– Полундра! Свистать всех наве-е-ерх! – Рыжебородый Дик палил из всех пушек. Бегая вокруг стола в каморке Чурменяки он орал как полоумный.

– Э-эх! Зачем свистать-то? Кого свистать-то? – пыталась утихомирить его Чурменяка, у которой от волнения прорезался голос. – Послушай, голубчик! Ты успокойся! Чего изменилось-то? Ничего и не изменилось. Ну нет у тебя ТУТ друзей. Но и ТАМ у тебя их было негусто. Ну ЗДЕСЬ ты полное ничтожество, а ТАМ ты кем был? Даже странно, честное слово, что ты так разволновался.

Наконец пленник Чурменяки устал бегать по комнате, рухнул на диванчик и не то зарыдал, не то заныл:

– Тысяча чертей! Дохлого кальмара мне в глотку! Это что же? Я буду жить в этой норе? С сухопутной крысой?

Бывший пират Дик был ленив и, как следствие, глуп. Немногим умнее атлантической селёдки, не в обиду ей будь сказано. Бездельник до такой степени, что не смог сделать карьеру даже на разбойничьем судне, так и не поднявшись выше должности пороховой обезьяны. Так называли тех, кто таскал порох и ядра к пушечному расчёту. Обычно такую работу выполняли самые молодые и неопытные разбойники, салаги. Все они мечтали достичь большего: например, стать канонирами, ответственными за исправность пушек. Или квартмейстерами, делящими разбойничью добычу. А то и боцманами. Да чего уж скромничать – помощниками капитана! Во как! Но если вы думаете, что достичь высот карьерного роста на таком судне было легко: веди себя безобразно, и дело в шляпе – вы ошибаетесь. На разбойничьем судне все как один были плохими ребятами, так что выделиться среди них в этом смысле не было никакой возможности. Выделялись другие – те, кто хорошо знали морское дело. И тут Рыжебородому не повезло, потому что из-за чудовищной лени его голова сопротивлялась усвоению знаний с силой десятибалльного шторма.

– Какие ещё бом-брамсели? – заливался смехом юный нелюбознательный Дик, когда вся команда изучала устройство парусов и мачт. Они носили названия не менее вычурные, чем иные растения и травы.

– Какие ещё марсели, стаксели-шмаксели? – хохотал он. – Пропади они пропадом. В гробу я видел крюйс-бом-брамсели и уж тем более фор-стеньга-стаксели.

Это наводило боцмана, обучающего матросов, на всякие нехорошие мысли: не постучать ли – бом-бом-бом – по голове этого наглого матроса, «акула ему в глотку»?

Дик был нелюбознателен до такой степени, что, в конце концов, пришлось-таки оставить его в покое. Даже самые кровожадные вздыхали: «Что с таким лентяем поделаешь?»

К слову сказать, одна способность у него всё же была: к месту и не к месту произносить всякие морские ругательства. На пиратском судне такой талант ценился. Разумеется, кроме разбойников, эта способность больше не ценилась никем и нигде. Вот и Чурменяка не оценила его злословие – назвать её сухопутной крысой! И не просто не оценила – разозлилась, что с ней не случалось лет сто.

Внучек Домовых трудно вывести из себя. Но уж если они злятся – тут только держись!

– Довольно! Прикуси-ка свой язык! – прикрикнула на бородача Чурменяка таким голосом, какого она сама от себя не ожидала.

Обычно тихая и застенчивая, умолкающая от любого косого взгляда, Чурменяка вдруг почувствовала, как в ней пробуждается волшебная сила её предков. Под её гневным взглядом – казалось, из её глаз сыпались искры – бывший пират ощутил себя мелким и ничтожным, вроде морской креветки.

– Марш купаться! – скомандовала она.

Рыжебородый Дик тут же дал лево руля и, шмыгнув носом, нырнул в заранее приготовленную ванну. Прямо в одежде и шляпе.

Конечно, Чурменяке пришлось его просвещать: объяснять, для чего существуют мыло и мочалка. После чего она предоставила бородача самому себе и удалилась на кухню.

Тем временем бывший пират, который не мылся едва ли не полвека, разумеется, за исключением ситуаций, какие бывают на море, как-то: шторм или случайное падение за борт, – не подозревал, что эта процедура окажется такой приятной. Неожиданно для самого себя ему захотелось спеть во время процесса. Он открыл было рот с намерением прохрипеть что-то вроде «Пей, и дьявол тебя доведёт до конца!», но вспомнил про Чурменяку и предпочёл ограничиться одним мотивчиком.

