Двое мужчин беседовали в курительной о годах, проведенных в частной школе.

– В нашей школе, – сказал А., – на лестнице был отпечаток ноги привидения. Какой? О, весьма неубедительный. Просто след туфли с квадратным носом, если мне не изменяет память. Лестница была каменная. Я никогда не слышал ни одной истории об этом привидении. Если вдуматься, это кажется странным. Интересно, отчего никто не сочинил такую историю?

– С этими маленькими мальчиками никогда не знаешь. У них своя собственная мифология. Между прочим, вот вам тема: «Фольклор частных школ».

– Пожалуй. Однако урожай был бы довольно скуден. Мне кажется, что если исследовать, к примеру, истории о привидениях, которые рассказывают друг другу мальчики из частных школ, то все они сведутся к сжатому пересказу того, что они вычитали в книгах.

– Сегодня они обильно черпали бы из таких источников, как «Стрэнд», «Пирсонс» и тому подобное.

– Несомненно. В мое время не было таких журналов. Ну что же, посмотрим, смогу ли я вспомнить те истории, которые слышал. Во-первых, был дом с комнатой, в которой разные люди стремились провести ночь. И каждого из них находили утром в углу этой комнаты, на коленях. Они едва успевали вымолвить: «Я это видел» – и сразу же умирали.

– Не был ли этот дом на Беверли-Сквер?

– Пожалуй, да. Затем был еще человек, который, услышав ночью шум в коридоре, открыл дверь и увидел, как кто-то ползет к нему на четвереньках, а не щеку свисает глаз, который держится на ниточке. А еще – постойте-ка! – да! – была комната, в которой человека нашли мертвым в постели, с отпечатком подковы на лбу, а пол под кроватью был весь испещрен следами подков – уж не знаю почему. А еще была одна леди, которая, заперев дверь своей спальни в каком-то странном доме, услышала, как тоненький голосок произнес из-за полога кровати: «Итак, мы заперты здесь на всю ночь». Ни у одной из этих историй не было ни разгадки, ни продолжения. Интересно, существуют ли еще эти истории.

– О, вполне возможно – с дополнениями из журналов, как я уже говорил. Вы никогда не слышали о настоящем привидении в частной школе, не так ли? Думаю, нет. И никто из тех, кого я встречал, тоже ничего подобного не слышал.

– Судя по вашем тону, вы-то слышали.

– Я действительно не знаю наверняка, но сейчас думал как раз об этом. Случилось это в моей частной школе тридцать с лишним лет тому назад, и я до сих пор не могу найти никакого разумного объяснения.

Итак, школа, о которой я веду речь, находилась в предместье Лондона. Она занимала старый дом – большое белое здание, располагавшееся в прекрасном месте. В саду росли большие кедры, как и во многих старых садах в долине Темзы, а также древние вязы. Вокруг были поля, где мы играли в разные игры. Вероятно, это было прелестное место, но мальчишки редко признают за своей школой хоть какие-то достоинства.

Я поступил в эту школу в сентябре тысяча восемьсот семидесятого года. Среди мальчиков, прибывших в тот же день, был один, с которым я сдружился. Он был родом из Шотландии, и я буду называть его Маклеод. Нет нужды тратить время на описание этого мальчика; главное – что мы с ним ладили. В нем не было ничего особенного, он не отличался в учебе и играх, но пришелся мне по душе.

Школа была большой: как правило, там училось сто двадцать – сто тридцать мальчиков. Требовался большой штат учителей, и они довольно часто менялись.

Как-то в начале семестра – кажется, это был мой третий семестр – у нас появился новый учитель. Его фамилия была Сэмпсон. Это был довольно высокий, плотный человек с бледным лицом и черной бородой. Пожалуй, мы его любили: он много попутешествовал и во время прогулок развлекал нас своими рассказами. Поэтому мы всегда состязались за место поближе к учителю. Я помню также – боже мой, а ведь это ни разу не приходило мне на память с тех самых пор! – что у него на цепочке от часов был брелок. Как-то раз этот брелок привлек мое внимание, и Сэмпсон позволил мне рассмотреть его. Как я теперь понимаю, это была византийская монета. На одной стороне было изображение какого-то неведомого императора; другая сторона совсем стерлась, и на ней были не очень искусно вырезаны инициалы Сэмпсона «Д. У. С.» и дата – «24 июля 1865». Да, я словно вижу сейчас эту монету. Учитель рассказал, что подобрал ее в Константинополе. Размером она была с флорин, а может быть, и того меньше.

