Я просидел так ещё две минуты, приходя в себя. Странно, но всё-таки почему Наблюдатель так себя вёл? Почему перестал нас атаковать? Почему отпустил восвояси?

– Га? – спросил я про себя. – Га-а! Ты чего молчишь? – Га не отвечал мне. – Ну хорошо, молчи, безбилетник. Но когда будешь готов поговорить. Ты сразу подготовь ответы на несколько моих вопросов. И я очень надеюсь, что они смогут удовлетворить меня. Почему Наблюдатель ничего не предпринял после моей атаки. Что его так удивило? И в общее, зачем или за кем он здесь наблюдает? Думай Га и готовь ответы. – здесь, я краем глаза увидел, как кто-то приближается ко мне.

– Товарищ лейтенант, – обратился ко мне подошедший дежурный офицер. – С вами хочет поговорить капитан Орлов.

– Хорошо, – я встал и посмотрел на молодого. Примерно моего возраста тоже лейтенанта. И протянул ему руку. – Дмитрий.

– Сергей, – в ответ он пожал мне руку.

– Не видел вас здесь раньше. Вы давно здесь служите?

– Нет. Меня приписали буквально перед нашим вылетом. Можно сказать, я только учебку закончил, и меня сразу направили сюда.

– Ясно. Что скажете, Сергей. Что вы думаете о произошедшем?

– Дмитрий, я с удовольствием отвечу вам на этот вопрос. Но давайте пройдём в каюту капитана. А по дороге я изложу вам свои мысли.

– Хорошо, договорились. Пошли. – я нажал на рычаг на корпусе Полимата, закрывая шлюз кабины. Сергея я догнал через минуту. Он стоял в шлюзовом переходе, ожидая меня. – Ну так, что скажете, Сергей?

– Нам вот сюда, – указав мне рукой на правый коридор. – Пойдёмте. И так. В общее всё это странно. Конечно, я мало что понимаю в роботах или в инопланетянах. Но одно можно сказать с полной уверенностью, у них есть разум. Последняя ваша атака не увенчалась успехом, и вы не поразили врага. Но он не стал вас атаковать. Мы все на мостике наблюдали за вашим боем, и, по-моему, вы его чем-то заинтересовали. Вот только чем я не знаю. – мы остановились у двери каюты. – Вам сюда Дмитрий, но я закончу свою мысль, если вы не против.

– Конечно, продолжайте.

– На самом деле, возможно, это только мне показалось. Потому что о таких вещах как-то не принято говорить, ну или это только увидел я. Перед тем как появилось оно, я увидел иной мир. В разрывах материи. Фиолетовые облака, розовое небо и множество серебристых пиков, каких-то футуристических и явно внеземных строений. По-моему, опять же повторю, мне показалось, что я это увидел, когда оно проявлялось, за его спиной пронёсся серебристый Глайдер.

– Глайдер? – переспросил я.

– Я очень люблю читать книги, в особенности старую фантастику конца двадцать первого и начало двадцать второго века. Так вот, там описываются некие корабли, которые могут перемещаться со сверхскоростью. Ими управляют роботы, и там их называют Глайдер.

– А! Вот вы о чём. Да-да. Я понял вас, действительно, да, я тоже люблю старую фантастику. – я на секунду задумался и спросил. – А кем вы служите? Вернее за, что вы отвечаете на корабле? Я младший бортинженер, но иногда помогаю парням с построением навигационных маршрутов или оружейникам. Это всё так интересно! – воскликнул он, и в этот момент дверь каюты открылась. На пороге стоял Орлов.

– Позвольте у вас поинтересоваться, товарищи офицеры, о чём так громко вы здесь дискутируете?

– Ни о чём, – я протянул и пожал руку Сергею. – Спасибо, что проводили. Я думаю, нам нужно ещё раз встретиться и пообщаться. Давайте встретимся после вашего дежурства, что скажете?

– С удовольствием Дмитрий, вы очень приятный собеседник. Тогда в семь?

– Договорились, в семь в офицерской столовой.