Банно-прачечная процедура обернулась для бородача очередным преображением. На этот раз не таким ужасным, как волшебное уменьшение, но таким же полезным для окружающих – он стал опрятным. Бывшие его товарищи вряд ли узнали бы его, окажись они в тот момент рядом.

Чурменяка, оглядев своего нового подопечного с головы до ног, пришла к выводу: не такой уж он и страшный!

Её гнев давно улетучился.

Скоро ей понадобилось выйти из дома.

– Веди себя прилично и не вздумай сбежать – попадёшь под лошадь! – предупредила Чурменяка Рыжебородого и удалилась, оставив, как обычно, дверь открытой. Вероятность побега она исключала – глуп, но не сумасшедший же!

Как только остался один, Рыжебородый Дик засуетился.

– Тысяча чертей! Ядро мне в корму!

Ему смертельно захотелось сняться с якоря, то есть дать дёру. Но как жить на воле старому морскому волку ростом с портовую крысу?

– Попадёшь под лошадь! – передразнил он Чурменяку. – Каналья! Думает, я ей гнилая деревяшка.

Бежать или не бежать. Вот в чём, как говорится, был вопрос.

Рыжебородый Дик мучительно соображал. Страдания умножал дедушка Домовой, который со своего портрета следил за подопечным внучки, куда бы тот ни направлялся. Между прочим, это – свойство всех портретов, не только волшебных. Можете проверить.

Бывший пират про такую иллюзию зрения, конечно, не знал и злился всякий раз, пробегая мимо портрета: «Проклятый дед, ядро мне в корму!» Он то бегал по комнате, то садился на диванчик, то выбегал из каморки за дверь. Снова бежал обратно. Опять повторял тот же маршрут, пока, наконец, не решил: удирать, удирать, удирать! И плевать на малый рост!

Напялив сапоги как попало, он с криком: «Отдать концы!» выскочил за дверь. И тут же спохватился:

– Эх! Шляпу забыл!

С досады он хлопнул себя по лбу.

Как известно, этот жест снимает колдовские чары, и, в мгновение ока, бородач с гулькин нос, обернулся будь здоров бородачом. Он так и не понял, как и почему вдруг принял прежнее обличье и, конечно, в первую минуту страшно обрадовался, а во вторую сообразил, что за шляпой вернуться уже не сможет. Но это же такая ничтожная плата за свободу! Подумать только – избавиться от плена! Нетрудно догадаться, что скоро его и след простыл.

Можно понять Чурменяку, когда, обнаружив по возвращении, что её каморка пуста, она не слишком огорчилась. К тому же дома её ждал ещё один сюрприз: из всех щелей струился запах жасмина. «Духи Графини!» – догадалась Чурменяка. Такое могло быть только в двух случаях: либо кто-то разбил флакон с духами, хранящимися с тех самых пор, либо… Она поспешила наверх, вспомнив примету: запах духов предшествует появлению привидений.

На пороге спальни Чурменяка еле удержалась, чтобы не полететь носом вперёд – под ноги попалось что-то скользкое. Объедки!

Так и есть! На кровати под балдахином снова храпел всё тот же Рыжебородый.

Чурменяка перевела взгляд: в кресле напротив, с кружевным платочком в руках, в своем розовом платье, украшенном розочками, сидела сама Графиня.

Махнув рукой на пирата, Чурменяка поспешила к сошедшей с небес.

– Ваша светлость! Сколько лет, сколько зим! Как мило с вашей стороны, что вы нас навестили! – воскликнула она. С грустью кивнула в сторону кровати:

– Жаль, что мы встречаемся в такой обстановке.

– Ну что вы, дорогая! Не нужно оправдываться. Чего только в жизни не бывает. До меня дошли слухи… – протирая очки кружевным платочком, сбивчиво заговорила Графиня.

– Как? И в Царствии небесном слухи? – удивилась Чурменяка.

– Ну, конечно! Мне нашептали, дорогая, что вы не знаете, как справиться с этим варваром. Ради исключения я решила «явиться». Хотя, вы же знаете – это не в моих правилах.

– Ума не приложу, как он догадался снять с себя колдовство, – удивилась Чурменяка.

