Мистер и миссис Анструзер сидели за завтраком в маленькой гостиной Уэстфилд-Холла, графство Эссекс. Они обсуждали планы на день.

– Я думаю, Джордж, – сказала миссис Анструзер, – что тебе бы лучше сесть в автомобиль и отправиться в Мэлдон. Я хочу, чтобы ты взглянул на те вязаные вещи, о которых я говорила: они бы подошли для моего киоска на благотворительном базаре.

– О, хорошо, Мэри. Если ты хочешь, я, конечно, это сделаю. Но я договорился с Джеффри Уильямсоном сыграть партию в гольф сегодня утром. Ведь базар будет только в четверг на следующей неделе, на так ли?

– Ну и что, Джордж? Мне кажется, ты мог бы сообразить, что если я не приобрету в Мэлдоне то, что нужно, придется писать в разные магазины в городе. А они непременно пришлют в первый раз что-нибудь совершенно не подходящее по цене или качеству. Если ты действительно договорился с мистером Уильямсоном, то тебе бы лучше не отменять вашу встречу. Но должна сказать, что ты мог бы известить меня заранее.

– О, нет, нет, на самом деле мы договорились не окончательно. Разумеется, я съезжу. А чем займешься ты?

– Когда я налажу работу в доме, то займусь своим новым розовым садом. Между прочим, мне бы хотелось, чтобы перед твоим отъездом в Мэлдон вы с Коллинзом взглянули на то место, где я решила разбить сад. Ты, конечно, знаешь, где это.

– Я не вполне уверен, Мэри. Это в верхнем конце – с той стороны, где деревня?

– О господи, конечно нет! Мой дорогой Джордж, я полагала, что совершенно ясно выразилась. Нет, это маленькая поляна рядом с аллеей, обсаженной кустами, – с той стороны, где церковь.

– Ах да, мы еще предположили, что, наверно, на этом месте когда-то была беседка: там старая скамья и столбы. Но ты полагаешь, что там достаточно солнца?

– Мой дорогой Джордж, не подозревай меня в полном отсутствии здравого смысла и не приписывай мне твои идеи насчет беседок. Там будет много солнца, когда мы избавимся от нескольких кустов самшита. Я знаю, что именно ты собираешься сказать, и у меня тоже нет никакого желания оголять тот участок. Единственное, чего я хочу, – это чтобы Коллинз убрал старые скамьи, столбы и все прочее, прежде чем я приду туда через час. И я надеюсь, что тебе удастся выехать довольно скоро. После ленча я собираюсь продолжить писать свой эскиз церкви. И если тебе угодно, можешь тогда отправляться на поле для гольфа или…

– О, это хорошая идея, очень хорошая! Да, ты заканчивай свой эскиз, Мэри, а я с удовольствием сыграю партию.

– Я хотела сказать, что ты мог бы навестить епископа. Но я полагаю, что мне нет вообще никакого смысла что-либо предлагать. А теперь собирайся, а то пройдет впустую все утро.

Лицо мистера Анструзера слегка вытянулось, но затем, справившись с разочарованием, он поспешно вышел из комнаты. Вскоре стало слышно, как он отдает приказания в коридоре. Миссис Анструзер, величественная дама лет пятидесяти, просмотрев утреннюю почту, занялась домашними делами.

Через несколько минут мистер Анструзер обнаружил Коллинза в оранжерее, и они отправились туда, где предполагалось разбить розовый сад. Я не особенно сведущ насчет наиболее благоприятных условий для этих растений, однако мне кажется, что, хотя миссис Анструзер и называла себя опытным садоводом, она неудачно выбрала место. Это была маленькая сырая поляна, с одной стороны граничившая с аллеей, а с другой – с густыми зарослями самшита, лавров и других вечнозеленых растений. В середине поляны виднелись остатки грубых скамей и старый дубовый столб – они-то и навели мистера Анструзера на мысль, что когда-то здесь стояла беседка.

Коллинз явно не был посвящен в намерения своей хозяйки относительно этого участка, а когда узнал о них от мистера Анструзера, то не выказал энтузиазма.