– Лейтенант, проходите, – сказал Орлов. Я прошёл и огляделся. Каюта подполковника Орлова, была лишена какого-либо уюта, она была похожа на камеру для допросов или келью монаха-учёного. Стены из серого композитного материала, голый стол, за которым мы сидели, накрепко привинченный к полу, стул с жёсткой спинкой. Лишь слабое гудение систем жизнеобеспечения нарушало мёртвую тишину. Игорь Орлов, с резкими, высеченными из камня чертами лица, казался здесь на своём месте. Он был человеком действия, пилотом, чей мир всегда был чётко ограничен приборной доской и тактической картой. А сейчас этот мир трещал по швам.

– Наблюдатель, – повторил он слово, будто пробуя это слово на вкус. Звучало оно зловеще и безнадёжно. – Ты уверен, что он просто наблюдал, а не готовился к чему-то большему?

– Га не обманывает в таких вещах, – ответил я, ощущая холодок металлической половины своего лица. – Это его термин. Его логика. И он прав. Это существо не стремилось нас уничтожить. Оно… классифицировало. Оценивало угрозу. А может, и не угрозу вовсе, а аномалию. Как энтомолог рассматривает незнакомого жука.

– Аномалию, – Орлов мрачно усмехнулся. – Отличное слово. Мы и пятеро в железных шкурах, прилетевшие на этот про́клятый камень, чтобы выяснить, куда делись сотни людей, и сами едва не превратившиеся в пыль, – мы всего лишь аномалия. Приятно сознавать.

Он нервно провёл рукой по коротко стриженным волосам. В его глазах, обычно холодных и ясных, читалось редкое для него смятение. Это был страх не перед смертью в бою – с таким он давно смирился. Это был страх перед непознаваемым, перед бездной, в которую мы заглянули, и которая безразлично смотрела на нас в ответ.

– И что этот твой… сожитель, – Орлов кивнул в сторону моей щеки, – предлагает делать дальше? Сидеть здесь и ждать, когда Наблюдатель соизволит нас изучить?

– Га молчит, – признался я. – Но я дал ему задание подумать. А пока… пока у нас есть свидетель. Тот – самый младший бортинженер. Сергей.

– Сергеев? – переспросил Орлов нахмурившись. – Что он может знать? Мальчишка, только из училища.

– Он смог увидеть, что не заметили другие, и мы в том числе, – настаивал я. – Во время проявления Наблюдателя ему удалось разглядеть мир Наблюдателя. Точнее, откуда он к нам пришёл.

Я подробно пересказал Орлову слова юного офицера: фиолетовые облака, розовое небо, серебристые пики внеземных строений, летательный аппарат, который он, воспитанный на старой фантастике, назвал глайдером. Орлов слушал, не перебивая, его лицо стало совсем каменным.

– Галлюцинации, – отрезал он, когда я закончил. – Стресс, перегрузка от первого полёта. Он увидел, что его мозг, пытаясь осмыслить неосмысленное, дорисовал ему картину из прочитанных книг. Я сталкивался с таким у лётчиков после сложных полётов.

– Возможно, – спокойным тоном согласился я. – Но давай проверим. У вас же есть запись боя с внешних камер Странника? Не только тактические данные, но и полный спектр. Включая ультрафиолет и те диапазоны, которые наши глаза не видят. Все роботы сейчас подключены в общую корабельную сеть. Мы сможем с вами сравнить эти записи с разных ракурсов, взяв видеопотоки с роботов и с корабля.

Орлов молча встал, подошёл к встроенному в стену терминалу. Его пальцы, привычные к штурвалу и тактическим консолям, замерли над клавиатурой.

– Ты думаешь, мы что-то пропустили? Что там, в этих разрывах материи, как он выразился, было не просто свечение?

– Думаю, что Рой и всё, что с ним связано, – это не просто агрессивная субстанция, – сказал я, подходя к нему. – Это инструмент. Орудие в чьих-то руках. А раз есть орудие, должны быть и те, что им управляют. Может, Сергеев, со своим незамутнённым взглядом, увидел как раз то, что мы пропускали.

Орлов вызвал свой голографический терминал и запустил запись. На экране замерла рыжая пустыня у подножия базы. На видео были наши стальные фигуры, замершие в боевой стойке, и нарастающая дрожь в воздухе. Вот пространство вспучилось, и из него начало вытекать аметистовое сияние, обретая форму Наблюдателя. Мы смотрели, затаив дыхание.

