Молчание, последовавшее за словами призрачного голоса, было громче любого взрыва. Во мне боролись два потока: леденящий ужас перед открывшейся бездной и странная, почти мистическая ясность. Передо мной стоял не просто инопланетный робот. Передо мной стоял посланец иной расы, чья история и эволюция уходили корнями в такие дали времени и пространства, что наше земное бытие казалось мимолётным вздохом в ледяной вечности. И этот разум предлагал диалог. Равноправный? Нет. Но диалог. Это был шанс, тончайший мост, перекинутый над пропастью полного взаимного непонимания.

Я несколько секунд обдумывал его слова. Его вопрос о Га висел в воздухе. Скрыть то, что произошло, было невозможно. Ложь перед расой, способной видеть энергетические нити и, возможно, читать намерения, была бы не просто глупостью, а оскорблением их с моей стороны, способным разрушить только зародившемуся, между нами, хрупкому взаимопониманию.

– Я могу вам всё объяснить, – произнёс я, и мой голос, усиленный динамиками Полимата, прозвучал в пустынной тишине с непривычной для меня обнажённой искренностью. И я начал свой рассказ. Неторопливо, подробно, как будто исповедуясь перед безликим другом. Я рассказывал об Академии Космического Флота, о годах упорной учёбы, мечтах о звёздах и холодной практике орбитальных манёвров. Говорил о первой высадке на эту прокля́тую планету, о том, как Рой, подобно жидкому, разумному металлу, обрушился на нашу планету. О панике, хаосе, ощущении полной беспомощности перед лицом абсолютно иной формы агрессии. И затем – о решении Га. Отчаянном, безумном, единственно возможном при решении, чтобы спасти меня.

– Я не искал симбиоза с Га, – признался я, глядя на неподвижную, зеркальную фигуру Наблюдателя. – Но то, что произошло… это было феноменально. Мы стали единым организмом. Мы стали одним целым. Диссонансом. Противоречием. Он Га – научился чувствовать страх, сомнение, привязанность. Я научился видеть мир как бесконечный поток данных, подчиняющийся жёстким, почти математическим законам. Мы не человек и не машина. Мы третье. Непредусмотренное вашим экспериментом. Непредусмотренной природой Земли.

Я замолчал, дав своим словам проникнуть в сознание собеседника. Наблюдатель не двигался. Только его внутреннее свечение пульсировало теперь с новой, чуть более учащённой частотой, словно ритм далёкого, непостижимого сердца. Прошло несколько минут. Для меня они растянулись в вечность.

– Дмитрий, – вновь начал говорить он. – Я, в вашем понимании, оператор того, что вы называете Наблюдателем. Сейчас мы анализируем рассказанное тобой. А именно произошедший симбиоз между биологическим существом и когнитивной структурой, порождённой нашим экспериментом. Эта часть смогла само идентифицироваться как разумное существо. Это явление выходит за рамки стандартных протоколов. Для его осмысления и определения его места в общей картине нам потребуется время.

Он сделал паузу, и в этой паузе чувствовалась титаническая работа множества умов, слившихся в единое целое где-то в невообразимых далях.

– По вашему времяисчислению нам необходимы одни земные сутки. Предлагаю продолжить наш диалог по истечении этого срока. Я, как оператор, останусь здесь и продолжу наблюдение. Тебе, Дмитрий, нужен отдых. Твоя биологическая составляющая находится на грани истощения. Твои психосоматические показатели свидетельствуют о глубоком стрессе. Это снижает эффективность нашей коммуникации. – Его забота звучала не как человеческое участие, а как констатация факта, подобная рекомендации по техническому обслуживанию сложного механизма. Но в этой бесстрастности была своя, странная этика.

– И пусть твои собратья не боятся нас. Мы не будем атаковать вас или проявлять враждебность. Поэтому пусть они отключат своё вооружение. Тем более оно не причинит мне вреда, а его активное состояние вносит ненужный элемент хаоса в поле моего наблюдения.

Я мысленно представил себе лицо Орлова, когда он услышит эту просьбу. Приказ сложить оружие перед неизмеримо превосходящим противником шёл против всех его инстинктов командира и воина.