– Конечно, я мог бы убрать эти скамейки, – сказал он. – Не больно они красят это место, мистер Анструзер, да к тому же сгнили. Взгляните-ка сюда, сэр. – С этими словами он отломил от скамьи большой кусок. – Напрочь сгнили. Да, конечно, мы мигом их уберем.

– И столб, – заметил мистер Анструзер. – Его тоже нужно убрать.

Коллинз подошел и обеими руками потряс столб, затем потер подбородок.

– Он твердо сидит в земле, этот столб, – заявил он. – Он тут уже много лет, мистер Анструзер. Сомневаюсь я, что с ним удастся справиться так же шустро, как со скамьями.

– Но ваша хозяйка распорядилась, чтобы его убрали в течение часа, – сказал мистер Анструзер.

Коллинз улыбнулся и медленно покачал головой.

– Вы уж меня извините, сэр, но потрогайте его сами. Нет, сэр, выше головы не прыгнешь, не правда ли, сэр? Я мог бы справиться с этим столбом часам этак к пяти, сэр. Но придется много копать. Видите ли, сэр, тут нужно, так сказать, разрыхлить землю вокруг столба, а нам с мальчишкой понадобится на это время. Но что до этих скамеек, – продолжил Коллинз с достоинством, словно эта часть плана была его личной заслугой, – так я могу их убрать меньше чем за час, с вашего позволения. Только…

– Что «только», Коллинз?

– Ну, я не стану идти против приказов – как и вы сами, сэр. – Он тут же поспешно добавил: – Или кто другой. Но вы уж извините меня, сэр, а я бы нипочем не выбрал такое место для розового сада. Вы только взгляните на этот самшит и лавры! Они же заслоняют свет…

– Ах да. Но мы, конечно, должны избавиться от некоторых из них.

– Вот как? Избавиться от них! Да, конечно. Но знаете, мистер Анструзер…

– Извините, Коллинз, мне пора ехать. Я слышу, автомобиль уже у дверей. Ваша хозяйка объяснит, чего именно хочет. Так, значит, я скажу ей, что вы сможете сразу же убрать скамьи, а столб несколько позже. До свидания.

Коллинз остался стоять, потирая подбородок. Миссис Анструзер приняла доклад без восторга, но не стала настаивать на изменении плана.

К четырем часам дня она отпустила мужа играть в гольф, разобралась с Коллинзом и с обязанностями по дому и отослала складной стул и зонтик на то место у кустарников, где писала церковь. Она как раз занялась своим эскизом церкви, когда по тропинке к ней прибежала горничная, чтобы доложить о визите мисс Уилкинс.

Мисс Уилкинс была одним из немногих оставшихся членов семьи, у которой Анструзеры несколько лет назад купили поместье Уэстфилд. Она несколько задержалась в этой округе, и, вероятно, это был прощальный визит.

– Пожалуйста, попросите мисс Уилкинс присоединиться ко мне в саду, – сказала миссис Анструзер.

Вскоре появилась мисс Уилкинс, особа зрелых лет.

– Да, я завтра покидаю «Ясени» и смогу рассказать моему брату, как замечательно вы все здесь преобразовали. Конечно, он не может слегка не сожалеть о старом доме – как и я сама. Но сад теперь действительно восхитительный.

– Я очень рада, что вы так считаете. Но не думайте, что мы уже закончили наши преобразования. Позвольте показать вам то место, где я собираюсь разбить розовый сад. Это неподалеку отсюда.

И миссис Анструзер подробно рассказала мисс Уилкинс об этом проекте. Однако мысли последней явно были далеко.

– Да, восхитительно, – произнесла она рассеянно. – Но знаете, миссис Анструзер, я невольно задумалась о былых временах. Я очень рада, что снова увидела это место до того, как вы измените его. У нас с Фрэнком была с ним связана одна романтическая история.

– Да? – с улыбкой произнесла миссис Анструзер. – Расскажите же мне ее. Несомненно, это что-то необычное и очаровательное.