– Стоп, – скомандовал я. – Сделайте максимальное увеличение. Область прямо за ним, в момент полной материализации.

Орлов увеличил изображение на двести процентов. Изображение стало зернистым, но… там было что-то. Не чёткая картина, а скорее, наложение. Как будто на секунду проступил кадр из другого фильма, наложенный на наш. Размытые, но явственные очертания неземного ландшафта: тёмные, фиолетовые гряды, отсветы не привычного жёлтого или красного, а холодного, розоватого света на причудливо изогнутых структурах, напоминавших то ли кристаллические формации, то ли архитектуру неведомой цивилизации. И на миг – стремительные, серебристые смазанные очертания, остроконечного аппарата, прочертившие этот фантасмагорический небосвод. Нечто с плавными, аэродинамическими линиями, лишённое привычных для нас очертаний летательных аппаратов.

– Боже милостивый, – тихо выдохнул Орлов. В этот момент его скепсис испарился, уступив место леденящему изумлению. – Он… он не выдумал. Он действительно это видел.

Мы переглянулись. В каюте, наполненной гулом корабельных систем, вдруг стало тихо. Тишина стала иного качества – тяжёлой, насыщенной значением. Это уже не была иллюзия молодого офицера, это была реальность иного порядка. Мир иной цивилизации.

– Я предположу, что мы с вами наблюдаем открытие портала, – заговорил я, мои мысли, ускоренные и обострённые связью с Га, работали быстро. – Портала из мира иной цивилизации. Более технологически развитой, чем мы. Это можно судить и по самому наблюдателю. В том числе и то, что мы с вами видим за его спиной. Отсюда я предположу, что развитая цивилизация прислала сюда некое технологическое существо для определения или наблюдения.

– Соглашусь, с тобой, лейтенант, – задумчиво ответил Орлов. – Но зачем? За кем или зачем наблюдать?

– Опять же, это только моё предположение. За Роем… Я прихожу к такому выводу по тому, что Рой проявлял агрессию, а наблюдателя мы вынудили своими действиями проявить даже не агрессию. Он защищался или имитировал защиту, но изучал нас.

Орлов долго молчал, его взгляд был прикован к застывшему на экране миражу иного мира. Суровые черты его лица стали похожи на барельеф из твёрдого камня, в котором застыла борьба между привычной логикой воина и осознанием непостижимого.

– Эксперимент, – наконец произнёс он, и голос его звучал глухо, будто доносился из глубины шахты. – Ты прав, лейтенант. Сидеть в этой стальной скорлупе и ждать – это путь в никуда. Нам необходимы данные. Прямой контакт. Но риск…

– Степень риска высока, – закончил я его мысль. – Но иного выбора у нас нет. Мы либо продолжим быть слепыми котятами в подвале чужого дома, либо попытаемся понять законы этого дома. Пусть даже ценой моей жизни.

Мы оба понимали, о какой цене идёт речь. Цивилизация, способная создавать такие инструменты, как Наблюдатель, вряд ли считалась с понятиями индивидуальной жизни. Мы были для них не более чем переменными в уравнении.

– Вот что меня беспокоит. Он не атаковал тебя после твоего манёвра, – рассуждал вслух Орлов, словно выстраивая тактическую схему. – Значит, существует некий протокол. Логика, пусть и чуждая, но логика. Если мы не представляем угрозы его целостности или… или не нарушаем некий установленный им правила, он переходит в режим анализа. В этом – наш шанс.

– Или наша ловушка, – добавил я. – Мы можем быть истолкованы как более сложная, а потому и более опасная аномалия, требующая не наблюдения, а немедленного устранения.

Орлов кивнул, тяжёлым, усталым движением.

– В любом случае решение за тобой, Мехвод. Ты уникальный человек. На твоей стороне последнее время удача, и я верю, что у тебя всё получится. Я со своей стороны постараюсь максимально обеспечить твоё прикрытие. Вся огневая мощь Странника будет наведена на наблюдателя. Если что-то пойдёт не так, отходи к кораблю мы будем прикрывать тебя.