– Я буду охранять вас от нападений Роя, – продолжил Рак, и эти слова прозвучали как величайшее откровение. – Ваше присутствие и, в особенности феномен, который вы представляете, являются теперь объектом нашего пристального изучения. Рой, как сбежавший инструмент, представляет угрозу целостности этого объекта. Его активность в этом секторе будет подавлена. Также сообщаю тебе, что нами принимается ваш термин для обозначения нашего детища – Рой. Он достаточно точен в своей образности.

Он снова замолчал, будто давая мне время осознать услышанное. Мы объект изучения. Нас будут охранять от другой, более примитивной угрозы, чтобы сохранить для анализа. Это не было спасением в человеческом понимании. Это была консервация образца.

– Прошу тебя прислать нам ещё данных о вашей цивилизации, вашей планете и вас самих. Всесторонних и непредвзятых. Взамен мы подготовим аналогичный информационный пакет для вас. Нам необходимо понять устройство вашей цивилизации, её потенциал и траекторию развития. Вам, в свою очередь, будет полезно понять, какой он – у нас. Мы продолжим диалог. Но о каком-либо сотрудничестве… пока говорить рано. Сначала – понимание. Затем – оценка.

Сотрудничество. Слово, от которого защемило сердце. Они рассматривали его как отдалённую, гипотетическую возможность, следующую фазу некоего протокола. Для нас же это могло быть вопросом выживания всего вида.

– Мы пришлём данные, – ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – И будем ждать ваших.

– Ждите. И отдыхайте. Завтра в это же время. Я буду здесь.

На этом коммуникация прервалась. Зеркальная фигура Наблюдателя осталась неподвижной, но в её ауре появилось что-то новое – ощущение незыблемого, холодного спокойствия и абсолютного контроля над пространством вокруг.

Я развернул Полимата и медленно, не веря до конца произошедшему, направился к Страннику. За моей спиной на рыжей равнине оставался молчаливый страж, посланец цивилизации, для которой мы были лишь интересным отклонением в бесконечном потоке космической эволюции. Но отклонением, с которым они сочли нужным заговорить.

Шлюз корабля открылся, поглощая меня внутрь стального чрева. В ангаре меня ждала напряжённая тишина. Орлов стоял у командного пульта, его лицо было бледным, пальцы впивались в край консоли. Вокруг столпились офицеры и техники, их глаза, полные немого вопроса, были прикованы ко мне. Я вышел из кабины. Воздух корабля показался невероятно густым и тёплым после разрежённой атмосферы планеты.

– Ну? – односложно бросил Орлов. В этом слове была вся его тревога, всё нетерпение и страх командира, отправляющего подчинённого в неизвестность.

– Они говорят, – начал я, и мои слова эхом разнеслись по ангару. – Они называют себя Расой Роу. Наблюдатель – это дрон. Рой – их сбежавший и не доработанный ИИ. Они отследили его досюда. Они изучают и его, и… нас. В особенности их заинтересовал феномен моего симбиоза с Га. Пока они предлагают обмен информацией. Также, – я взял паузу и посмотрел Орлову в глаза. – Они просят отключить корабельное орудие. Оно бесполезно против них, а его активность мешает наблюдению.

Орлов ахнул, будто получил удар в солнечное сплетение.

– Они… что? Охраняют нас? – выдохнул он с недоверием.

– От Роя – да. Чтобы сохранить объект изучения в целости. Они дали сутки на размышление и подготовку данных. Завтра – продолжение диалога.

В ангаре воцарилась гробовая тишина. Люди переглядывались, пытаясь осознать услышанное. Мы не были больше хозяевами этой ситуации. Мы стали подопытными в лаборатории космического масштаба. Но в этой страшной правде таилась и надежда. Нас не уничтожили. С нами заговорили. Это был шанс. Первый, робкий шаг из тьмы неведения к свету понимания, пусть и холодному, безжалостному свету далёких, могущественных звёзд.

– Собирайте всё, – тихо, но чётко приказал Орлов, обретая контроль над собой. – Все данные, что знаем о себе. От археологии до квантовой физики. От Илиады до последнего доклада Совета Земли. Мы покажем им, кто мы. А потом… потом посмотрим, что они покажут нам.

Он подошёл ко мне, положил тяжёлую руку на моё плечо. В его глазах, усталых и острых, горела неугасимая искра того самого человеческого духа, который мы сейчас должны были упаковать в цифровые пакеты данных.

