Владельцы остались довольны результатом, а больше всего, я думаю, ценой. Поэтому долгое время они оставались моими клиентами – до тех пор, пока я не уехала в четырёхмесячное путешествие за границу.

Интеллигентная Дуня

Однажды мне позвонил мужчина – как выяснилось позже, муж хозяйки собаки. Интеллигентный такой, спокойный. Уточнил все детали, и мы договорились о комплексе для йоркширского терьера, девочки (скорее, бабушки), на вечер среды.

По будням я имела возможность заниматься грумингом только после своей основной офисной работы. В шесть вечера я выходила из здания, находящегося в географическом центре Москвы, и ехала, в основном, на окраину города.

Кто‑то сейчас наверняка подумает о безопасности: вечер, девушка, мужчина, незнакомая квартира. Я тоже о ней думала, поэтому перед поездкой скидывала адрес сыну – на всякий случай.

Дорога была неблизкой: от метро надо было ещё минут двадцать шагать по достаточно безлюдному тротуару, – и это отнюдь не прибавляло радости к страху перед неизвестным. Сколько бы раз я туда ни ездила, старалась на пути от метро и до метро с кем‑нибудь говорить по телефону – меня это успокаивало.

Дверь мне открыла немолодая, но стройная женщина, держа под мышкой диванную собачку. Есть такая категория владельцев, которые заводят собачек исключительно для подмышек: чтобы везде таскать их с собой, а потом укладывать на диванные подушки – такие, с кисточками.

Вот и эта собака была такая – интеллигентная (под стать своей интеллигентной хозяйке с тюрбаном на голове), с юбочкой в пол, блестящим бантиком на голове, чёрными глазами‑бусинками и с абсолютно простым именем Дуня. Огрызалась она на меня знатно, поэтому для укрощения таких строптивых я держала в рюкзаке нейлоновый намордник. Для мелких пород я использовала первый размер.

В стрижке этой собаки ничего запоминающегося не было. Я выполняла последовательность действий, чувствовала себя более уверенно, но по времени груминг занимал всё ещё полтора часа.

Запоминающимся было удивление хозяйки, когда она выяснила, что я не на машине. Она округлила и без того круглые глаза и спросила: «А почему?» – «А потому что я на неё ещё не заработала».

У тех, кто работает в сфере услуг, есть понятия «мой клиент» – «не мой клиент». Эта клиентка не была моей —так решила моя интуиция. Но мне были нужны клиенты, которые будут регулярно платить мне пусть небольшие, но деньги. Поэтому я просто делала свою работу, не разделяя никого на свой и чужой.

Йорк с онкологией

Мой первый месяц работы грумером завершился этим непростым случаем. Он стал своего рода экзаменом на прочность – и заставил серьёзно пересмотреть подход к экипировке.

В моей практике часто случалось, когда договаривался о груминге один человек, а принимал – другой. Например, взрослые дочь или сын искали грумера для собаки, которая проживала с пожилыми родителями. Это был как раз такой случай.

Дверь мне открыла бабушка и, бросив беглый взгляд на обстановку времен революции, я морально приготовилась стричь на коленках. Дальше коридора меня никто не пустил. Единственное возвышение в коридоре, куда можно было водрузить собаку – это пуфик. Я застелила его прорезиненным ковриком и огляделась в поисках четвероного клиента. В отдалении лежало что-то безумно волосатое и смердящее. У йорка была онкология. В нескольких местах на теле были дырки в палец толщиной и из них вытекала зловонная жидкость. Шерсть была длиной в два нестриженых года, свалявшаяся местами в валенок. Сгнившие зубы издавали безумный флер. А бабушка лопотала рядом: «Вот, болеет немного. Но кушает она очень хорошо». То, что она хорошо кушает мне стало отчетливо ясно чуть позже.

Сдерживая рвотные позывы, я аккуратно, стараясь не поранить и без того больное животное, пальцами расчищала дорогу для машинки. Через какое-то время послышался неприятный запах. Я стояла на коленках перед этим пуфиком, а собака пыталась от меня именно выкатиться, потому что раздуло ее до уровня футбольного шара. В какой-то момент, отходы ее жизнедеятельности скатились с пуфика на пол, где находились как раз мои коленки. А я, увлеченная процессом, не сразу это заметила.

Я очень быстро ее подстригла, за час. Теперь она не только была онкобольной, она еще и выглядела соответствующе – абсолютно лысая даже на голове. Вариантов других не было.

Я тщетно пыталась оттереть коленки на штанах. Испачканный коврик я сложила в пакет и повезла мыть домой. На обратном пути я выбрала самый пустой вагон метро. Мне казалось, что пассажиры вагона, в котором я ехала сорок пять минут, смотрели по сторонам в надежде отыскать бомжа, от которого так воняет.