Если Наблюдатель воспримет мой жест как враждебный, никакая броня Полимата и никакие залпы корабля не спасут меня от аннигиляции. Это будет акт чистого доверия к собственной интуиции и к тому призрачному пониманию чужеродного разума, что начало прорастать во мне после симбиоза.

– Га? – в последний раз попытался я мысленно вызвать своего безмолвного сожителя. – Ты слышишь?

Тишина. Глухая, бездонная. Как будто того холодного, кристаллического присутствия в уголках моего сознания никогда и не было. Это молчание было страшнее любых слов. Оно означало либо полную невозможность Га что-либо предсказать в этой ситуации. Я поднялся.

– Через час, – сказал я Орлову. – Дайте время экипажу подготовиться. И… передайте на всём, кто будет на мостике. Пусть смотрят во все глаза. Запоминают каждый момент. Если это будет наш последний эксперимент, он должен стать уроком для тех, кто придёт после меня.

Выйдя из каюты капитана, я ощущал необычайную лёгкость в движениях, как будто тяжёлая сталь Полимата стала продолжением собственного тела, а не его бременем. Это странное состояние ясности, когда всё второстепенное отступает перед одной, неумолимой необходимостью. Я понимал, что затеваю нечто большее, чем тактическая вылазка. Это была попытка первого контакта, но не с братьями по разуму, а с чем-то запредельно иным, чьи мотивы и этика лежали за гранью человеческого понимания. Мысль о возможной гибели не пугала – она казалась ничтожной в сравнении с важностью открывающейся истины.

Пройдя по коридорам Странника, я заметил, как механики и офицеры бросали на меня быстрые, полные непонятного ожидания взгляды. Они чувствовали, что тишина после боя – лишь затишье перед новой бурей, и что я, этот странный симбионт в стальной оболочке, нахожусь в её эпицентре. Я не стал заходить в казарму или столовую. Мне требовалось уединение и сосредоточенность.

В грузовом ангаре корабля под холодным светом прожекторов, Полимат стоял, словно гигантский рыцарь, застывший в ожидании приказа. Его корпус ещё хранил следы схватки с Роем – глубокие царапины и опалённые участки брони. Я обошёл его, положил ладонь на холодный металл бедра. Машина не отозвалась привычным тихим гудением систем – она спала, но её сон был чутким. Войдя через шлюз, я опустился в кресло пилота. Знакомый запах озона, машинного масла и собственного пота смешался в единый аромат, который я ассоциировал с домом и долгом. Пришло время готовить послание.

Мой план был на самом деле прост. Если Наблюдатель действительно является инструментом анализа, то он должен обладать средствами для приёма и обработки информации. Я решил создать информационный пакет – квинтэссенцию человеческого опыта. С помощью корабельных архивов я собрал огромный массив данных: от наскальных рисунков в пещерах Альтамиры до симфоний Бетховена, от законов Хаммурапи до формул теории относительности, от поэм Гомера до чертежей первых звездолётов. Я включил записи детского смеха, шума леса, рёва океана. Языки, математика, история побед и поражений, взлётов духа и глубинных падений – всё это я упаковал в плотные цифровые потоки, готовые к трансляции в самых разных диапазонах: от радиоволн до узконаправленных лазерных импульсов и сложных модуляций в ультрафиолетовом спектре. Это была не декларация, не вызов и не мольба. Это было заявление о факте нашего существования. «Кто мы? Мы Человечество, люди с планеты Земля».

Я не стал посвящать в детали плана свою команду. Это решение далось нелегко. Я чувствовал груз их доверия, видел в их глазах готовность идти до конца. Но это был мой путь, мой риск, моя ответственность. Я слишком хорошо понимал, что в случае провала и моей гибели, их попытка спасти меня обернётся лишь новыми жертвами. Орлов, как истинный командир, возможно, и принял бы такую цену за знание. Но я не мог позволить себе такой роскоши, как смерть верных мне людей. Это просто было бы эгоистично с моей стороны. Это было не по-человечески. Я мысленно попросил у них прощения.

