«Verum usque in præsentem diem multa garriunt inter se Canonici de abscondito quodam istius Abbatis Thomæ thesauro, quem sæpe, quanquam adhuc incassum, quæsiverunt Steinfeldenses. Ipsum enim Thomam adhuc florida in ætate existentem ingentem auri massam circa monasterium defodisse perhibent; de quo multoties interrogatus ubi esset, cum risu respondere solitus erat: “Job, Johannes, et Zacharias vel vobis vel posteris indicabunt”; idemque aliquando adiicere se inventuris minime invisurum. Inter alia huius Abbatis opera, hoc memoria præcipue dignum iudico quod fenestram magnam in orientali parte alæ australis in ecclesia sua imaginibus optime in vitro depictis impleverit: id quod et ipsius effigies et insignia ibidem posita demonstrant. Domum quoque Abbatialem fere totam restauravit: puteo in atrio ipsius effosso et lapidibus marmoreis pulchre cælatis exornato. Decessit autem, morte aliquantulum subitanea perculsus, ætatis suæ anno lxxiido, incarnationis vero Dominicæ mdxxixo».
– Полагаю, здесь следует добавить перевод, – сказал сам себе антикварий, закончив переписывать эти строки из довольно редкого и весьма многоречивого сочинения, озаглавленного «Sertum Steinfeldense Norbertinum»[47]. – Что ж, раз так, нет смысла откладывать, – добавил он, и очень скоро на бумаге появился следующий абзац:
«И сегодня еще среди каноников ходит немало слухов о сокровище, которое аббат Томас спрятал в Штайнфельде и которое местные обитатели не раз пытались разыскать, но до сих пор впустую. Согласно легенде, Томас, будучи в расцвете лет, спрятал где-то на территории монастыря огромное количество золота. Хотя его постоянно донимали вопросами о кладе, он всегда со смехом отвечал одно: “Иов, Иоанн и Захария пускай расскажут вам или вашим преемникам”. Иногда он добавлял, что не станет гневаться на того, кто найдет сокровище. Среди прочих заслуг аббата Томаса следует особенно отметить искусную роспись большого окна в восточном конце южного нефа церкви фигурами святых; его лик и герб, изображенные на том же окне, подтверждают, что работа проводилась по его указанию. Также стараниями Томаса был почти полностью восстановлен аббатский дом, а во дворе вырыт колодец, украшенный мрамором с красивейшим резным орнаментом. Скончался аббат несколько внезапно, не дожив до семидесятидвухлетия, в 1529 году от Р. Х.».
Задачей, которая в данный момент стояла перед антикварием, было выявить местонахождение расписных окон церкви Штайнфельдского аббатства. Вскоре после Реформации из упраздненных аббатств Германии и Бельгии к нам попало очень большое количество витражей, которые теперь можно лицезреть в окнах наших приходских храмов, кафедральных соборов и домовых церквей. Штайнфельдское аббатство внесло один из наиболее значительных невольных вкладов в художественное достояние нашей страны (здесь я цитирую несколько громоздкое предисловие к книге авторства этого знатока старины), и большую часть витражей, вывезенных оттуда, можно узнать без особенного труда – либо по многочисленным надписям, упоминающим аббатство, либо по содержанию, в котором фигурирует несколько четко определенных последовательностей изображений и сюжетов.
Строки, с которых я начал свой рассказ, направили антиквария по новому следу. В одной частной церкви – неважно, где именно, – он видел как-то раз три крупные фигуры, каждая из которых занимала отдельную оконную панель, явно созданные одним и тем же мастером. Их стиль не оставлял сомнений в том, что они принадлежат руке немецкого художника XVI века; но до сих пор более точное их происхождение оставалось загадкой. Они изображали – что едва ли явится для вас неожиданностью – патриарха Иова, евангелиста Иоанна и пророка Захарию, каждый из которых держал в руках книгу или свиток с фразой из собственных писаний. В свое время антикварий отметил этот факт и удивился тому, что фразы несколько отличаются от всех изученных им до сих пор текстов Вульгаты. Свиток в руке Иова гласил: «Auro est locus in quo absconditur»[48] (вместо «conflatur»[49]). В книге Иоанна было написано: «Habent in vestimentis suis scripturam quam nemo novit»[50] (вместо «in vestimento scriptum»[51], а следующие слова были взяты из другого стиха). Лишь текст из Захарии приводился в неизменном виде: «Super lapidem unum septem oculi sunt»[52].
Наш исследователь выбился из сил, гадая, почему кто-то расположил трех этих персонажей на одном окне. Между ними не наблюдалось никакой связи – ни исторической, ни символической, ни доктринальной, – и ему оставалось лишь предположить, что они были частью длинного ряда пророков и апостолов, заполнявшего, скажем, окна галереи в какой-нибудь очень крупной церкви. Но отрывок из «Sertum» все изменил: оказалось, что имена святых, которые украшали теперь окна церкви в усадьбе лорда Д., постоянно упоминал штайнфельдский аббат Томас фон Эшенхаузен и что этот самый аббат приблизительно в 1520 году заказал роспись окна южного нефа в церкви своего аббатства. Разве так уж нелепо предположить, что эти три фигуры были частью вклада, внесенного аббатом Томасом в украшение церкви? К тому же это предположение наверняка можно проверить или опровергнуть, еще раз внимательно взглянув на витражи. И, поскольку мистер Сомертон располагал свободным временем, он почти без промедления отправился в паломничество к той самой усадебной церкви. Догадка его полностью подтвердилась. Мало того что стиль и техника исполнения витражей полностью соответствовала предполагаемым времени и месту их создания, так еще в другом окне часовни он нашел витраж, купленный вместе с теми тремя, на котором был изображен герб аббата Томаса фон Эшенхаузена.