Графиня продолжала:

– Видно, нагулялся, замёрз и вернулся. Знаете, когда он сел на кровати и достал из кармана куриную ножку, я села в кресло прямо перед ним. Думала, он испугается и пулей вылетит из дома. А он… знаете, что он сказал?

– Знаю, ваша светлость: «Греби мимо, мамаша!»

Графиня тихонько засмеялась, приложив кружевной платочек ко рту.

– Разбойник – разбойник и есть! – вздохнула Чурменяка. – Но вы не волнуйтесь. Теперь уж я с ним справлюсь. И если вы не возражаете, пусть этот человек останется в доме. Здесь он, по крайней мере, будет под моим присмотром и не сможет никому навредить.

Беседовать в спальне по понятным причинам подруги не захотели и удалились в гостиную, чтобы обменяться новостями, накопившимися за те годы, что они не виделись.

Как они могли стать подругами? Одна – внучка Домового, другая – дама знатного происхождения?

Всё вышло само собой. Как-то раз Графиня вошла в спальню, а Чурменяка забыла исчезнуть. Графиня сделала вид, что ничего особенного не произошло, и заговорила с внучкой Домового как ни в чём не бывало. С тех пор Чурменяка стала исчезать всё реже, пока окончательно не махнула рукой на правило, принятое у домовых. Теперь она открыто проживала в Полосатом доме, не оставляя, однако, свою каморку.

Следует заметить, что эта дружба была полезной не только для Чурменяки. Зная семейство Торнтон до четвёртого колена, Чурменяка могла рассказать о предках Графини всё, что отсутствовало в скучных документах или не попало в семейные предания.

– Ох и ловкач был ваш двоюродный прадедушка по материнской линии! – вспоминала, например, Чурменяка. – Так ухаживать за дамами! Настоящий был кавалер! Умел, умел красавец сочетать грубость с кокетством!

– А ваш прапрадедушка! По линии вашего батюшки! – в другой раз, качая головой, рассказывала Чурменяка. – Уж до чего одарённый был человек! И пел, и играл на музыкальных инструментах, танцевал, ездил верхом, прекрасно фехтовал и даже писал научные и философские трактаты, заметьте, на латыни! Неудивительно, что его в числе немногих приняли на королевскую службу.

Иногда в доверительной беседе Чурменяка не стеснялась рассказывать и о проделках домовых. Больше, разумеется, вспоминала свои.

– Как-то раз я запрятала гребень вашей прапрабабушки в цветочный горшок. Его обнаружили, когда поливали цветы. А однажды я бросила в суп две ложки сахара. Но ваша двоюродная прабабушка, родная сестра вашей прапрабабушки, нашла его не только съедобным, но даже по-особенному вкусным. После чего прибавила повару жалованье.

– Надеюсь, ты не сыпала сахар мне в жаркое, – смеялась Графиня.

– Что вы, что вы… Тогда ещё я была молодая, – смеялась Чурменяка в ответ.

Теперь, когда подруг разделила вечность, Графиня начала с комплимента:

– Чудесно выглядишь, дорогая.

– Вы выглядите замечательно, ваша светлость.

Такой ритуальный обмен любезностями у всех дам на свете обязателен. Частенько, чтобы друг друга не огорчать, они говорят неправду.

Ни Чурменяка, ни Графиня не заблуждались насчёт своего внешнего вида. Скоро они перешли к откровенности.

– Что у тебя с родственниками? Всё по-прежнему? – спрашивала Графиня.

– К сожалению, по-прежнему, – вздыхала Чурменяка. – Мои родственники считают, что я не уважаю традиции домовых, и совсем от меня отдалились.

– А в городе? Как в городе к тебе относятся?

– Все меня боятся.

– Мне так жаль, дорогая, – посочувствовала Графиня. – Расскажи-ка мне лучше про Бертика.

– За него не волнуйтесь. С ним всё благополучно. Помните вашего бывшего кондитера?

– Как не помнить? Правда, не столько Августа, сколько его пирожные.

– Так вот. После того как вы нас покинули, Август взял Бертика к себе жить и очень его любит.

– Неужели Август и Бертик тоже смотрят на тебя косо?

– Нет, нет. Что вы! С Бертиком мы подружились. И Август замечательный человек.

– Ах, боже мой! Как же мне жаль, что Завещание куда-то запропастилось! Склероз, будь он неладен! Погоди-ка, погоди-ка… – задумалась Графиня. – Я помню, что перевязала Завещание розовой ленточкой, свернула в трубочку и опустила… – тут её личико просветлело, – в китайскую вазочку, ту что с драконами!