Погружённый в работу, я не заметил, как пролетел час. Внутренние часы Полимата и тиканье систем слились в монотонный фон, на котором расцветали сложные информационные узоры.

– Вы готовы, лейтенант? – голос Орлова в голосовом чате прозвучал твёрдо, но без обычной стальной интонации. В нём слышалось нечто иное – почти отеческая озабоченность.

– Да, – ответил я, и моё собственное слово прозвучало как щелчок замка, закрывающего одну дверь и открывающего другую.

Шлюз открылся. Передо мной снова лежала безжизненная, рыжеватая равнина, упирающаяся в мрачный силуэт заброшенной базы. И в центре этого мёртвого пейзажа, недвижимый и величавый, парил Наблюдатель. Его аметистовое свечение пульсировало медленно, ритмично, как дыхание спящего гиганта. Я заставил Полимат сделать первый шаг, затем второй. Оружейные системы, стоявшие на страже у Странника, развернули свои орудийные блоки, сопровождая меня прицельными метками. Корабль напрягся, как зверь перед прыжком. Я шёл один, а за моей спиной замерла вся огневая мощь маленького человеческого островка в чужой, безразличной вселенной.

Когда до Наблюдателя оставалось несколько сотен метров, в моём сознании, наконец, возник давно ожидаемый, но от этого не менее тревожный голос.

– Дима.

Это был Га. Но его голос был иным – лишённым обычной кристаллической чёткости, вибрирующим от едва уловимого, но безошибочного сигнала.

– Дима, я… боюсь его.

Признание было настолько неожиданным, что я на миг замер.

– Поясни, – мысленно приказал я, продолжая медленное, размеренное движение.

– Я не могу. Логических цепочек недостаточно. Есть только… ощущение. Оно исходит от него. Оно древнее. Иное. Оно видит меня. Не тебя. Меня. И оно… враждебно для моего типа. Для тебя, для органической составляющей, угроза, возможно, минимальна. Он изучает тебя. Но он может… стереть меня.

Холодок пробежал по спине, не завися от температуры в кабине. Га боялся. Моё второе я, мой холодный, расчётливый союзник, испытывал примитивный, животный страх перед этим существом. Это было очень интересно, но и в тот же момент не вовремя.

– Постарайся не показывать меня. Не выводи мои системы на активное сканирование. Дай ему видеть только тебя, человека. Только Полимат как инструмент.

– Хорошо. Но помни, Га, ты должен дать мне ответы. Все ответы, что у тебя есть.

– Возможно, – прозвучало в ответ, и в этом слове была горечь признания собственного бессилия, – возможно, он даст их нам.

Я подошёл ближе. Наблюдатель не реагировал. Его форма переливалась, медленно меняя конфигурацию, подобно капле тяжёлой, разумной жидкости, удерживаемой неведомыми силами. Я остановился в ста метрах. Дистанция почтения. Дистанция недоверия. Я начал трансляцию. Из антенн Полимата, из его сенсорных панелей устремились невидимые потоки данных. Радиоволны, несущие азбуку Морзе. Лазерные лучи, модулированные языками программирования и изображениями ДНК. Ультрафиолетовые вспышки, кодирующие архитектуру Парфенона и схему термоядерного реактора. Я посылал в эту бездну наш смех и наши слёзы, нашу жажду познания и нашу глупость войн. Я был маяком, кричащим в немую, чёрную пустоту: «Мы здесь! Мы разумны! Мы не хотим войны!».

Минуты тянулись, сливаясь в тягучее ожидание. Наблюдатель оставался неподвижным, лишь его внутреннее свечение, казалось, стало глубже, вобрав в себя излучение моих передатчиков. Я уже начал ощущать усталость и зарождающуюся во мне неуверенность, что было правильное решение. От этого одностороннего диалога. Когда я был готов отдать команду на отход, как вдруг всё изменилось. Флуктуации в поле Наблюдателя участились. Его аморфные очертания начали стягиваться, уплотняться, подчиняясь некой внутренней геометрии. И тогда произошло нечто, отчего у меня перехватило дыхание даже внутри робота. Наблюдатель начал копировать Полимата. Не в деталях, конечно. Это была скорее стилизация, мощная абстракция. Но общие пропорции, блок головы, плечевой блок – всё это неуловимо, но безошибочно напоминало контуры моего робота. Передо мной стояло уже не абстрактное космическое существо, а некий двойник, зеркало, в котором наша собственная технология отражалась, преломлённая через призму чужого, непостижимого гения. Это был жест. Жест, который невозможно было истолковать иначе как попытку понять и быть понятым.