Изучая роспись на окнах, мистер Сомертон то и дело невольно вспоминал слухи о кладе. Чем больше он их обдумывал, тем очевиднее ему становилось, что если аббат в самом деле что-то хотел сказать своим загадочным ответом, то он, вероятно, намекал, что разгадка кроется где-то на витраже в церкви аббатства. Кроме того, нельзя было отрицать, что первая из любопытно подобранных фраз на свитках очень похожа на отсылку к спрятанному сокровищу.
Поэтому он с заботливым тщанием описал все детали и особенности витражей, которые могли помочь разгадать головоломку, оставленную аббатом будущим поколениям, а потом вернулся к себе в Беркшир и сжег не одну пинту масла, до поздней ночи разглядывая свои эскизы и зарисовки. Наконец, по прошествии двух или трех недель, мистер Сомертон приказал камердинеру паковать вещи для короткой поездки за границу, куда мы пока что за ним не последуем.
Стояло ясное осеннее утро, и мистер Грегори, приходской священник из Парсбери, вышел прогуляться перед завтраком до ворот своей подъездной дорожки, дабы подышать свежим прохладным воздухом и встретить почтальона. И то и другое ему удалось. Не успел он ответить на десять-одиннадцать вопросов обо всем на свете, которыми его весело и беззаботно осыпали юные отпрыски, составившие ему компанию на прогулке, как у изгиба дороги появился почтальон. В пачке писем обнаружилось одно с иностранным штампом и маркой (которые тут же стали предметом горячего соревнования среди юных Грегори); адрес на нем был написан рукой малообразованного, но, вне всякого сомнения, англичанина.
Распечатав конверт и взглянув на подпись, ректор понял, что письмо прислал верный камердинер мистера Сомертона – его друга и покровителя прихода. В письме было написано вот что:
«Досточтимый сэр,
Пишу вам из глубокой боязни за хозяина и посиму умоляю смилостивится и приехать к нам. Хозяин испужался и не встает с постели. Никогда я его таким не видил но понимаю отчего он такой. Никто нас не спасет кроме вас сэр. Хозяин говорит чтоб я написал что вернейший путь сюда это доехать до Кобблинса, а там нанять двуколку. Тешусь надеждой что все написал понятно, а то я сам оченно запутался от волнений и бессонных ночей. Осмелюсь добавить сэр что приятно будит погледеть на лицо чесного британца после всех этих чужеземных.
Остаюсь
P. S. Диревня (до города она ну никак не дотягивает) зовется Стейнфилд».
Пусть читатель сам нарисует в воображении подробную картину изумления, недоумения и суетливых приготовлений к отъезду, которые захлестнули тихого беркширского священника, получившего подобную весть в 1859 году от Рождества Христова. Мне довольно будет сказать, что он отбыл на железнодорожную станцию еще до наступления вечера и немедленно по приезде в Лондон сумел забронировать каюту на пароходе, отходящем в Антверпен, и место в поезде до Кобленца. Организовать транспорт оттуда до Штайнфельда тоже оказалось несложно.
Взяв на себя роль рассказчика этой повести, я столкнулся с одним серьезным затруднением, а именно – мне самому не приходилось бывать в Штайнфельде, а главные действующие лица истории (из которой я черпаю свой материал) сумели дать мне о нем лишь расплывчатое и несколько мрачное представление. Как я понял, это крохотное местечко с большой церковью, разворованной и лишившейся своего древнего убранства; окружает ее несколько величественных, но полуразрушенных зданий, в основном постройки XVII века, поскольку в тот период аббатство, как и многие другие на континенте, было с размахом восстановлено силами его обитателей. Мне показалось излишним тратить уйму денег на поездку в те края: не сомневаюсь, что Штайнфельд куда более очарователен, чем показался мистеру Сомертону или мистеру Грегори, однако очевидно, что посмотреть там практически нечего – а возможно, и вовсе нечего. За исключением, пожалуй, одной вещи, видеть которую у меня нет вовсе никакого желания.
Трактир, в котором остановились джентльмен из Англии и его камердинер, был – по крайней мере в то время – единственным «возможным» в деревне, поэтому кучер нанятой мистером Грегори двуколки отправился прямо туда. Оказалось, что мистер Браун уже ждет у двери. Мистер Браун, великолепный образчик той породы невозмутимых усатых малых, из коих получаются самые лучшие доверенные камердинеры, сейчас выглядел кем угодно, только не хозяином положения. В слишком легком твидовом костюме, взволнованный, почти нервный, он явно чувствовал себя не в своей тарелке и испытал неизмеримое облегчение при виде лица «чесного британца», а именно своего духовного наставника, однако не нашел слов, чтобы его выразить. Ему удалось выдавить лишь:
– Ох, уж как я рад, сэр, вас видеть. И хозяин, я уверен, обрадуется.