– Иди отдыхать, Дмитрий. Ты свою часть сделал. Сделал больше, чем кто-либо мог ожидать. Теперь дело за всеми нами. Тем более от нас ждут доклада на Земле. Следующий сеанс связи через шестнадцать часов.

Я кивнул и, чувствуя внезапную, сокрушительную усталость во всём теле, побрёл к своей каюте. В голове, рядом с моими мыслями, тихо шевелился испуганный, но заинтересованный Га. Нас ждала ночь подготовки. Ночь перед тем, как человечество в лице горстки людей на забытой планете предстанет перед судом Вселенной.

Тяжёлая дверь моей каюты с тихим шипением отъехала в сторону, и я увидел их. Все четверо. Они стояли в узком коридоре, залитом холодным светом ламп-панелей, молчаливые, как статуи в забытом храме. Свет падал сверху, выхватывая резкие черты Орлова, бледное сосредоточенное лицо Волкова, смущённо-упрямый взгляд Егорова из-под стёкол очков. И её – Александру. Она стояла чуть впереди, опершись одним плечом о стену, и её глаза цвета марсианского льда смотрели на меня без упрёка, но с той самой, невысказанной, тяжёлой требовательностью, которая страшнее любого крика. «Нас ждёт ночь подготовки», – думал я минуту назад. Но Вселенная, как всегда, внесла свои коррективы. Подготовка должна была начаться здесь и сейчас. И касаться она будет неданных для передачи Наблюдателю, а чего-то более важного – хрупкого кристалла доверия, который мы, вопреки всему, начали выращивать в этом стальном коконе.

Орлов первым нарушил тишину. Его голос был низким, сдавленным, как стальной трос под предельной нагрузкой.

– Командир, Кают-компания. Сейчас. Без формальностей.

Это был не приказ подчинённого командиру. Это было требование человека к человеку. Я кивнул, не в силах выговорить ни слова. Мы двинулись по коридору, и звук наших шагов слился с вечным гулом Странника в зловещую, траурную симфонию. Я шёл последним, глядя в спину Александры. Её прямая, негнущаяся спина была немым укором.

Столовая была пуста. Полутьма, нарушаемая лишь дежурной подсветкой над раздаточным окном. Мы сели за большой овальный стол, грубо собранный из лёгкого металлического сплава. Пахло стерильным воздухом, металлом и подгоревшим кофе из автомата. Тишина снова сгустилась, став осязаемой, как смола. Первой заговорила Пшеничная. Не Орлов, не горячий Волков, а она. Её голос был ровным, почти бесстрастным, но каждый звук в нём оттачивался, как скальпель.

– Объяснитесь, товарищ лейтенант. Поясните нам вашу логику. Мы команда? Или придаток вашего симбиоза. Всё, что вы нам вдалбливали неделями в учебке, рассы́палось сегодня. А сегодня вы идёте один на контакт с неизвестной цивилизацией, представляющей экзистенциальную угрозу для всех, в одиночку. Вы даже не поставили нас в известность о вашем плане. – Она чуть склонила голову, и свет упал на её высокий, чистый лоб. – Это была либо глупость, граничащая с предательством доверия, либо… вы знали нечто, что делало наше присутствие излишним. Или опасным. Для кого? Для нас? Или для миссии?

Да. Она умела бить в самую суть, минуя эмоции, как её инженерный разум минует лишние шестерёнки в сложном механизме. Я чувствовал на себе взгляды остальных. Орлов ждал, Волков нервно постукивал пальцами по столу, Егоров смотрел в свои сложенные руки.

– Опасность была. Я не мог позволить в случае моей неудачи, гибели всего отряда, – тихо сказал я, и мои слова прозвучали глухо в пустом зале. – Это моё решение, не согласованное с вами. Но давайте начистоту. Ну, рассказал бы я вам весь свой план, и что? Вы бы стали выполнять мой приказ не прикрывать меня? Вы бы ослушались. Это был бы конец вашей карьеры.

Орлов резко поднял голову.

– Мы солдаты, командир! Мы знали, на что шли! Наша гибель – это приемлемый риск! Ты что, забыл устав? Забыл, что командир отвечает за выполнение задачи, а не за сохранение каждого бойца любой ценой? Задачей был контакт и получение информации. Ты рискнул провалить её, действуя в одиночку! Если бы этот… Наблюдатель… стёр тебя, мы бы остались здесь слепыми и ничего не знающими! А командование назначило бы другого идиота и похуже, чем ты.