– Не такое уж очаровательное. Однако эта история всегда казалась мне любопытной. Когда мы были детьми, ни один из нас ни за что не остался бы здесь один. И я не уверена, что захотела бы этого сейчас, если бы была в соответствующем настроении. Эта история из тех, которые едва ли можно выразить словами – по крайней мере, я затрудняюсь это сделать. А если не изложить все должным образом, это звучит довольно глупо. Но я все же попытаюсь рассказать о том, что внушило нам ужас перед этим местом. Однажды к вечеру, в очень жаркий осенний день, Фрэнк куда-то исчез, и я разыскивала его, чтобы позвать к чаю. Я шла по садовой дорожке, как вдруг увидела его. Он не прятался в кустах, а спал, сидя на скамье в углу старой беседки (знаете, здесь была деревянная беседка). Но у него было такое страшное выражение лица, что я действительно подумала, что он заболел или даже умер. Я бросилась к брату и начала трясти его, пытаясь разбудить, и он проснулся с криком. Уверяю вас, бедный мальчик был вне себя от страха. Я поспешно увела его домой, и всю ночь он был в ужасном состоянии и почти не спал. Насколько я помню, кому-то пришлось сидеть с ним. Очень скоро брату стало лучше, но много дней мне не удавалось вытянуть из него, что привело его в такое состояние. Наконец выяснилось, что он действительно уснул в беседке, и ему приснился очень странный, бессвязный сон. Он не видел ничего вокруг, но очень ясно чувствовал происходившее. Сначала ему приснилось, что он стоит в большой комнате, в которой много людей, и напротив него кто-то «очень могущественный». Этот человек задавал ему вопросы, и Фрэнк чувствовал, что они очень важны. А когда он отвечал на них, то либо «могущественное» лицо, либо кто-то другой из тех, что были в комнате, оборачивал эти ответы против него. Все голоса звучали как бы издалека, но Фрэнк помнил обрывки произнесенных фраз: «Где вы были девятнадцатого октября?», «Это ваш почерк?» – и так далее. Теперь я конечно, понимаю, что брату приснился какой-то судебный процесс. Однако нам никогда не разрешали читать газеты, и поэтому странно, что мальчик восьми лет так ясно представлял себе происходившее в суде. Он все время ощущал сильную тревогу, подавленность и безнадежность (хотя я не думаю, что он употреблял такие слова, рассказывая мне свой сон). После этого был перерыв, во время которого, как ему помнилось, он очень беспокоился и мучился. Затем появилась другая картинка. Фрэнк вышел на улицу, в темное сырое утро; на тротуаре было немного снега. Он чувствовал, что вокруг очень много народу и что его ведут вверх по скрипучим деревянным ступеням и оставляют на каком-то возвышении. Но единственное, что он по-настоящему видел, – это маленький костер, горевший где-то рядом. Кто-то, державший его за руку, отпустил ее и направился к костру. И тут, по словам Фрэнка, он ощутил такой сильный страх, какого не испытывал в течение всего сна. Если бы я его не разбудила, он не знает, что бы с ним было. Необычный сон для ребенка, не правда ли? Впрочем, довольно об этом. Впоследствии, в том же году, мы с Фрэнком как-то раз сидели в беседке. Был закат, и, заметив, что солнце садится, я велела брату сбегать узнать, готов ли чай. Я собиралась за это время закончить главу в книге, которую читала. Фрэнка не было дольше, чем я ожидала. Свет так быстро угасал, что мне пришлось низко склониться над книгой. И вдруг я услышала шепот внутри беседки. Вот единственные слова, которые я смогла разобрать: «Тяни, тяни. Я буду толкать, а ты тяни».