– Как он себя чувствует, Браун? – торопливо спросил мистер Грегори.
– Кажется, получше, сэр, спасибо. И все ж таки тяжко ему пришлось… Надеюсь, он сейчас отсыпается, но…
– Что же произошло? Мне не удалось понять из твоего письма. Какой-то несчастный случай?
– Ох, сэр, уж и не знаю, следует ли мне про это говорить. Хозяин оченно настаивал, чтобы самому вам все рассказать. Ну, хоть не сломал ничего – и на том спасибо…
– А что сказал врач? – спросил мистер Грегори.
К этому времени они уже добрались до порога спальни мистера Сомертона и теперь говорили приглушенными голосами. Мистер Грегори, шедший впереди, протянул руку, пытаясь нащупать дверную ручку, и случайно задел пальцами дверь. Прежде чем Браун успел ответить, из комнаты раздался леденящий душу вскрик.
– Господи, кто там? – услышали они. – Браун, это ты?
– Да, сэр! И мистер Грегори! – поспешно отозвался Браун. Ответом ему был стон облегчения.
Они вошли в полутемную комнату; прикрытые ставни защищали от полуденного солнца. Мистер Грегори с изумлением и жалостью увидел, что лицо его друга, обычно столь спокойное и безмятежное, ужасно осунулось, а на лбу от страха выступили крупные капли пота. Несчастный, приподнявшись на занавешенной кровати, протянул ему дрожащую руку.
– Уже лучше от одного вашего присутствия, дорогой мой Грегори, – с явной искренностью ответил он на первый вопрос священника.
Как позднее заверял Браун, пятиминутная беседа с другом вернула мистеру Сомертону больше сил, чем несколько дней отдыха в постели. Ему удалось съесть порядочную порцию ужина, и он даже уверенно заявил, что сумеет назавтра выдержать дорогу в Кобленц.
– Но есть кое-что, – добавил мистер Сомертон, и священник с досадой заметил, как на лице его друга снова вспыхнула тревога, – что я попрошу вас сделать для меня, мой дорогой Грегори. Не нужно, – продолжал он, предупреждающе опустив ладонь на руку Грегори, – не спрашивайте меня пока, что именно и зачем. У меня еще нет сил объяснять; иначе мне снова станет хуже, и мы лишимся того преимущества, что вы принесли мне своим приездом. Скажу лишь, что для вас это совсем не опасно; завтра Браун покажет вам, в чем дело. Нужно просто вернуть обратно… поставить… одну вещь… Нет, я не могу пока об этом говорить. Будьте любезны, позовите Брауна.
– Что ж, Сомертон, – сказал мистер Грегори, направляясь к двери, – я не стану просить объяснений, раз вы не готовы мне их дать. И если это поручение и вправду такое простое, как вы говорите, с радостью исполню его завтра же с утра.
– Ах, я в вас не сомневался, дорогой мой Грегори. Не сомневался, что могу на вас рассчитывать. Я буду вам невыразимо благодарен. А вот и Браун. Браун, мне нужно переговорить с тобой одну минуту.
– Мне выйти? – вставил мистер Грегори.
– Нет-нет, что вы! Браун, завтра утром первым делом – (я помню, что вы встаете рано, Грегори) – отведи его преподобие… в общем, туда. – Браун кивнул с видом угрюмым и встревоженным. – И вы вдвоем вернете ее на место. Можете не тревожиться; днем никакой опасности нет. Ты знаешь, о чем речь. Она лежит на ступеньке, помнишь, там… где мы ее оставили. – Браун пару раз судорожно сглотнул, а потом, так ничего и не сказав, ответил поклоном. – И… да, на этом все. Еще только одно слово, мой дорогой Грегори. Постарайтесь удержаться от того, чтобы расспрашивать Брауна о случившемся, и я буду вам еще более благодарен. Если все пойдет благополучно, то самое позднее завтра вечером я, полагаю, смогу сам рассказать вам все от начала до конца. А теперь доброй ночи. Браун останется со мной… он спит вот тут… и на вашем месте я бы запер дверь. Да, не забудьте, обязательно запритесь. Здесь… здесь так принято, да это и к лучшему, в самом деле. Доброй ночи, доброй ночи.
На этом они расстались, и если мистер Грегори и проснулся пару раз среди ночи, потому что ему казалось, что под запертой дверью что-то шуршит, то, пожалуй, этого вполне можно ожидать от робкого человека, внезапно оказавшегося в незнакомой постели и в эпицентре какого-то загадочного происшествия. Во всяком случае, до самого конца своих дней он был убежден, что между полуночью и рассветом слышал этот странный шорох не меньше двух-трех раз.
Он проснулся на заре и вскоре вышел из гостиницы в обществе Брауна. Задача, которую попросил его исполнить мистер Сомертон, была хоть и диковинной, но не сложной и не страшной, и едва прошло полчаса, как они с нею разделались. В чем именно она состояла, я пока утаю.