В его словах была горькая правда старого офицера, для которого долг всегда был выше жизни. Но была и другая правда.

– Какая миссия, Игорь? – спросил я, и моё металлическое полулицо, должно быть, исказилось в горькой усмешке. – Та, что в приказе? «Оценить, эвакуировать, закрепиться»? Этой миссии больше нет. Её стёр Рой, а потом стёрли те, кто его создал. Мы оказались не разведчиками, а… переговорщиками. Моя миссия была невыполнением приказа. А теория, появившиеся несколько часов назад. Что бы сделал ты? Ты бы подверг опасности группы, будучи не уверенным в работоспособности теории.

– Теория? – взорвался Волков. Он вскочил, его обычно подвижное лицо исказила ярость. – А если бы они решили, что одинокий робот – это разведчик, диверсант? Они бы смели тебя, а потом принялись за нас! Ты думал об этом? Нет! Ты думал о своём долге героя! О том, чтобы не рисковать нами! Но мы не дети, Дмитрий! Мы твои руки и глаза! Ты отрезал сейчас нас от себя!

Его слова жгли душу, потому что были правдой. Отчасти. Я смотрел на их лица – усталые, напряжённые, полные обиды и непонятого страха. Они чувствовали себя не солдатами, а балластом. Ненужным приложением к своему командиру, который вдруг решил сыграть в мессию.

– Вы не дети, конечно, – согласился я, и голос мой, наконец, обрёл твёрдость. – Вы – лучшее, что есть у человечества здесь, у чёрта на куличках. Каждый из вас – уникальный специалист, чей ум и навыки понадобятся в бедующем, когда… если… начнётся настоящий диалог. Орлов – тактик и пилот, чья хладнокровная оценка ситуации нужнее любой грубой силы. Волков – наш слух и наш щит в эфире, тот, кто сможет найти общий язык не с биологией, а с логикой машин. Егоров – мозг, способный осмыслить то, что нам, возможно, покажут. И Александра… – я встретился с её взглядом, – ты тот, кто понимает суть технологии. Не просто как пользователь, а как творец. Ты видишь изъяны там, где другие видят совершенство. Вы всё – нерасходный материал. Мы семя. Семя, которое должно уцелеть, чтобы дать росток понимания. Моя гибель… она была бы потерей одного получеловека. Пусть даже и уникального в своём роде. Ваша гибель – это потеря возможности закончить миссию.

Я встал и подошёл к большому иллюминатору, за которым в багровых сумерках Марса стояла недвижимая, зеркальная фигура Наблюдателя.

– Они сказали, что будут охранять нас от Роя. Чтобы сохранить нас как объект изучения. Они видят нас как единый организм. И они правы. Мы должны стать им. Не пятеро людей в железной броне, а как единая система. Где гибель одного элемента ведёт к перестройке всей системы, но не к краху. Сегодня я попытался быть этим элементом, вышедшим на контакт. Признаю́, я ошибся, не предупредив и не сказав вам. Не доверившись. Я действовал по старой, дурной привычке одиночки, который привык, что за его спиной – только сталь и бездушный ИИ. Простите меня, ребята. Но я больше боялся потерять вас, чем провалить эту миссию.

В столовой снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Не тягучей и враждебной, а тяжёлой, насыщенной переосмыслением. Орлов первым опустил взгляд, медленно покачивая головой.

– Чёрт возьми, командир… Как ты умеешь всё усложнять. – В его голосе уже не было гнева, лишь усталое понимание. – Семья… Звучит пафосно. Но пожалуй, ты прав. Стрелять здесь уже не во что. Точнее, стрелять можно, но это будет самоубийством. Значит, нужно думать. А думать мы умеем.

– Они просили данных, – тихо пробормотал Егоров. – О нашей цивилизации. Они хотят понять не просто технологию, а… нас самих. Нашу историю, искусство, философию. Это же грандиозно! Мы становимся… библиографической справкой для иного разума!

В его глазах загорелся тот самый, ненасытный огонь познания, который не могла погасить даже тень страха.