Я подскочила от страха. Голос, прошептавший эти слова, был очень хриплым и грубым, и он доносился издалека – как во сне Фрэнка. Но хотя я испугалась, мне хватило мужества оглядеться и попытаться понять, откуда исходит этот шепот. И (это звучит очень глупо, я знаю, и тем не менее это факт) я убедилась, что эти звуки становятся отчетливее всего, когда я прикладываю ухо к старому столбу, с которым соединена скамья. Я была так в этом уверена, что сделала зарубки на этом столбе с помощью ножниц из моей корзинки с рукоделием. Не знаю, почему я так поступила. Между прочим, интересно, не тот ли это столб… Да, может быть: на нем действительно зарубки и царапины. Однако полной уверенности нет. Во всяком случае, это был точно такой же столб, как этот. Мой отец узнал, что мы оба напугались в этой беседке, и однажды вечером после обеда сходил туда сам. После этого беседку немедленно снесли. Помню, я слышала, как отец разговаривал об этом с одним стариком, который выполнял случайные работы в нашем поместье. Этот старик сказал: «Не беспокойтесь, сэр: он крепко там заперт. Разве что кто-нибудь его выпустит». Но когда я спросила, о ком шла речь, то не смогла получить удовлетворительный ответ. Возможно, отец или мать рассказали бы мне все впоследствии, но, как вы знаете, оба они умерли, когда мы были еще детьми. Должна сказать, этот случай казался мне очень странным, и я часто расспрашивала старожилов в деревне, не знают ли они чего-то необычного. Но либо они ничего не знали, либо не хотели мне говорить. Боже мой, как же я наскучила вам своими детскими воспоминаниями! Но эта беседка действительно какое-то время не выходила у нас из головы. Можете себе представить, какие истории мы себе сочиняли! Ну что же, дорогая миссис Анструзер, мне пора. Надеюсь, мы увидимся зимой, не так ли?

Скамьи и столб были убраны к вечеру. Как известно, погода в конце лета переменчива, и миссис Коллинз попросила прислать немного бренди для ее мужа. Дело в том, что он сильно простудился, и она опасалась, что завтра он будет не работник.

Утренние размышления миссис Анструзер были отнюдь не безмятежными. Она была уверена, что какие-то бродяги забрались ночью в сад.

– И еще кое-что, Джордж. Как только появится Коллинз, скажи ему, чтобы он предпринял что-нибудь насчет сов. Я никогда не слышала ничего подобного! Уверена, что одна из них угнездилась прямо под нашим окном. Если бы она проникла в комнату, я бы сошла с ума от страха: судя по голосу, это очень большая птица. Разве ты ее не слышал? Нет, конечно: ты, как обычно, крепко спал. И все же должна сказать, Джордж, что, судя по твоему виду, ты не очень-то отдохнул сегодня ночью.

– Моя дорогая, я чувствую, что еще одна такая ночь – и я рехнусь. Ты представить себе не можешь, какие сны я видел. Я был не в силах говорить о них, когда проснулся, и если бы эта комната не была такой веселой и солнечной, мне бы не хотелось думать об этом даже сейчас.

– Ну что же, Джордж, должна сказать, что это весьма необычно для тебя. Наверно, ты что-то… Но нет, за ужином ты ел то же, что и я. Разве что ты пил чай в том мерзком клубе.

– Нет, нет! Ничего, кроме чашки чая и хлеба с маслом. Мне бы хотелось знать, откуда мог взяться подобный сон. Обычно сны состоят из множества мелочей, которые видел или о которых читал. Знаешь, Мэри, вот как это было… Если только я не наскучу тебе…

– Но я хочу услышать, как это было, Джордж. Я скажу, когда мне наскучит.

– Хорошо. Надо сказать, что это не было похоже на обычные кошмары, так как я не видел тех, кто говорил со мной. И тем не менее это было настолько реально, что мне стало страшно. Сначала я сидел – нет, расхаживал по какой-то старомодной комнате с панелями. Помню, там был камин, а в нем – много сожженных бумаг. И я очень беспокоился из-за чего-то. Там был кто-то еще – наверно, слуга, потому что я помню, как сказал ему: «Лошадей, как можно скорее». А потом я услышал, как по лестнице поднимаются несколько человек и как стучат шпоры по паркету. Затем дверь отворилась, и случилось то, чего я ожидал.

– Да, но что именно?

– Видишь ли, так иногда бывает во сне: ты либо просыпаешься, как от удара, либо все скрывает мрак. Со мной случилось последнее. Потом я очутился в большой комнате с темными стенами, обшитыми панелями. Там было много людей, и меня, очевидно…

– Судили, как я полагаю, Джордж.

– О господи! Да, Мэри! Значит, тебе тоже снился этот сон? Как странно!