Ближе к полудню мистер Сомертон уже почти совсем пришел в себя и был готов покинуть Штайнфельд; а тем же вечером – не знаю, в Кобленце ли или на каком-то промежуточном этапе пути, – он согласился дать обещанные объяснения. Браун при этом присутствовал, но, насколько ему самому удалось взять произошедшее в толк, он мне так и не открыл, а предположений я строить не стану.
Вот что рассказал мистер Сомертон:
– Вы оба примерно представляете, что я задумал эту поездку с целью отследить происхождение витражей из усадебной церкви лорда Д. Что ж, отправной точкой мне послужил напечатанный в одной старой книге пассаж, который я хотел бы вам показать.
Тут мистер Сомертон подробно изложил уже известные нам факты.
– Отправляясь в часовню во второй раз, – продолжал он, – я поставил себе цель задокументировать все что только возможно o фигурах, надписях на стекле, метках алмазом и даже случайных на первый взгляд царапинах. Для начала я изучил свитки. Без сомнения, в цитате из Иова – «у золота есть место, где его прячут», – сознательно измененной, речь идет о кладе; это придало мне уверенности, и я занялся второй фразой: «На их одеяниях письмена, которых никто не знает» – в книге святого Иоанна. У вас, конечно, возникнет естественный вопрос: есть ли на одеяниях нарисованных фигур какие-нибудь надписи? Мне так не показалось; все трое изображены в мантиях, очерченных толстой черной линией, которая на свету бросается в глаза и выглядит несколько топорно. Признаюсь, я был разочарован и, если бы не удивительное везение, пожалуй, покинул церковь с тем же результатом, что и штайнфельдские каноники в свое время. Однако лорд Д., который по счастливому стечению обстоятельств заглянул в церковь, заметил, что мои руки почернели от скопившейся на стеклах пыли, и был так любезен, что послал за метлою, чтобы обмахнуть окно. Вероятно, метла оказалась жестковата; так или иначе, когда ею провели по окантовке одной из мантий, я заметил, что она оставила после себя длинную царапину, под которой блеснуло что-то желтое. Я попросил слугу на минутку прерваться и взбежал по лестнице, чтобы осмотреть витраж. И в самом деле, узор оказался желтым, а стерлась лишь черная краска, которую, очевидно, нанесли кистью уже после обжига, поэтому ее легко было соскрести, не повредив витража. Так я и поступил, и вы не поверите… нет, невежливо с моей стороны так говорить, вы ведь наверняка уже догадались, что под черной краской я нашел несколько заглавных букв, четко написанных желтым цветом на прозрачном фоне. Конечно же, радость моя не знала предела.
Я сообщил лорду Д., что обнаружил часть надписи, которая может оказаться весьма интересной, и попросил позволения очистить ее до конца. Он без всяких возражений разрешил мне поступать с витражами так, как пожелаю, а потом, извинившись, покинул часовню – должен признаться, к некоторому моему облегчению, – так как его ждали в другом месте. Я тут же принялся за дело, оказавшееся совсем несложным. Потрепанная временем краска сходила буквально от одного прикосновения, и на все три витража мне понадобилось, пожалуй, меньше двух часов. Как и обещала книга, на одеяниях святых проступили «письмена, которых никто не знает».
Это открытие, само собой, абсолютно убедило меня в том, что я на правильном пути. Так что же это были за письмена? Очищая стекло, я очень старался не читать написанного, чтобы не портить себе впечатления, пока не открою все целиком. Но когда я наконец закончил, мой дорогой Грегори, то едва не расплакался от разочарования. Моему взгляду явилась совершенно бессмысленная мешанина букв – казалось, их записали в случайном порядке, наугад вынимая из шляпы. Вот они:
Иов. DREVICIOPEDMOOMSMVIVLISLCAVIBASBATAOVT
Св. Иоанн. RDIIEAMRLESIPVSPODSEEIRSETTAAESGIAVNNR
Захария. FTEEAILNQDPVAIVMTLEEATTOHIOONVMCAAT.H.Q.E.
Пару минут я стоял в совершенной растерянности, которая наверняка читалась на моем лице. Впрочем, досада вскоре отступила: я почти сразу догадался, что передо мною шифр или криптограмма, и решил, что он, скорее всего, окажется довольно простым, принимая во внимание его древность, поэтому взялся с величайшим тщанием переписывать буквы. Кстати, в процессе я заметил еще одно крохотное обстоятельство, подтвердившее мои предположения о шифре. Скопировав буквы на балахоне Иова, я пересчитал их, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Букв было тридцать восемь. По завершении подсчета я заметил на краю окантовки царапины – но, как оказалось, это вовсе не царапины, а число XXXVIII римскими цифрами. На двух других витражах обнаружились такие же насечки, если можно их так назвать. Очевидно, что художник получил от аббата Томаса весьма строгие указания и принял меры для того, чтобы их исполнить в точности.
