Кука[73] для билетов. В таких футлярах есть кармашек внутри, и не прошло и нескольких секунд, как в нем оказалась пресловутая бумага. Харрингтон в это время стоял на страже в дверях, возясь со шторами. Все было сделано, и сделано вовремя, так как поезд замедлил ход, приближаясь к Дувру.

Минутой позже Карсвелл вошел в купе. Даннинг, которому чудом удалось подавить дрожь в голосе, подал ему футляр для билетов со словами:

– Вы позволите отдать вам это, сэр? Я полагаю, это ваше.

Взглянув на билет внутри, Карсвелл ответил:

– Да, мое. Весьма вам признателен, сэр.

И он положил футляр в нагрудный карман.

Минуты, остававшиеся до прибытия, были исполнены невыносимой тревоги, поскольку оба опасались, как бы листок не был обнаружен преждевременно. И вдруг они заметили, что в купе потемнело и стало теплее, а Карсвелл встревожен и подавлен. Он придвинул к себе ворох пальто и пледов, затем отодвинул и, выпрямившись на сиденье, взглянул на своих попутчиков с беспокойством. Очень взволнованные, они принялись собирать свои вещи. Но когда им показалось, что Карсвелл хочет заговорить, поезд остановился. Они прибыли в Дувр. Вполне естественно, что, поскольку до пирса оставалось совсем немного, оба вышли в коридор.

Они спустились на пирс, но в поезде было так мало народу, что платформа была почти пустой. Поэтому им пришлось выждать, пока Карсвелл пройдет вперед вместе с носильщиком, направляясь к пароходу. Только тогда они отважились пожать друг другу руки и обменяться поздравлениями. У Даннинга была столь сильная реакция, что он чуть не потерял сознание. Ему пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть, тогда как Харрингтон прошел немного вперед. Оттуда ему был виден трап парохода, к которому как раз приблизился Карсвелл. Человек, стоявший у самого верха трапа, проверил его билет, и Карсвелл, нагруженный пледами и пальто, спустился на палубу. Но вдруг контролер крикнул ему вдогонку:

– Прошу прощения, сэр, а другой джентльмен предъявил свой билет?

– Какого черта вы имеете в виду? Какой еще другой джентльмен? – огрызнулся Карсвелл с палубы. Контролер наклонился и посмотрел на него.

– Черт? Ну, не знаю, – пробормотал он про себя, затем вымолвил вслух: – Я ошибся, сэр. Наверно, это ваши пледы! Прошу прощения. – Затем он обратился к своему помощнику: – С ним никак собака? Чудно как-то: я мог бы поклясться, что он не один. Да ладно, в любом случае пусть с этим разбираются на борту. Пароход сейчас отойдет. Еще неделя – и у нас будут пассажиры, отправляющиеся на каникулы.

Еще пять минут – и остались только огни парохода, которые становились все меньше, длинная линия фонарей Дувра, ночной бриз и луна.

Даннинг с Харрингтоном долго сидели в своем номере «Лорда канцлера». Хотя основная причина тревог была устранена, их одолевали сильные сомнения. Правы ли они были, посылая человека на верную смерть? Возможно, следовало хотя бы предупредить его?

– Нет, – сказал Харрингтон. – Если он убийца, каковым я его считаю, то мы лишь восстановили справедливость. И все же, если вы считаете, что лучше бы… Но каким образом и где мы можем его предупредить?

– У него билет только до Абвиля, – ответил Даннинг. – Я сам видел. Если бы я послал в указанные в путеводителе отели телеграмму: «Проверьте свой футляр для билетов, Даннинг», мне стало бы гораздо легче. Сегодня двадцать первое – значит, у него есть один день. Но я боюсь, что он бесследно исчез.

Итак, в конторе отеля были оставлены телеграммы.

Неясно, достигли ли они своего назначения, а если достигли, то был ли понят их смысл. Вот единственное, что известно: днем 23-го какой-то английский путешественник, осматривавший фасад церкви Святого Вульфрама в Абвиле, был убит камнем, упавшим ему на голову с лесов, воздвигнутых вокруг северо-западной башни. Было убедительно доказано, что в тот момент на лесах не было ни одного рабочего. При путешественнике имелись документы, благодаря которым было установлено, что это мистер Карсвелл.

Нужно добавить лишь одну деталь. На распродаже имущества Карсвелла Харрингтон приобрел альбом Бевика. Как он и ожидал, оттуда была вырвана страница с гравюрой, на которой были изображены путник и демон. По прошествии достаточного срока Харрингтон попытался поведать Даннингу кое-что из того, что говорил во сне его брат, но Даннинг вскоре его прервал.