– И они дадут свои данные взамен, – добавила Пшеничная. Она не смотрела на меня, её взгляд был устремлён в туманную даль за иллюминатором. – Это обмен данными. Попытка найти общий язык на уровне базовых принципов мироздания. Ты рискнул, Дмитрий. Один. И это дало результат. Но в следующий раз… – она обернулась, и в её ледяных глазах я увидел не упрёк, а договор. – В следующий раз мы идём все вместе. Как единый организм. Как Кентавры. Потому что если они изучают нас как систему, то и видеть они должны систему целиком. Со всеми её элементами и связями. Согласны?

Её вопрос повис в воздухе, обращённый ко всем. Орлов после паузы кивнул. Волков, всё ещё хмурый, буркнул: Логично. Егоров энергично закивал. Я смотрел на них, и в груди, поверх ледяного кома ответственности и усталости, пробился слабый, тёплый росток. Не радости. Скорее, странного, сурового удовлетворения. Они не простили мне самоуправства. Они его поняли. И приняли новое правило игры. Мы снова были командой. Но уже не той, что слепо следует приказам. А той, что вместе смотрит в бездну и ищет в ней не только угрозу, но и возможность диалога.

– Согласен, – сказал я. – Завтра. Всем составом. Но сейчас… сейчас у нас одна ночь. Чтобы собрать для них не сухую справку, а… портрет. Портрет человечества. Со всеми его победами и падениями, гением и глупостью. Чтобы они увидели не просто биологический вид, стремящийся к выживанию. А цивилизацию, которая, несмотря на весь свой хаос и юный возраст, пытается задавать вопросы вселенной и искать в ней братьев по разуму. Даже если эти братья смотрят на нас сверху вниз, как на интересных жуков.

Мы вышли из столовой, и на этот раз я шёл не последним. Мы шли вместе. По коридорам корабля, что стал для нас и крепостью, и лабораторией, и колыбелью нового этапа в истории человечества. Впереди была ночь напряжённой работы. Но теперь я знал, что за моей спиной – не просто стальная броня робота и холодная логика Га. За моей спиной стояли люди, которые верили в меня. Моя странная, но гениальная команда. Мои Кентавры.

Лампы дневного света, холодные, заливали металлический простор грузового ангара Странника тусклым сиянием. Но покоя не было и здесь – его вытеснила титаническая задача, нависшая над нами. Ночь, отведённая расой Роу, превратилась не во время отдыха, а в период невероятного интеллектуального напряжения. Словно древние летописцы в скрипториях, мы трудились над созданием не просто отчёта, а нового послания к неизвестной цивилизации. Однако, если наши предки вкладывали в свитки трепетную веру и надежду, мы должны были быть беспощадно объективны. На кону стояло слишком многое. Орлов, Волков, Егоров и Пшеничная растворились в лабиринтах корабельной сети, став проводниками и селекторами бесконечных потоков информации. Их задачей был сбор, каталогизация объёмных данных, накопленных человечеством. Объём был настолько ошеломляюще велик даже в урезанных бортовых архивах, что эта задача казалось мне невыполнимой. Мы не могли представить себя идеализированной утопией. Это была бы ложь, и Наблюдатель, распознал бы эту ложь мгновенно. Но и вываливать перед ними всю кровавую, противоречивую, иррациональную историю человечества было бы равносильно самоубийству. Нужно было найти баланс. Показать нелинейный путь от хаоса к порядку, от инстинкта к разуму, от вражды к попыткам сотрудничества. Показать болезнь роста целой цивилизации. И они работали. Орлов, с присущей ему тактической прямотой, выстраивал военную летопись: от кремнёвых наконечников до теорий сдерживания, акцентируя не на триумфах разрушения, а на эволюции самой идеи конфликта и его предотвращения. Волков, ас информационных полей, собирал историю коммуникаций – от дымовых сигналов до квантовой запутанности, демонстрируя неуклонное стремление вида преодолеть изоляцию. Егоров, с горящими за стёклами очков глазами, парил в сферах чистого знания: математика, физика, космология… Его раздел был самым стройным и прекрасным, познающим Вселенную.