Что ж, после такого открытия вы можете себе представить, как тщательно я изучил всю поверхность окон в поисках новых подсказок. Не остался обделен вниманием и текст со свитка Захарии «На одном камне семь очей», но я очень быстро пришел к заключению, что он относится к какому-то знаку на камне, который можно увидеть лишь in situ – там, где спрятан клад. Короче говоря, я сделал все возможные заметки, эскизы и зарисовки, а потом вернулся в Парсбери, чтобы спокойно поработать над шифром. Каких же он стоил мне мучений! Первым делом, полагая себя очень догадливым, я решил, что ключ найдется в одной из старых книг о секретных шифрах. «Стеганография» Иоганна Тритемия, старшего современника аббата Томаса, показалась мне особенно перспективной; я раздобыл ее, а также «Криптографию» Селена, «О достоинстве и приумножении наук» Бэкона и кое-что еще, однако ничего полезного мне в них отыскать не удалось. Следом я обратился к принципу «самой часто встречающейся буквы», взяв за основу сначала латынь, а потом немецкий. Эта попытка тоже успехом не увенчалась; хотя могла ли – это мне неизвестно. Тогда я вернулся к самим витражам и перечитал свои записки, питая безумную надежду, что аббат мог спрятать ключ, который мне так нужен, где-то в них. Ни цвета, ни форма одеяний ничего мне не подсказали. На фоне не было пейзажей с дополнительными деталями: на балдахинах тоже оказалось пусто. Единственным возможным источником информации оставались сами фигуры. «Иов, – прочел я. – Свиток в левой руке, указательный палец правой показывает вверх. Иоанн: держит книгу левой рукой, правая благословляет нас двумя пальцами. Захария: свиток в левой руке; правая вытянута вверх, как и у Иова, но пальцев три, а не один». Иными словами, Иов показывает один палец, Иоанн – два, Захария – три. Быть может, здесь скрыт числовой ключ? Дорогой мой Грегори, – воскликнул мистер Сомертон, положив руку на колено друга, – так и оказалось! Я не сразу сообразил, как его использовать, но после двух-трех попыток мне все стало ясно. Мы читаем первую букву надписи, потом пропускаем одну, потом – две, потом – три. Вот, посмотрите, что у меня получилось. Я подчеркнул буквы, которые складываются в слова:
DREVICIOPEDMOOMSMVIVLISLCAVIBASBATAOVT
RDIIEAMRLESIPVSPODSEEIRSETTAAESGIAVNNR
FTEEAILNQDPVAIVMTLEEATTOHIOONVMCAAT.H.Q E.
Видите? «Decem millia auri reposita sunt in puteo in at…» («Десять тысяч [монет] золотых спрятаны в колодце во…»), а дальше – незаконченное слово, первые две буквы которого – «at». Пока все сходится. Я попытался проделать то же с остальными буквами, но ничего не вышло; видимо, точки после трех последних обозначали какую-то перемену метода. Потом мне подумалось: «Кажется, в той книге, “Sertum”, в связи с аббатом Томасом упоминается какой-то колодец». И точно, он ведь построил «puteus in atrio» (колодец во дворе). Вот оно, конечно же, то самое слово – «atrio». Теперь нужно было переписать оставшиеся буквы, убрав использованные. Результат вы можете прочесть вот на этом листке:
RVIIOPDOOSMVVISCAVBSBTAOTDIEAMLSIVSPDEERSETAEGIANRFEEALQDVAIMLEATTHOOVMCA.H.Q.E.
Итак, я знал три буквы, которые мне нужны – а именно, «rio», – чтобы завершить слово «atrio»; и, как вы видите, все их можно найти среди первых пяти. Поначалу меня немного смутило наличие двух «i» подряд, но очень скоро я понял, что среди оставшихся букв нужно читать каждую вторую. Посмотрите сами; текст, за вычетом первого «круга», получается такой:
«rio domus abbatialis de Steinfeld a me, Thoma, qui posui custodem super ea. Gare à qui la touche».
Вот тайна и разгадана:
«Десять тысяч золотых монет спрятаны в колодце во дворе аббатского дома в Штайнфельде мною, Томасом, кой поставил над ними стражника. Gare à qui la touche»[53].
Последнюю фразу, следует заметить, аббат Томас сделал своим девизом. Я нашел ее вместе с его гербом на другом витраже в церкви лорда Д., и он даже вплел ее в зашифрованное послание, хотя грамматически она туда не совсем вписывается.
Что ж, мой дорогой Грегори, как по-вашему, какой соблазн ощутил бы любой человек, оказавшись в моем положении? Разве сумел бы он удержаться от того, чтобы поехать в Штайнфельд, как поступил я, и проследить нить разгадки в буквальном смысле до самого источника? Я в этом не уверен. Так или иначе, я не удержался. Как вы сами видите, я прибыл в Штайнфельд со всей прытью, какую позволяют средства современной цивилизации, и поселился в этом трактире. Должен признаться, на душе у меня скребли кошки: я боялся, с одной стороны, разочарования, а с другой – опасности. Несомненно, существовала вероятность, что колодец аббата Томаса стерт с лица земли или что кто-то другой, не имевший никакого понятия о шифре и ведомый лишь удачей, наткнулся на сокровище раньше меня. А еще, – здесь голос мистера Сомертона весьма заметно дрогнул, – признаюсь, меня не оставляла тревога о том, что он имел в виду под стражником, охраняющим клад. Но, если не возражаете, я не стану продолжать эту тему – пока в том не появится необходимость.
