Выйти на берег было проще, чем остаться незамеченным. Полимат, тяжело ступая по затопленным обломкам и илистому дну, выбрался на бетонные плиты набережной. Вода с шипением стекала с его раскалённой брони, превращаясь в клубы пара. Он был похож на древнего титана, выползшего из морской пучины – израненного, но непобеждённого. И тут же нас окружили. Сначала это были осторожные тени за развалинами, потом – смельчаки в военной форме, а за ними хлынула и толпа. Крики на ломаном английском, испанском, русском.

– ¡Gracias! ¡Gracias, monstrum buenos! – неслось со всех сторон.

– He saved our asses! God damn it, he did it!

– Спасибо, товарищ! – кричал кто-то с явным одесским акцентом.

«Монстр буэно», – мысленно усмехнулся я. Хорошее чудовище. Неплохой эпитет. Прямо в яблочко. Я стоял в центре этого безумия и чувствовал себя не героем, а экспонатом на выставке. Один из офицеров армии США, молодой капитан с испуганными глазами, подошёл почти вплотную и, преодолевая себя, отдал честь.

– Лейтенант Воронов? – прокричал он, заглушая гул толпы. – От имени Соединённых Штатов… Благодарю вас! Мы вам обязаны! Невероятно! Просто невероятно!

Я не стал открывать люк. Просто поднял манипулятор в знакомом, успокаивающем жесте – ладонью вниз. И кивнул Полимата. Одного раза было достаточно. Толпа затихла, затаив дыхание. Этакая механическая икона, милостиво подающая знак. «Неплохо сыграно, Мехвод, – прозвучал у меня в голове внутренний сарказм. – Почти как на параде. Только вместо знамени – семиметровый боевой робот, а вместо трибун – руины». Я развернулся и тяжёлой, неспешной походкой, заставлявшей бетон, трещать, двинулся в сторону полуразрушенного портового терминала. Мне нужно было укрытие, точка для подзарядки и, желательно, чтобы меня перестали разглядывать как диковинного зверя. Связь с Колесниковым была на удивление чёткой, несмотря на помехи.

– Поздравляю с успешным дебютом на международной арене, – его голос был сух, как всегда, но я уловил в нём едва слышный оттенок удовлетворения. – Доклад принят. Странник уже в пути. Держитесь до подхода. Координаты точки эвакуации передаю. И… будьте готовы к визитёрам.

– К каким ещё визитёрам? – устало спросил я.

– К тем, кто всегда приходит после драки. С деньгами и обещаниями. Не поддавайтесь на сладкие речи, лейтенант. Вы стратегический актив. Дорогой, кроваво заработанный актив. За вами уже открыли охоту.

Он, как всегда, оказался прав. Моё вре́менное пристанище – огромный пустой ангар, чудом уцелевший среди портовых руин. Полимат стоял, прислонившись к стене, как уставший великан, подключённый к аварийному генератору. Я находился в капсуле, но поддерживал внешнюю аудиосвязь. И ждал. Первыми пришли американцы. Делегация в строгих костюмах. С ними – генерал в парадной форме, тот самый, чьи войска я только что спас от разгрома.

– Лейтенант Воронов, – начал глава делегации, немолодой мужчина с пронзительным взглядом. – Вы совершили сегодня акт невероятной храбрости. Наша страна не забывает своих друзей.

«Друзей», – мысленно повторил я. Час назад они смотрели на нас как на угрозу, а теперь – друзья. Быстро же переобуваются.

– Мы предлагаем вам гражданство Соединённых Штатов, – продолжал он, не отрывая от меня взгляда. – Полный дипломатический иммунитет. Контракт, который сделает вас самым богатым человеком на планете. Ваши собственные исследовательские центры. Все ресурсы Пентагона будут в вашем распоряжении. Вам не нужна эта ваша… тоталитарная система. Здесь вы будете свободны. Здесь вас оценят по достоинству.

Я молчал. Слушал. Внутри всё закипало. Свобода. Оценка по достоинству. Золотые горы. А что стоит за этим? Предательство. Отказ от своих. От родителей. От страны, которая со всеми её недостатками, дала мне шанс стать чем-то бо́льшим.