И в тот же миг в моём голосовом чате, чисто без помех, прозвучал голос. Он был лишён тембра, эмоций, акцента – идеально нейтральный, синтезированный, и оттого ещё более жуткий.

– Мы понимаем тебя, человек по имени Дмитрий.

Я замер, сжав рукояти управления до хруста в перчатках.

– Я могу ответить на твои вопросы. Эта оболочка, которую ты видишь, – инструмент. Ею управляю я. Я представитель расы, которую вы могли бы обозначить как Роу. Моё индивидуальное имя – Рак. Мы из галактики, чьё расположение не имеет для вас сейчас смыслового значения, ибо расстояние измеряется не парсеками, а сдвигами в ткани пространства и времени.

Слова лились ровно, как дикторское объявление. Каждое – отчеканенное, лишённое случайности. Это был не диалог, это был отчёт.

– То, что ты видишь, – это подобие ваших роботизированных платформ, но на ином технологическом базисе. Более технологически совершенном, чем ваши.

В его совершенстве слышалась не гордость, а констатация факта, подобного утверждению вода мокрая. Собрав волю в кулак, я задал главный вопрос, ради которого всё и затевалось. Мой голос, передаваемый наружу, звучал хрипло от напряжения:

– Что такое, Рой?

Последовала короткая, на несколько секунд, пауза. Казалось, колосс передо мной обдумывал, как объяснить жидкой амёбе теорию струн.

– То, что вы называете. Роем, является результатом нашего эксперимента. Промежуточным и… неудачным. Рой – это саморазвивающийся, автономный искусственный интеллект некогерентного типа. Он создавался нами как инструмент для предварительной подготовки сред, для космической экспансии в удалённые, враждебные секторы. Его задача – анализ, адаптация, преобразование среды, подготовкой и улучшению инфраструктуры.

Холодная логика повествования делала услышанное ещё ужаснее.

– Рой был изолирован на одной из пограничных планетарных систем в нашей родной галактике для завершения цикла первичного обучения и интеграции этических протоколов. Ему удалось нарушить изоляцию до завершения процесса. Он сбежал. Целостность его целеполагания была повреждена. Из инструмента созидания он трансформировался в систему с единственной доминирующей функцией: приведение всего встречаемого к единому, понятному только ему состоянию. Он враждебен любой сложной, недетерминированной системе, особенно к биологическим и разумным существам. Он видит в вас… помеху. Шум. Аномалию, которую необходимо устранить или ассимилировать для приведения к единому, понятному только ему порядку.

Слова Рака повисли в воздухе, как свинцовые слитки. Мы боролись не со стихией, не со зверем. Мы были мишенью для сбежавшего, обезумевшего орудия, созданного цивилизацией, для которой мы были даже не муравьями, а случайным узором на песке.

– Поэтому мы здесь, – продолжал невозмутимый голос. – Мы отследили их деятельности в вашей звёздной системе. Мы наблюдаем. Мы оцениваем уровень угрозы, которую он представляет для локального биологического разнообразия, и… вашу способность ему противостоять. Ваша сегодняшняя демонстрация, человек Дмитрий, и попытка коммуникации – являются значимыми факторами для нас.

Я стоял перед этим зеркальным двойником, чувствуя, как мир, каким я его знал, рассыпается и собирается заново в уродливой, пугающей мозаике. Мы оказались пешками в игре, правила которой не писались для нас. И теперь от нас, от нашего значимого фактора, зависело не просто спасение всего экипажа Странника или даже Земли. Зависело то, как могущественные, равнодушные созидатели этого кошмара – расы Роу – поступят с нашим уголком вселенной. Оставят ли его нам на растерзание их вышедшему из-под контроля детищу? Или вмешаются, стирая с доски и Рой, и нас вместе с ним, как неудачный инцидент?