При первой возможности мы с Брауном начали исследовать Штайнфельд. Я, естественно, сделал вид, что меня интересуют развалины аббатства, и нам волей-неволей пришлось посетить церковь, хотя мне не терпелось наведаться совсем в другое место. И все же было любопытно осмотреть места, где когда-то стояли эти витражи, и особенно – окно на восточном окончании южного нефа. В его ажурных переплетах я с изумлением заметил остатки стекол: там угадывался герб аббата Томаса, а еще – крохотная фигура со свитком, гласящим «Oculos habent, et non videbunt» («Есть у них глаза, но не видят»). Так, видно, аббат подшутил над своими канониками.
Но нашей главной целью было, конечно, найти аббатский дом. Насколько я знаю, в устройстве монастырей не имеется для него строго отведенного места; можно предположить, что он, как и зала для собраний, расположен на восточной стороне клуатра или, как дормиторий, сообщается с одним из трансептов церкви. Опасаясь, что излишними вопросами рискую пробудить в местных воспоминания о кладе, я решил сперва попытаться найти его самостоятельно. Недолгие и несложные поиски привели меня в тот самый трехсторонний дворик к юго-востоку от церкви, окруженный развалинами и мощенный поросшими травой плитами, который вы посещали сегодня утром. Я с радостью отметил, что он никак не используется и стоит совсем недалеко от трактира, но не на виду у жилых зданий; в холмах к востоку от церкви располагались лишь фруктовые сады да загоны для скота. Должен сказать, под водянисто-желтыми лучами закатного солнца в тот вторник ее каменные стены светились совершенно чудесным светом.
А что же колодец? Тут все было вполне очевидно, как вы сами можете подтвердить. Он и вправду весьма впечатляет. Бортик его сложен, как я полагаю, из итальянского мрамора, и вырезанные на нем узоры мне тоже показались итальянскими. Наверняка вы заметили на барельефах Елиезера и Ревекку, Иакова, открывающего колодец для Рахили, и других подобных персонажей; но, полагаю, с целью отвода подозрений здесь аббат предусмотрительно воздержался от своих едких намеков и аллюзий.
Само собой, я с живейшим интересом осмотрел весь колодец: квадратный оголовок, открытый с одной стороны; арку с колесом, через которое проходит веревка; без сомнений, все это по-прежнему находится в отличном состоянии, поскольку колодец еще полвека назад активно использовался. Следом нужно было определить, как далеко до дна и можно ли забраться внутрь. Глубину мы оценили примерно в шестьдесят-семьдесят футов; что же до второго вопроса, мне начинало казаться, что аббат сознательно желал довести искателей до самого порога своей сокровищницы, ибо, как вы и сами видели, в стену колодца вставлены массивные камни, которые, словно лестница, ведут по спирали вниз.
У меня промелькнула мысль, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Нет ли где ловушки? Что, если камни переворачиваются, когда на них надавишь? Но я проверил те, до которых смог дотянуться, собственным весом и тростью, и мне показалось, что они приделаны намертво – так и было на самом деле. Что ж, мы с Брауном договорились той же ночью провести эксперимент.
Экипировка у нас была отличная. Понимая сущность места, которое мне предстояло исследовать, я запасся достаточным количеством крепкой веревки, ремнями, чтобы закрепить ее на теле, перекладинами, за которые можно держаться, а также лампами, свечами и ломиками, утрамбовав все это в одну дорожную сумку, не вызывающую подозрений. Мы проверили, что веревка достает до самого дна, а колесо колодца работает исправно, и вернулись в трактир ужинать.
Осторожно побеседовав с трактирщиком, я выяснил, что он не особенно удивится, если я вместе со своим камердинером выйду на прогулку около девяти часов, чтобы зарисовать (да простят меня Небеса!) несколько эскизов аббатства в лунном свете. О колодце я не спрашивал и теперь едва ли стану. Подозреваю, мне известно о нем больше, чем любому из жителей Штайнфельда: по крайней мере, – добавил он с содроганием, – ничего нового я о нем знать не желаю.
Теперь мы подходим к кульминации и, хоть мне тошно вспоминать, но я уверен, Грегори, что для меня же будет лучше рассказать все в точности так, как было. Мы – Браун и я – взяли сумку и вышли около девяти, не привлекая никакого внимания; нам удалось выскользнуть со двора через дальнюю калитку в переулок, который привел нас почти к самому краю деревни. В каких-нибудь пять минут мы очутились у колодца и некоторое время посидели на бортике, чтобы убедиться, что никто не шныряет поблизости и не подглядывает за нами, но вокруг не слышалось ни звука; лишь где-то на восточном склоне пощипывали траву лошади. Мы были скрыты от взглядов, но великолепная полная луна давала вдоволь света, и закрепить веревку на колесе не составило труда. Потом я обвязался ремнями, а конец веревки мы надежно прикрепили к кольцу, вделанному в камень. Браун взял зажженную лампу и последовал за мной; я держал в руках ломик. Мы начали осторожно спускаться, проверяя каждую ступень, прежде чем опереться на нее, и внимательно оглядывая стену на предмет каких-либо знаков.