– Нет, нет. Я слишком мало спала, чтобы видеть сны. Продолжай, Джордж, я скажу тебе позже.

– Итак, меня действительно судили – судили за преступление, наказуемое смертной казнью. Я в этом не сомневаюсь, так как это объясняет мое состояние. Меня никто не защищал в суде, и там был один очень страшный человек, который сидел на месте для судей. Должен сказать, что он очень несправедливо нападал на меня, переворачивая все, что я говорил, и задавая самые ужасные вопросы.

– О чем?

– Ну, о том, какого числа я был в том или ином месте, о письмах, которые я предположительно писал, о том, почему я уничтожил какие-то бумаги. И я помню, как он смеялся над моими ответами, что очень пугало меня. Сейчас это звучит не так страшно, но знаешь, Мэри, во сне это действительно было ужасно. Я совершенно уверен, что такой человек когда-то существовал, и, должно быть, это был отъявленный негодяй. Мерзкие слова, которые он говорил…

– Благодарю, у меня нет никакого желания их слышать. А если бы захотелось, то я могу в любой день прогуляться на поле для гольфа. И чем же это кончилось?

– О, меня осудили. Он позаботился об этом. Мне хотелось бы, Мэри, описать мучительный период, который последовал за этим. Как мне казалось, он длился несколько дней. Я все ждал и ждал, а иногда писал что-то крайне важное для меня и ожидал ответов. Но они никогда не приходили. И наконец я вышел…

– Ах!

– В чем дело? Ты знаешь, что именно я увидел?

– Был сумрачный холодный день, и на улицах лежал снег, и где-то неподалеку горел костер?

– Боже мой, да! Тебе приснился тот же кошмар! В самом деле нет? Ну что же, тогда это в высшей степени странно! Да, вне всякого сомнения, это была казнь за государственную измену. Меня положили на солому, и телегу нещадно трясло, а потом мне пришлось подняться по каким-то ступеням, и кто-то держал меня за руку. Помню, как я увидел приставную лестницу и услышал гул толпы. Знаешь, сейчас мне было бы невыносимо находиться в толпе и слышать ее шум. Но, к счастью, мне не пришлось испытать самое страшное. Сон внезапно оборвался. Но, Мэри…

– Я знаю, о чем ты собираешься спросить. Полагаю, это наглядный пример чтения чужих мыслей. Вчера заходила мисс Уилкинс и рассказала мне сон, который видел в детстве ее брат, когда они здесь жили. И что-то, несомненно, напомнило мне об этом, когда я лежала прошлой ночью, слушая этих ужасных сов и мужские голоса, которые разговаривали и смеялись в кустарнике. (Между прочим, я хочу, чтобы ты проверил, не нанесли ли они какой-нибудь ущерб, и сообщил об этом в полицию.) Так вот, я полагаю, что мои мысли перешли из моего мозга в твой, пока ты спал. Вне всякого сомнения, это любопытно. Но мне жаль, что в результате ты так скверно провел ночь. Тебе бы лучше как можно больше находиться сегодня на свежем воздухе.

– О, сейчас все в порядке. Но я думаю, что действительно зайду в «Охотничий домик» и узнаю, не хочет ли кто-нибудь сыграть со мной в гольф. А ты?

– У меня хватает дел на сегодняшнее утро. А днем, если мне не помешают, я займусь своим этюдом.

– О, я так хочу увидеть его в законченном виде!

В кустарнике не было обнаружено никаких повреждений. Мистер Анструзер с умеренным интересом осмотрел поляну, отведенную под розовый сад. Там все еще лежал выкопанный столб, и оставшаяся яма не была засыпана землей. Когда осведомились о здоровье Коллинза, оказалось, что ему лучше, но он совершенно не в состоянии приступить к работе. Как он передал через свою жену, он надеется, что не совершил ничего дурного, убрав те вещи. Миссис Коллинз добавила, что в Уэстфилде полно болтунов, а старожилы хуже всех: задирают нос оттого, что они в этом приходе дольше других. Однако так и не удалось выяснить, что именно они болтают – кроме того, что это очень расстроило Коллинза и что все это чушь.