Внезапно Графиня сорвалась с места и полетела в так называемую китайскую комнату, которая так называлась, потому что вся мебель и все предметы в этой комнате были изготовлены китайскими мастерами.

Чурменяке пришлось сломя голову бежать по лестнице, чтобы за ней успеть.

В китайской комнате Графиня схватила китайскую вазочку и стала её трясти. Обнаружив, что вазочка пуста, Графиня недовольно сморщилась. Немного подумав, она радостно объявила, что теперь не сомневается ни секунды: Завещание спрятано за портретом её троюродной бабушки по отцовской линии.

Окрылённая этой своей догадкой, она устремилась к лестнице этажом ниже. За портретом не оказалось ничего, кроме лохматого паучка и большого количества пыли.

Несколько раз чихнув, она с досады пробубнила себе под нос что-то неразборчивое, после чего задумалась, сидя на перилах лестницы. Вдруг она воскликнула: «Знаю, где искать! В будуаре, в кованом сундуке!»

– Конечно, в кованом сундуке, – усмехнулась про себя Чурменяка. – А то мы, домовые, не догадались бы!

Идея с будуаром оказалась пустячной, как и все предыдущие. В сундуке лежало старое изъеденное молью одеяло.

Очередная неудача, однако, не охладила пыл Графини. Неутомимая старушка оставила комнату для гостей с новой идеей – проверить чердак.

Вихрем она устремилась наверх, влетела в проём чердачной двери и насмерть перепугала призрака кошки. Во всяком случае, так всё выглядело – блюдце с призраком молока неожиданно подскочило к самому потолку.

Но и после этого Графиня не успокоилась. На предмет поиска Завещания, она принялась обследовать всё, что попадалось на её пути. Шарила под коврами и половиками, трясла старую скомканную перину, которую давным-давно следовало бы выбросить, осматривала трубы в доме, летая по ним вверх и вниз, и вконец замучила Чурменяку своими перемещениями.

Когда Графиня дошла до того, что принялась ворошить золу в камине, Чурменяка не выдержала:

– Ваша светлость! Вы устали. Отложим поиски до следующего раза.

Внучка Домового следовала за Графиней по всем этажам исключительно из уважения. Она знала: Завещания в доме нет.

Когда Графиня умерла и все в доме носились в поисках этой бумаги, Чурменяка отправилась к дедушке, который знал в доме всё до последнего гвоздя.

– Её светлость, упокой Господи её душу, куда-то так запрятала своё Завещание, что мы не можем его найти. Помоги, дедушка!

– Не могу, внучка, – ответил Домовой.

– Но почему?

– А его в доме нет. Не то я б давно его отыскал. Мы, домовые, догадливые-то только в доме. А как за порог – мы бестолковые, как все люди.

– Если Завещание не в доме, где ж оно? – удивилась Чурменяка.

– Кто ж его знает? Сгинуло.

Этот разговор с дедушкой Чурменяка решила Графине не пересказывать. Не оставлять же добрую старушку без надежды!

– Жаль, невозможно написать новую бумагу. Ни один нотариус не заверит своей подписью Завещание от привидения, – с грустью заметила Графиня.

С самого начала знатная старушка имела бледный вид. Теперь, после бурных полётов по дому, Графиня стала почти прозрачной и с каждой минутой становилась всё прозрачнее. Сквозь неё уже можно было читать книгу. Скоро Чурменяка уже с трудом её различала и больше услышала, чем увидела, что следующую фразу Графиня произнесла с грустной улыбкой:

– А теперь я должна исчезнуть. Счастлива была повидаться с тобой, дорогая.

– Я тоже была рада Вас видеть, ваша светлость. Не забывайте нас. Являйтесь к нам ещё!

– Теперь уж вы к нам!

– Уж лучше вы к нам!

После обмена любезностями еле видимая фигура Графини начала терять свои очертания, пока совсем не растаяла в воздухе. Какое-то время ещё можно было услышать её слабый шёпот: «Прощайте… прощайте… прощайте…»

После «явления» Графини чердак Полосатого дома опустел. Теперь никто не донимал Чурменяку заунывным мяуканьем, и ей не приходилось каждый день бегать наверх, чтобы наполнить блюдце призраком молока из пустого кувшина.

Похоже, несмотря на испуг, призрак кошки всё-таки признал в Графине свою хозяйку и последовал за ней прямиком на небеса.