Пока мы спускались, я вполголоса считал ступени и дошел уже до тридцати восьми, когда впервые заметил среди кладки камень, немного отличный от других. Однако никаких отметин на нем не оказалось, и я начал падать духом, заподозрив, что загадочное послание аббата могло оказаться просто изощренным розыгрышем. После сорок девятой ступени лестница закончилась. С тяжелым сердцем я повернул обратно и, снова оказавшись на тридцать восьмой, – Браун с лампой опережал меня на пару ступеней – пристально вгляделся в то место каменной кладки, которое до этого привлекло мое внимание; но не обнаружил ничего похожего на тайную метку.
И вдруг я осознал, что поверхность камня в этом месте выглядит чуть более гладко, чем в остальных или, по крайней мере, немного иначе. Возможно, это и не камень вовсе, а цемент? Я хорошенько ударил по ней ломом, и в ответ раздался на удивление глухой звук – хотя причина могла быть в том, что нас окружал колодец. Но это не все. Мне на ногу шлепнулся увесистый кусок цемента, а на камне под ним обнажилась метка. Я разгадал головоломку аббата, дорогой мой Грегори, и даже сейчас от мысли об этом во мне поднимается гордость. Пришлось стукнуть еще несколько раз, чтобы отбить весь цемент, и перед моим взором предстал камень площадью примерно в два квадратных фута, на котором был вырезан крест. Я снова растерялся, но лишь на один миг. Ты, Браун, воодушевил меня случайно брошенной фразой. Если я правильно помню, ты сказал: «Странный какой-то крест – будто из глаз сложен».
Я выхватил лампу у тебя из рук и с невыразимой радостью увидел, что крест и в самом деле состоит из семи глаз – четырех по вертикали и трех по горизонтали. Последнему из свитков на витражах нашлось объяснение, как я и ожидал. Вот он, мой «камень с семью очами». До сих пор указания аббата были точны, и при мысли об этом страх перед загадочным «стражником» всколыхнулся во мне с новой силой. Однако я не собирался отступать теперь.
Не давая себе времени размышлять, я счистил цемент по краям камня, потом подцепил его с правой стороны ломиком, и он тут же поддался. Оказалось, что это всего лишь тонкая и легкая пластина, которую можно запросто поднять в одиночку, а за нею скрыто углубление. Мне и вправду удалось вынуть ее, не повредив, и положить на соседнюю ступеньку, ведь нам было важно, разобравшись с тайником, привести его в первозданный вид. Потом я поднялся на ступень выше, замер и подождал пару минут: не знаю зачем. Видимо, на случай если оттуда вырвется что-нибудь жуткое. Но ничего не произошло. Тогда я зажег свечу и с великой осторожностью поместил в нише, проверяя, не идет ли оттуда ядовитый газ, а после попытался заглянуть внутрь. В воздухе действительно разлился смрад, едва не загасивший свечу, но уже через несколько мгновений пламя перестало дрожать. Ниша уходила на некоторую глубину вдаль, а также вправо и влево от отверстия, и я заметил в ней что-то светлое, округлой формы, похожее на груду кожаных мешков. Медлить не было смысла. Придвинувшись к нише вплотную, я заглянул внутрь. Прямо перед отверстием ничего не оказалось. Я сунул в него руку и очень осторожно протянул ее вправо…
Налей-ка мне бокал коньяку, Браун. Одно мгновение, Грегори, сейчас я продолжу…
Так вот, я протянул руку вправо, и мои пальцы коснулись чего-то округлого, на ощупь более или менее напоминавшего – да – кожу; поверхность оказалась влажной, а под нею угадывалось что-то плотное и тяжелое. Должен сказать, что никакой тревоги у меня это не вызвало. Осмелев, я сунул обе руки так далеко в нишу, как только смог, и потянул на себя. Предмет был тяжел, но подался легче, чем я ожидал. Подтягивая его к краю ниши, я случайно опрокинул локтем свечу, и она погасла. Наконец я дотащил свою находку до самого отверстия и начал выуживать на свет. Тут вдруг Браун резко вскрикнул и помчался по ступеням вверх, унося с собою лампу. Через минуту он вам расскажет, почему так поступил. Изумленный, я глядел ему вслед: он постоял немного у колодца и даже отошел от него. Наконец, услышав, как он тихонько сказал: «Все спокойно, сэр», – я в кромешной темноте продолжил вытягивать мешок из ниши. На мгновение он зацепился за край отверстия, а потом упал вперед, прямо мне на грудь, и обхватил меня руками за шею.