– Спасибо за лестное предложение, – наконец ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я офицер Российской армии и предавать родину не стану. А вы, Генерал, возьми свою супругу, детей, внуков да хоть всю свою семью. Приезжайте к нам в России. Поездите, посмотри, вдруг вам у нас понравиться, и вы захотите остаться. Если что, я за вас с кем нужно наверху переговорю.

Их лица вытянулись. Генерал что-то пробормотал себе под нос.

– Лейтенант, что вы несёте? – его голос дал петуха. – Я Генерал Соединённых Штатов Америки! Я присягу давал!

– Тот же бред, что несёте и вы, Генерал. – резко ответил я.

– Лейтенант! Мир изменился. Ваша технология… она слишком опасна, чтобы оставаться в руках одной страны. Это вопрос глобальной безопасности.

– Именно поэтому она и должна оставаться в моих руках, – парировал я. – И в руках моей страны. Мы только что доказали её эффективность. Вместо того чтобы пытаться её купить или украсть, может, лучше подумать о совместной обороне планеты? А? Генерал?

Переговоры зашли в тупик. Ещё через пять минут беседы они ушли, не скрывая разочарования и злости. Следом пожаловали канадцы – вежливые, обходительные, с предложениями гуманитарного сотрудничества и прозрачными намёками на политическое убежище. Потом мексиканцы, с эмоциональными речами о благодарности и… всё о том же. Золотой клетке. Апофеозом стал визит группы частных инвесторов в сопровождении пары полковников с бегающими глазами. Их предложение было самым наглым: немедленная передача Полимата и всех технологий за разумную компенсацию и гарантии личной безопасности.

– В противном случае, – один из полковников, грузный мужчина с пурпурным лицом, сделал паузу для пущего эффекта, – мы не можем гарантировать вашу безопасность, лейтенант. Обстановка нестабильная. Могучий робот один, а нас много.

Угрожать мне? Внутри всё похолодело. Не от страха, а от чистой ярости. Эти людишки, которые только что прятались за моей спиной, теперь решили, что могут мне диктовать условия? Я не стал ничего говорить. Полимат, до этого неподвижный, вдруг ожил. С шипением развернулась орудийная башня на плече. Сенсоры зажглись, уставившись на группу инвесторов. Те отпрянули, побледнев.

– Вы… Вы что, собираетесь стрелять? – выдавил полковник.

– Нет, – наконец включил я внешний динамик. Мой голос, усиленный и искажённый, прозвучал громоподобно в полуразрушенном ангаре. – Стрелять – это слишком милосердно. Я просто покажу вам, что бывает с теми, кто угрожает палкой медведю.

Я развернулся, целиться не стал – просто навёл манипулятор в сторону порта, где у самого пирса ржавел полузатопленный корпус старого грузового судна. Энергия собралась в ладони Полимата с тихим, зловещим гудением.

– Что вы делаете?! Остановитесь! – завопил полковник.

Я не остановился. Короткая, сконцентрированная вспышка. Не луч, а сгусток чистой силы, похожий на молнию. Он прошил борт судна, не оставив дыры – просто испарив несколько квадратных метров ржавого металла. Судно с оглушительным скрежетом переломилось пополам и с грохотом ушло под воду, подняв цунами брызг. В ангаре воцарилась мёртвая тишина. Инвесторы и полковники смотрели на меня с таким ужасом, будто я был не человеком в машине, а самим воплощением карающего божества.

– Моё терпение исчерпано, – произнёс я тем же металлическим тоном. – Следующий выстрел будет не по ржавой железяке. Убирайтесь. Пока целы.

Они убрались. Быстро. Очень быстро. И больше ко мне никто не приходил. Через несколько часов, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая руины в кроваво-красные тона, на горизонте появился знакомый силуэт. Странник. Наши. Свои. Ну наконец-то. Пока техники готовили Полимата к погрузке, я вышел из капсулы и, опершись на тёплый бок робота, смотрел на залив. Вода успокоилась, скрыв обломки. Воздух пах озоном, гарью и морем. Всё тот же запах войны. Менялись декорации, но суть оставалась прежней.