Каплей меда в бочке дегтя стал отзыв, прилетевший тем же вечером: «Прекрасная девушка, выполнила свою работу на 5+, с учетом того, что наша собачка достаточно сложная и болезненная. Мы очень довольны конечным результатом!!»

После этого случая я купила униформу – нейлоновый фартук и синтетические спортивные брюки с футболкой, чтобы упростить очистку одежды от волос.

Так завершился мой первый месяц в профессии. Одиннадцать собак. Одиннадцать тысяч рублей. Одиннадцать уникальных непростых случаев. В последнюю неделю ноября лишь два будних дня остались свободными в моём рабочем дневнике.

Этот опыт меня научил даже в сложных обстоятельствах сохранять профессионализм и находить решения, когда ситуация кажется безвыходной.

Слепой, хромой, больной

Собака была старая, больная и подслеповатая. Предыдущий грумер открыла свой салон, поэтому владельцы вынуждены были искать специалиста с выездом – чуткого, внимательного и осторожного. Любящего собак и детей. Потому что детей в семье было двое. Два сорванца пяти и семи лет стояли на ушах, пока я пыталась сосредоточиться на собаке, норовившей всё время лечь. И это не они мне мешали, это я мешала им своим присутствием, потому что стригла собаку в детской комнате.

Фобии на то время у меня были те же: как бы не подстричь коротко, как бы угодить владельцам, как бы собаке было комфортно. О себе я тогда не думала. Простояла четыре часа в позе буквы «зю», склонившись над детским журнальным столиком.

Я начала с простого – с ушей. На ушах было по килограмму свалявшейся шерсти с внешней стороны и по полкило – с внутренней. Я обожала это: вести машинкой сверху вниз, и эта шерсть пластом спадала вниз. Часто я сравнивала гигиенический груминг давно нестриженых собак со стрижкой овец. Там нет смысла что‑то чесать, там – валенок.

После снятия шерсти с внешней и внутренней стороны необходимо было двумя пальцами взять ухо так, чтобы чувствовать его кончик, и с двух сторон, держа ножницы вверх, аккуратно срезать лишнее.

Пока я училась грумингу, слышала много страшилок, как некоторые новички при стрижке шерсти против роста задевали «слепое ухо». Кто не знает – это такой кармашек на внутренней стороне уха животного. Другие отрезали часть уха, потому что стригли вслепую, не придерживая пальчиками. А особо «одарённые» оттяпывали кончик уха или хвоста.

Я снова пыталась вычесать в ногах колтуны, стараясь хоть немного подвести стрижку под стандарт породы. В идеале нужно было вычесать и сделать тримминг спины, подровнять «штаны» на лапах, оформить «тапочки» на ногах, шерсть на ушах на одну треть от основания сделать короче, подстричь морду и подровнять хвост.

В реальности выяснилось, что собака от немощи не держится на ногах. Поэтому приходилось одной рукой её поддерживать под живот, другой – пытаться разобраться с колтунами.

Когда я уже почти всё закончила, подбежали дети и хором воскликнули: «Мама, а почему у него такие лохматые ноги?» Ох уж эти вожди краснокожих! Пришлось ещё тридцать минут укорачивать ножницами шерсть на ногах.

Лайфхак «подстриги машинкой» я вывела для себя значительно позже. А в начале я старалась сделать всё «правильно».

Помню, как после сделанной работы я попрощалась и вышла на улицу. Было уже темно, а на небе виднелись звёзды. И осенний воздух был такой свежий‑свежий. Я была вымотанная, как эта стареющая больная собака, но на душе пели птицы.

Ещё один груминг в моей копилке. Ещё одна пятёрка в отзывах: «Прекрасный специалист, мастер своего дела и просто приятный человек. Все пожелания учла, хотя у нас был тяжёлый случай. Ещё раз огромное спасибо и надеемся на длительное сотрудничество».

Этот пёс жив по сей день. Стрелка его биологических часов приближается к отметке «двадцать».

О клиентах и границах

В работе грумера важно не только мастерство ножниц, но и умение выстраивать границы. Порой клиенты делятся с тобой личной жизнью так щедро, что легко забыть: ты здесь ради стрижки, а не психотерапии. Несколько случаев из первых месяцев работы особенно ярко показали, где проходит эта грань.

Звонок поступил от девушки, переехавшей в Москву из Сибири. Она предпочитала, чтобы вместо шапочки или хвостика у ее собачки, йоркширского терьера, на голове была косичка. Довольно редкий выбор, на моём счету были три таких собачки.

С первой же встречи хозяйка проявила необычайную эмоциональность. Она обнимала меня, называла уменьшительно-ласкательно, без умолку рассказывала, как её мужчина восхищается моей работой. Её манера общения сбивала с толку: она обращалась на «ты», рассказывала о незнакомых мне людях, будто мы были давними подругами, а деньги мне переводила не на банковскую карту, а на сотовую связь.