Александра, она взяла на себя самое сложное – искусство, философию, этику, социальное устройство. Я видел, как она подолгу замирала, выбирая между гомеровским гимном подвигу и кафкианским кошмаром отчуждения, между стройной гармонией Моцарта и диссонантным прозрением Шёнберга, между утопиями Кампанеллы и антиутопиями Замятина. Она искала не шедевры, а диалог. Противоречивый, мучительный, бесконечный диалог человеческого духа с самим собой и со всем миром. В её холодных глазах читалась невероятная усталость и сосредоточенность хирурга, проводящего операцию на открытом сердце всей нашей цивилизации. Пока они трудились, я направился в рубку связиста. Мне нужно было доложить о произошедшем нашему командованию. Я вошёл в каюту связиста и огляделся. Я не был здесь ни разу. В тесном, напичканном мерцающей аппаратурой помещении царил полумрак. У главного пульта, озарённый бледным светом экранов, сидел не дежурный оператор, как мне сперва показалось, а капитан Орлов. Он обернулся, и в его усталом, исполосованном тенями лице я не увидел удивления. Мне показалось, он ждал меня.

– Садись, Дмитрий, – его голос был хриплым от напряжения. – Я как раз вышел на шифрованный канал с Землёй. Готовься, через три минуты – сеанс с Командованием. Колесников тоже будет на линии.

Я опустился в соседнее кресло, ощущая холод пластика сквозь ткань комбинезона. На экране замерцали помехи, а затем изображение сложилось в единую картинку. Знакомый кабинет с картами звёздных секторов, строгие лица высших чинов Космофлота. И среди них – генерал-лейтенант Колесников. Его протез тихо щёлкнул, когда он наклонился к камере.

– Докладывайте, лейтенант Воронов. Что за гости свалились на нашу голову?

Я начал доклад. Кратко, сухо, выжимая из произошедшего голую суть, как воду из губки. О Наблюдателе – дроне-посланце. О расе Роу, и их технологическом эксперименте, и главное – о Рое. О сбежавшем, недоученном интеллекте, вышедшем из-под контроля и видящем в сложной жизни лишь шум, подлежащий устранению. В кабинете на Земле воцарилась ледяная тишина. Даже Колесников на мгновение замер. Потом он медленно кивнул.

– Эксперимент… – произнёс он, растягивая слово. – Мы оказались мухами в банке, куда залетела чужая оса. И теперь пришёл хозяин банки, чтобы оценить ущерб и… интересных мух. Ваша оценка, Дмитрий? Их намерения?

– Изучение, товарищ генерал-лейтенант. Пока – только изучение. Они видят в нас, и особенно в моём симбиозе с Га, уникальную аномалию. Ценный образец. Они предложили в данный момент обмен информационными пакетами. Чтобы понять нас. И дать понять себя. Диалог продолжается завтра, через… – я глянул на хронометр, висящий на стене, – восемь часов.

На другом конце провода зашептались. Колесников отмахнулся от чьего-то вопроса резким движением руки.

– Разрешаю продолжение контакта, – проговорил он, и в его голосе впервые зазвучала не командирская сталь, а тяжёлая, старческая усталость мудреца, на плечи которого свалилась судьба мира. – Действуйте по обстановке. Ваша задача – выиграть время. Время для Земли. Чтобы понять, как бороться не с Роу, а с Роем. Вам всё понятно, лейтенант?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант.

– Вот и отлично. А теперь я передаю слово главнокомандующему.

Последовали формальные инструкции, напутствия, полные скрытой тревоги. Но главное было сказано. Мандат на диалог получен на самом верху. И от меня ждут невозможного. Цивилизация в лице горстки людей на краю солнечной системы уполномочила нас говорить от её имени. Когда связь прервалась, Орлов тяжело вздохнул.

– Ну что же, капитан Воронов. Теперь это уже официально. Поздравляю тебе с повышением. Я боюсь, такими темпами, и мне придётся скоро перед тобой навытяжку стоять. Ну это лирика, конечно. Прими мои поздравления, Дмитрий с новым званием. Здесь нечему удивляться. Положение их обязывает, чтобы ты соответствовал текущему положению дел. Мы теперь с тобой, официальные послы человечества к новой цивилизации. – Он встал и положил руку мне на плечо, и это был жест не старшего по званию, а товарища, разделяющего ношу. – Иди, Дим. Попробуй поспать хоть час. Завтра… завтра нужно быть в форме. Всем.

Я пожал ему руку и направился в свою каюту.