Мой дорогой Грегори, этот рассказ – чистая правда. Думаю, я теперь знаком с пределом ужаса и отвращения, до которого может дойти человек, не лишившись при этом рассудка. Пережитое мною я могу изложить вам лишь в общих чертах. В нос мне ударила чудовищная вонь плесени, к щеке прижалось, ерзая, холодное лицо, а в тело вцепились несколько – не знаю, сколько именно, – ног, рук или, быть может, щупалец. Я издал вопль, по словам Брауна совершенно звериный, и отпрянул назад, соскользнув со ступени, а тварь свалилась с меня, полагаю, как раз на ту ступень. По милости Провидения страховочные ремни выдержали. Браун не потерял самообладания и стремительно поднял меня наверх, вытащив из колодца. Как именно ему это удалось, я не знаю, и, пожалуй, он и сам с трудом сможет вам объяснить. Насколько я понимаю, он спрятал наше снаряжение в одном из заброшенных зданий поблизости и с великим трудом доставил меня обратно в трактир. Я был не в состоянии выдумывать объяснений, а Браун не говорит по-немецки; однако наутро мне удалось наплести трактирщику что-то о том, что я упал в развалинах и ударился головой; полагаю, мне поверили. А теперь, прежде чем я продолжу, мне бы хотелось, чтобы вы послушали о случившемся с точки зрения Брауна. Расскажи святому отцу, Браун, все, что ты рассказал мне.
– Короче говоря, сэр, – начал камердинер тихим, нервным голосом, – дело было так. Хозяин шарил в дыре, а я держал лампу и глядел, что он делает, и тут почудилось мне, будто в воду под нами чегой-то упало сверху. Подымаю я голову и вижу – на нас кто-то таращится. Я, стало быть, окрикнул его, а потом поднял лампу, взбежал наверх и ткнул ею прямо ему в лицо. Ну и лицо! Никогда за всю свою жизнь такого не видал! Древнее, все как будто ввалившееся, и мне показалось, что оно смеется. Поднялся я оченно шустро, говорю вам, но только, когда вылез из колодца, его уже и след простыл. Когда же ему было убежать, да еще такому ветхому старику? И за колодцем он тоже схорониться не мог, я проверил. Но тут слышу я: хозяин жутко закричал, и гляжу – он болтается на веревке, и уж как я его наружу вытянул, правду он говорит, сам вам даже объяснить не сумею.
– Слышали, Грегори? – сказал мистер Сомертон. – А теперь скажите мне, какое заключение здесь напрашивается?
– Все это звучит настолько ужасно и странно, что, должен признаться, я в полной растерянности. Но у меня промелькнула мысль, что, быть может… тот, кто устроил эту ловушку, явился посмотреть на успех своей затеи.
– Именно так, Грегори, именно так. Мне не приходит в голову ничего более… вероятного, хотя это слово и кажется здесь неуместным. Полагаю, то был сам аббат… Что ж, больше мне сказать вам почти нечего. Ночь я провел ужасно, и Брауну пришлось до утра сидеть у моей постели. На следующий день мне не полегчало; подняться я не мог; врача здесь не сыщешь, да я и сомневаюсь, что он смог бы чем-то мне помочь. Я попросил Брауна написать вам письмо, а потом провел вторую ночь в муках. И еще одно обстоятельство, Грегори, в котором я уверен и которое, как мне кажется, подкосило меня даже сильнее, чем первоначальный испуг, поскольку длилось значительно дольше: всю ночь кто-то или что-то караулило у меня за дверью. Мне почти кажется, что их было двое. В темноте я слышал тихие шорохи и чувствовал запах – отвратительный запах плесени. Все вещи, надетые на мне в тот первый вечер, до последнего клочка ткани, я сорвал с себя и велел Брауну унести прочь. Кажется, он сунул их в печку у себя в комнате; но запах оставался столь же сильным, как в колодце, и исходил он из-за двери. Однако с первым проблеском зари вонь исчезла, шорохи тоже стихли. Это убедило меня в том, что следили за мною исчадия тьмы, которым невыносим дневной свет, и я уверился, что если поставить камень обратно, то оно или они окажутся бессильны, пока кто-то снова его не отодвинет. Но для этого пришлось подождать вашего приезда. Само собой, я не мог послать Брауна туда в одиночку, и еще более немыслимо было открыть нашу тайну кому-то из местных.
Что ж, вот и весь мой рассказ. И если вы мне не верите, я ничего не могу с этим поделать. Но мне кажется, что верите.
– Вы правы, – сказал мистер Грегори, – иного объяснения я найти не могу. Мне приходится поверить! Я видел колодец и заметил в нише что-то, похожее на кожаные мешки. А еще, скажу вам прямо, Сомертон, мне показалось, что и за моей дверью вчера кто-то прятался.
– Осмелюсь предположить, что так и было, Грегори. Но, слава богу, все позади. И, кстати, не желаете ли вы рассказать, как прошел ваш собственный визит в это ужасное место?
– Рассказывать почти нечего, – ответил тот. – Нам с Брауном не составило труда вернуть каменную плиту на место, и он весьма надежно закрепил ее скобами и клиньями, которые вы просили его раздобыть. Еще мы придумали замазать поверхность грязью, чтобы она не выделялась на фоне остальной стены. Однако среди украшений на оголовке колодца я заметил кое-что, что от вас, верно, ускользнуло. Там было вырезано жуткое, уродливое существо, больше всего похожее, я бы сказал, на жабу, а рядом – надпись из двух слов: «Depositum custodi»[54].