Итак, сначала о первом странном происшествии. Сэмпсон занимался с нами латинской грамматикой. Один из его излюбленных методов – пожалуй, совсем неплохой – заключался в том, что он заставлял нас придумывать свои собственные примеры для иллюстрации правил, которые объяснял. Конечно, при этом у некоторых глупых мальчишек появилась возможность напроказничать – существует немало школьных историй на эту тему. Но Сэмпсон умел так хорошо поддерживать дисциплину в классе, что никто бы не отважился на подобное у него на уроке. Так вот, в тот раз он проходил с нами спряжение латинского глагола «memini» – «помнить». Он велел каждому придумать предложение с этим глаголом. В основном мы придумали обычные предложения, такие как «Я помню моего отца», или «Он помнит свою книгу», или что-нибудь столь же малоинтересное. Но мальчик, которого я уж упомянул, Маклеод, явно обдумывал что-то более сложное. Остальные хотели поскорее сдать задание и перейти к другим занятиям. Поэтому некоторые мальчишки лягали Маклеода под партой, а я, сидевший рядом с ним, подталкивал его и шепотом советовал поторопиться. Но, казалось, мой сосед не слышит. Взглянув на листок бумаги, лежавший перед ним, я увидел, что там ничего не написано. Тогда я толкнул его еще сильнее и резко выбранил за то, что он всех задерживает. Это подействовало. Маклеод вздрогнул, очнулся и, быстро написав пару строк, сдал свой листок вместе со всеми. Поскольку он оказался последним, а Сэмпсону было что сказать мальчикам, сделавшим ошибки, на часах пробило двенадцать, прежде чем учитель добрался до Маклеода. Тому пришлось подождать, пока Сэмпсон проверит его предложение. Когда я вышел во двор, там не происходило ничего интересного, и я стал слоняться в ожидании приятеля. Наконец он появился в дверях. Маклеод шел очень медленно, и я догадался: что-то не так.

– Ну что, – спросил я, – какую отметку ты получил?

– О, не знаю, – ответил Маклеод. – Но, кажется, Сэмпсон на меня рассердился.

– Разве ты написал какую-то ерунду?

– Вовсе нет, – возразил он. – Насколько я понимаю, там все было нормально. Я написал: «Memento putei inter quatuor taxos».

– Какая чушь! – изумился я. – С чего тебе вздумалось это написать? И что значит эта фраза?

– Самое смешное, что я и сам-то не очень понимаю, – признался Маклеод. – Просто эти слова пришли мне в голову, и я их записал. Я примерно представляю себе, что это значит, поскольку как раз перед тем, как записать, я увидел что-то вроде картинки. Мне кажется, эта фраза означает: «Помни колодец среди четырех…» – что это за темные деревья с такими красными ягодами?

– Думаю, ты говоришь о рябине.

– Никогда о ней не слышал. Нет, я вспомнил – это тисы, – сказал Маклеод.

– Ну и что же Сэмпсон?

– Он как-то странно себя повел. Прочитав это, он встал, отошел к камину и долго стоял там молча, повернувшись ко мне спиной. А потом, так и не обернувшись, спросил спокойно: «Как ты думаешь, что это значит?» Я сказал, вот только никак не мог вспомнить, как называются эти дурацкие деревья. И тогда ему захотелось узнать, почему я написал эти слова, и пришлось что-то ответить. Потом он сменил тему, спросив, давно ли я здесь и где живут мои родители, и все в таком духе. А затем я ушел. Но у Сэмпсона был неважный вид.

Не помню, о чем еще мы говорили в этой связи с Маклеодом. На следующий день он простудился и слег и вернулся в школу лишь через неделю. И целый месяц не происходило ничего особенного. Если мистер Сэмпсон и был потрясен, как показалось Маклеоду, то он этого не выказывал. Теперь-то я совершенно уверен, что в его прошлом таилось что-то весьма любопытное, однако не стану утверждать, что мы, мальчишки, были настолько проницательны, чтобы об этом догадаться.

Было еще одно происшествие, аналогичное тому случаю, о котором я вам только что поведал. После того урока мы не раз придумывали в классе примеры для иллюстрации разных правил, но никаких неприятностей больше не было – разве что кто-нибудь делал ошибки. Наконец пришел день, когда мы добрались до этой нудной штуки – условных предложений. Нам велели придумать условное предложение, выражающее результат в будущем. Мы выполнили это задание – кто правильно, кто нет – и сдали свои листочки, и Сэмпсон начал их просматривать. Внезапно он вскочил, с губ сорвался какой-то странный звук; слева от стола учителя была дверь, и он бросился к ней. Посидев пару минут, мы, как мне кажется, совершили проступок: я и еще два ученика встали и подошли к столу Сэмпсона взглянуть на наши работы. Разумеется, я предположил, что кто-то написал нечто неподобающее, и учитель пошел об этом докладывать. Однако, как я заметил, он не захватил с собой ни один листок. Итак, на верхнем было что-то написано красными чернилами, которыми никто у нас не пользовался; к тому же ни у кого в классе не было такого почерка. Все взглянули на этот листок – и Маклеод в том числе – и дали страшную клятву, что не писали это. И тогда я решил сосчитать листки. Оказалось, что их на столе семнадцать, тогда как в классе было всего шестнадцать учеников. Я положил лишний листок себе в портфель и сохранил его, – кажется, он и по сей день у меня. Вы, конечно, захотите узнать, что там было написано. Должен сказать, это была довольно простая и безобидная фраза.

«Si tu non veneris ad me, ego veniam ad te», – что означает, полагаю: «Если ты не придешь ко мне, я приду к тебе».

– Не могли бы вы показать мне этот листок? – попросил собеседник.