***

Сон был коротким, тревожным, населённый различными виде́ниями, моими страхами. Но даже этого часа хватило, чтобы снять остроту моего физического изнеможения. Когда я вышел в ангар, кентавры были уже на боевом посту. Орлов, Волков, Егоров, и Пшеничная все сидели в своих боевых роботах, ожидая меня.

– Командир. Пакет данных готов к трансляции, – доложил Егоров через общий канал. Его голос дрожал от возбуждения. – Мы… мы постарались.

– Молодцы. Спасибо. Запускайте трансляцию в эфир, – приказал я, занимая место в Полимате. – Начинаем выход на планету.

Шлюз открылся, впуская багровый свет марсианского утра. На горизонте, недвижимый и величавый, парил Наблюдатель. Его зеркальная поверхность сегодня казалась ещё более глубокой, словно он был частью этого мира, этой планеты.

Мы двинулись строем. Полимат в центре, Богатырь и Бастион чуть сзади по флангам, Клинок и Тень – впереди меня. Шаги наших стальных тел отдавались в грунте синхронным, мерным гулом. Со Странника началась трансляция. Невидимые потоки наших знаний, боли и надежд устремились к аметистовому исполину. Мы несли ему нашу исповедь и наш вопрос. До Наблюдателя оставалось около трёхсот метров, когда система оповещения взорвалась предупреждением об атаке.

Это не было похоже на предыдущие атаки Роя, которую мы видели раньше. Немедленное, жидкое расползание. Это был стремительный прорыв. Пространство прямо перед нами в пятидесяти метрах, треснуло, как гнилая ткань. Из разрыва, в беззвучном в вакууме проявился Рой. Не сгусток, как это было раньше или при атаке на Земле, а целая лавина перламутрово-фиолетовой материи. Она не стекала, а вываливалась в пространство, мгновенно формируя десятки, сотни тех самых хищных, бесформенных тварей. Весь Рой кипел, то сливаясь, то разделяясь.

– Атакуем! – закричал я, но моя команда уже реагировала. Богатырь и Бастион сошлись, закрывая фланги. Клинок метнулся вперёд, его лезвия сверкнули, рассекая первую волну Роя. Тень, просто исчез, растворившись в поднятой вихрем пыли.

Но Рой был слишком огромен. Они набрасывались на нас, облепляя броню роботов, их щупальца-клинки скрежетали по нашей броне, оставляя глубокие, дымящиеся борозды. Мои орудия ревели, выжигая просеки в этой безумной массе Роя, но просеки мгновенно закрывались Роем. Мы стали отступать, сжимаясь в стальное кольцо под яростным натиском Роя. Давление было чудовищным. Внутри Полимата гудели силовые контуры, предупреждая о перегрузке. Сквозь общий канал доносилось тяжёлое дыхание Орлова, сдавленные ругательства Волкова, испуганный вскрик Егорова. И тогда вмешался Рак.

Рак не сдвинул своего монстра с места. Он даже, как мне показалось, не изменил положения. Просто пространство вокруг него немного сдвинулось. От его зеркальной фигуры во все стороны со скоростью мысли разошлись лучи чистого, белого, безжалостного света. Они были тоньше волоса и ярче солнца. Они жгли и резали Рой. Когда луч касался твари Роя – и та просто сгорала за доли секунды. Лучи работали с хирургической, нечеловеческой точностью, выписывая в кишащей массе сложнейший узор уничтожения. Они прошивали одну цель за другой, не задевая нас, оставляя вокруг наших роботов буквально миллиметры неприкосновенного пространства. Это была демонстрация силы, абсолютной и безразличной. За несколько минут всё было кончено. На месте бушующего Роя осталось лишь лёгкое, переливающееся марево, быстро рассеивающееся в разреженном воздухе. И тишина. Глубокая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь шипением наших остывающих систем и мерным пульсом свечения Наблюдателя. Мы замерли в шоке от внезапности атаки Роя и пришедшему пониманию ужаса перед увиденной мощью расы Роу. И тогда в нашем общем канале, чистый и безразличный, прозвучал голос Рака:

– Извините за задержку. Я… Угроза локализована. Протокол наблюдения восстановлен. Предлагаю продолжить наш диалог, человек Дмитрий. Теперь – с учётом полного состава вашей исследовательской группы.