Подкрепив свои силы ленчем и кратким сном, миссис Анструзер удобно устроилась на складном стуле на дорожке, ведущей через кустарник к боковой калитке церковного кладбища. Деревья и здания входили в число ее любимых объектов, а здесь у нее в изобилии имелось и то, и другое. Миссис Анструзер прилежно трудилась, и к тому времени, как солнце скрылось за поросшими лесом холмами на западе, на рисунок действительно приятно было посмотреть. И все же она бы упорно продолжила работу, если бы свет не менялся так быстро. Стало ясно, что последние штрихи придется добавить завтра. Она поднялась и повернула к дому, ненадолго остановившись, чтобы полюбоваться ясным зеленым небом на западе. Затем миссис Анструзер продолжила свой путь между темными кустами самшита. В том месте, где дорожка выходила на лужайку, она снова остановилась и окинула взглядом вечерний пейзаж. При этом она взяла на заметку, что на линии горизонта вырисовывается башня одной из церквей Рузинга. В кусте самшита слева как будто зашелестела птица, и миссис Анструзер повернулась и вздрогнула при виде того, что выглядывало из кустов. Сначала она приняла это за маску Гая Фокса[57], но затем пригляделась внимательнее.

Нет, это была не маска. Это было лицо – большое, гладкое и розовое. Миссис Анструзер запомнила мелкие капли пота на лбу, запомнила чисто выбритый подбородок и закрытые глаза. Она также запомнила, с тошнотворной четкостью, открытый рот, а в нем – один-единственный зуб сверху. Под ее взглядом лицо отступило в темноту куста. Оказавшись в доме и заперев дверь, миссис Анструзер упала в обморок.

Мистер и миссис Анструзер уже неделю восстанавливали свои силы в Брайтоне, когда к ним пришел проспект Эссекского археологического общества. К нему был приложен запрос, не обладают ли они некими историческими портретами, которые желательно включить в книгу об эссекских портретах – она должна была вскоре выйти при содействии этого общества. Было также сопроводительное письмо секретаря, в котором содержался следующий абзац: «Нас особенно интересует, обладаете ли вы оригиналом гравюры, фотографию которой я прилагаю. На ней изображен сэр…, лорд главный судья[58] при Карле II. Как известно, он, впав в немилость, удалился в Уэстфилд и предположительно скончался там от угрызений совести. Возможно, вам будет интересно узнать, что одна любопытная запись была обнаружена в церковных книгах – но не Уэстфилда, а церкви в Рузинге. В ней говорится, что после его смерти в приходе начались такие неприятные происшествия, что приходский пастор Уэстфилда созвал священников со всего Рузинга, чтобы они изгнали призрак лорда – что они и сделали. Запись заканчивается такими словами: «Столб находится в поле, граничащем с церковным кладбищем Уэстфилда, с западной стороны». Может быть, вы можете нам сообщить, существует ли сейчас в вашем приходе какая-нибудь традиция, связанная с этим».

«Прилагаемая фотография», напомнившая миссис Анструзер о недавних событиях, вызвала у нее ужасный шок. Было решено, что она проведет эту зиму за границей.

Когда мистер Анструзер приехал в Уэстфилд, чтобы привести в порядок дела, он – что вполне естественно, – рассказал эту историю приходскому священнику. Этот старый джентльмен не выказал особого удивления.

– На самом деле мне удалось вычислить многое из того, что случилось, – частично из рассказов стариков, частично из того, что я видел в вашем саду. Конечно, нам в какой-то степени тоже досталось. Да, сначала было нелегко: совы, о которых вы говорите, и мужчины, которые порой разговаривали. Однажды ночью это произошло в этом саду, а иногда случалось около некоторых коттеджей. Но в последнее время почти ничего не было. Я думаю, это закончится. В наших церковных книгах нет ничего, кроме записи о погребении и того, что я долгое время принимал за фамильный девиз. Но когда я последний раз посмотрел на него, то заметил, что он приписан позже, другой рукой. Там стоят инициалы одного из приходских священников самого конца семнадцатого века: А. К. – Августин Кромптон. Видите, вот эта запись: «Quieta non movere»[59]. Я думаю… впрочем, трудно сказать, что именно я думаю.