Я продолжала стричь её собаку (а позже и вторую), но внутри нарастало напряжение. Её открытость граничила с навязчивостью, а бесконечные рассказы о мужчинах становились всё запутаннее. Я вежливо слушала, но мысленно отмечала: профессиональное общение не требует ответной откровенности. Когда она исчезла из моей жизни, я вздохнула с облегчением и поняла, что умение мягко держать дистанцию так же важно, как навык работы с машинкой.

Другой случай научил меня не выходить за рамки услуги. Однажды ко мне стали приезжать мама с дочкой и их гриффон. Сначала приходили вдвоём, потом девочка‑старшеклассница стала наведываться одна. В один из визитов она упомянула, что у родителей есть недвижимость в Германии.

Меня это зацепило: как раз тогда мой сын планировал учёбу за границей. Я решила осторожно расспросить маму о возможностях и, видимо, перешла черту. После этого они перестали ко мне обращаться. Вероятно, сочли вопрос неуместным. Этот эпизод стал для меня чёткой границей: клиент платит за груминг и не обязан предоставлять консультации по иммиграции. С того момента я придерживалась профессиональной темы, не переходя грань.

Третий случай показал, как важно принимать реальность клиента – даже если она расходится с твоей. Одна пожилая владелица гриффона поначалу искренне восхищалась моей работой: «У нас в районе никто так не может тримминговать!»

Годы шли, собака старела: начал выпадать подшёрсток, шерсть редела. А хозяйка постепенно теряла связь с действительностью. В разгар пандемии она вдруг заявила: «В прошлый раз какая‑то девушка выщипала нашу собаку до лысины! Это точно была не ты, Лена!» Я лишь мягко улыбнулась, не став спорить.

Позже, когда я уехала за границу и выкладывала в мессенджер фото из путешествий, она искренне верила, что я отправляю их лично ей. Присылала сердечки, а затем написала: «Лена, а зачем ты присылаешь мне эти фотографии? Хочешь показать, где живёшь?»

Тогда я окончательно осознала: иногда проще мягко отойти в сторону, чем пытаться скорректировать чужую картину мира.

Я принципиально не вступаю в дискуссии на темы религии и политики. Для меня это не вопрос безразличия или отсутствия собственной позиции – это осознанный профессиональный выбор. Моя задача – качественно выполнить свою работу и я не готова рисковать отношениями с клиентами из‑за вопросов, которые не имеют к ней отношения.

Я стала чётко разделять профессиональное и личное. Сохраняла доброжелательность, но не вовлекалась в чужие истории. Слушала, но не давала советов. Помогала собаке выглядеть ухоженной – и оставляла человеческие драмы за пределами рабочего пространства.

Холодный прием

В первое воскресенье моей первой зимы в качестве грумера я узнала, что за МКАДом есть жизнь. В заказе в строке «местонахождение» было указано «15 минут на транспорте», то есть от конечной станции метро на севере Москвы нужно было ещё добираться на автобусе. Билет «Тройка» там уже не действовал. На линии курсировали маршрутки времён перестройки с такими же, как они сами, совдеповскими правилами: «оплата налом» или «Стрелкой».

Сначала был квест – найти нужную маршрутку вблизи метро. Пришлось по подземным переходам побегать в разные стороны. Наконец я нашла нужный номер. Проехав десять минут на маршрутке, я вышла на безлюдной остановке под каким‑то мостом. Светло, бело и ни одной живой души. Я заглянула в приложение 2 ГИС, повертелась по сторонам и двинулась в нужную сторону – нужно было ещё минут десять пройти пешком до самого микрорайона.

Блюмкнуло сообщение. Я вытащила большой палец из варежки, разблокировала телефон и ответила: «А я где‑то в глухом подмосковье».

Дверь мне открыла девушка, слегка кивнула головой и молча удалилась вглубь тёмной квартиры. Я зашла, переобулась в шлёпки, сняла верхнюю одежду и огляделась по сторонам. В достаточно большом коридоре квадратной формы стояла ёлка, верхушкой подпирая потолок. Она переливалась огнями, мигала яркими игрушками, но вкупе со зловещей тишиной создавала не предвкушение праздника, а ощущение лёгкого холодка по коже. Собаки нигде не было видно.

Пару минут я постояла в размышлениях, пока из комнаты не появилась молодая хозяйка, поддерживая тонкими, почти прозрачными пальцами что‑то бесформенное. «Идёмте за мной», – сказала она и провела меня в комнату, посередине которой стоял старый деревянный стол. «Сделайте покороче», – бросила она безразлично и снова исчезла.

Стрижка была стандартной, собака была спокойной, поэтому груминг не занял много времени. Тем более это была моя любимая порода – вест‑хайленд‑уайт‑терьер.