– Да, мог бы. Но тут есть еще одна странность. В тот же день я достал листок из своего шкафа – а я знаю наверняка, что это был тот самый листок, поскольку оставил там отпечаток пальца, – и он был совершенно чистый, а все написанное исчезло без следа. Как я уже сказал, листок я сохранил, а потом проводил разные эксперименты, проверяя, не использовались ли симпатические чернила, но это не дало никаких результатов.

Но довольно об этом. Примерно через полчаса в класс снова заглянул Сэмпсон. Сказав, что плохо себя чувствует, учитель отпустил нас. Осторожно приблизившись к столу, он бросил взгляд на верхний листок. Наверно, Сэмпсон решил, что все это ему померещилось; во всяком случае, он не задал никаких вопросов.

Назавтра Сэмпсон опять появился в школе и вел себя как обычно. В ту ночь имело место третье и последнее происшествие в моей истории.

Мы с Маклеодом спали в дортуаре, расположенном под прямым углом к главному зданию, где на втором этаже ночевал Сэмпсон. Полная луна очень ярко светила в ту ночь. Не могу точно сказать, в какое время – примерно между часом и двумя ночи – я проснулся оттого, что кто-то меня тряс. Это был Маклеод. По-видимому, что-то сильно его взволновало.

– Пошли, – твердил он, – пошли! К Сэмпсону в окно лезет вор.

Как только я обрел дар речи, я спросил:

– А почему бы не закричать и не разбудить всех?

– Нет, нет, – возразил он. – Я не совсем уверен, что это так. Не поднимай шум. Лучше пойдем посмотрим.

Естественно, я пошел и посмотрел, и, что также вполне естественно, там никого не было. Я рассердился, и мне захотелось хорошенько отругать Маклеода. Однако, уж не знаю почему, мне показалось, что тут действительно что-то не так. И я был очень рад, что со мной кто-то есть. Мы стояли, все еще глядя в окно, и я спросил приятеля, что же именно он увидел или услышал.

– Я совсем ничего не слышал, – рассказывал он, – но примерно за пять минут до того, как разбудить тебя, я оказался у окна и увидел, что на подоконнике у Сэмпсона сидит какой-то человек и заглядывает внутрь. Мне показалось, что он манит кого-то пальцем.

– Что за человек?

Маклеод вздрогнул.

– Не знаю. Но вот что я тебе скажу: он был чертовски костлявый и, по-моему, промок до нитки. И, – продолжал Маклеод шепотом, озираясь, словно сам боялся своих слов, – я совсем не уверен, что он был живой.

Пошептавшись еще немного, мы в конце концов прокрались к своим кроватям. За все это время никто в нашей комнате не пошевелился и не проснулся. Кажется, потом мы заснули, но назавтра были как сонные мухи.

А на следующий день мистер Сэмпсон бесследно исчез. Думаю, с тех пор никто о нем не слышал. Если поразмыслить, самое странное в этой истории – то, что ни Маклеод, ни я ни разу ни словом не обмолвились о ней при ком-нибудь третьем. Правда, никто нас ни о чем не спрашивал, но мы бы в любом случае ничего не ответили. По-видимому, мы просто не могли говорить на эту тему.

– Такова моя история, – заключил рассказчик. – Единственная история о привидении, связанная со школой, которая мне известна, но, как мне кажется, она все же имеет какое-то отношение к этому предмету.

Продолжение этой истории, возможно, сочтут весьма традиционным. Однако коль скоро такое продолжение существует, его следует изложить. Этой истории внимал еще один слушатель, и в конце того же года он гостил в загородном доме в Ирландии.

Однажды вечером хозяин рылся в ящике стола в курительной, полном всяких диковинок. Вдруг он взял в руки маленькую коробочку.

– Вы знаете толк в старинных вещах, – обратился он к гостю. – Скажите, что это такое.

Мой друг открыл коробочку и обнаружил внутри тонкую золотую цепочку, к которой был прикреплен какой-то предмет. Взглянув на эту вещицу, он достал очки, чтобы получше разглядеть.

– Какова история этой вещи? – спросил он.

– Довольно странная, – ответил хозяин. – Вы знаете нашу тисовую рощу. Так вот, два года тому назад мы чистили старый колодец, который находится среди тисов. И как вы думаете, что мы там нашли?

– Неужели вы нашли там тело? – спросил гость, ощутив какую-то необъяснимую тревогу.

– Да, нашли. И более того – в буквальном смысле более, – мы нашли два тела.

– Боже мой! Два? А указывало ли что-нибудь на то, как они туда попали? И была ли эта вещь найдена вместе с ними?

– О да! Ее нашли в лохмотьях одного из них. Скверная история, что бы она ни означала. Один покойник крепко обхватил руками другого. Должно быть, они пролежали там лет тридцать, если не больше, – это случилось задолго до того, как мы здесь поселились. Как вы понимаете, мы поторопились засыпать колодец. Можете ли вы разобрать надпись, вырезанную на этой золотой монете?

– Мне кажется, могу, – ответил мой друг, поднося ее к свету. Он прочел эту надпись без особого труда. – Кажется, здесь написано: «Д. У. С., 24 июля 1865».