– Ну что, партнёр? – мысленно обратился я к Га. – Наглядно продемонстрировали принцип, не лезь к медведю?

– Эффект был достигнут, – последовал безэмоциональный ответ. – Но это тактика, а не стратегия. Они боятся нас сейчас. Но страх рождает ненависть. И желание уничтожить.

– Знаю, – вздохнул я. – Но иногда только сила и способность её применить заставляют других с тобой считаться. Этот принцип древний, как этот мир.

– Принцип хищников. Ваш вид им мастерски овладел.

– Не только им, – усмехнулся я. – Похоже, ваши действуют ровно так же. Просто их представления о силе и порядке… иные, что ли.

Колесников, спустившись с трапа Странника, подошёл ко мне. Он окинул взглядом моё убежище, следы на бетоне от ног Полимата, тёмную гладь залива.

– Ну что, Мехвод, – произнёс он. – Понравился вам приём в цивилизованном обществе?

– Как в дурном романе, – ответил я. – Сначала предлагают золотые горы, а когда отказываешься – начинают грозить дубиной. Пришлось показать, что дубина у нас побольше.

– Правильно сделали, – коротко бросил Колесников. – Иногда только язык силы является единственным, который они понимают. Но запомнят они не силу, а унижение. И это опасно.

– Они хотели сделать из меня наёмника, Александр Владимирович. Купить, как вещь.

– А вы кто? – его холодный взгляд пронзил меня. – Вещь? Инструмент? Или нечто большее?

Я посмотрел на свои руки. Правую – человеческую. И на левую, которую с каждым днём всё меньше ощущал как просто часть тела. Она была проводником, оружием, щитом.

– Я… мост, – нашёл я наконец слово. – Между тем чем мы были, и тем, чем становимся. И мосты, как известно, либо пересекают, либо сжигают. Меня пытались сжечь. Не вышло.

Колесников медленно кивнул. В его глазах мелькнуло нечто, напоминающее одобрение.

– Тогда пошли, мостостроитель. Нас ждёт работа. Ваш маленький спектакль в Мексиканском заливе – это лишь первая сцена в большом представлении.

***

Возвращение на базу Странником было похоже на перемещение в ином измерении. Не в физическом, а в ментальном. Всего несколько часов назад я был центром урагана – идолом, чудовищем, спасителем и угрозой в одном лице. А теперь – снова стальной кокон, гул реактора и звезды за иллюминатором, холодные и безразличные. Я сидел в кабине Полимата в кресле оператора, и смотрел, как техники снуют вокруг, снимая показания. Моё тело, моё настоящее, биологическое тело, ныло от усталости, но разум был ясен.

– Га, – мысленно обратился я к своему тихому сожителю. – Скажи честно. Есть ли у нас шанс? Не в одной битве. А в целом. Защитить это место. Я не стал уточнять, что значит это место. Дом. Колыбель. Безумный, хаотичный, прекрасный муравейник под названием земля.

Ответ от него пришёл не сразу.

– Шанс есть всегда. Но он измеряется не процентами, а ресурсами и волей. Ваша планета – открытая система. Рой лишь симптом. Болезнь космоса, если хотите. Чтобы выжить в больном космосе, нужно либо стать сильнее болезни, либо построить стерильную палату.

– Стерильную палату? – мысленно поднял я бровь.

– Представьте сферу. Гигантскую, прозрачную, состоящую из секций, собранных на орбите. Сверхпрочный композит, способный выдержать прямое воздействие. Внутри – генераторы поля, создающие барьер, непроницаемый для… скажем так, нежелательных форм существования. Для Роя. Для всего, что не соответствует вашим биотехнологическим параметрам.

Я представил это. Земля, одетая в хрустальный, сияющий на солнце кокон. Как ёлочная игрушка. Или как экспонат в банке.

– Звучит как кошмар антиутопии, – пробормотал я вслух, забыв, что нахожусь не один.

– Это звучит как единственный логичный способ гарантированного выживания, – парировал Га. – Сферу можно сделать селективной. Она будет пропускать излучение вашего солнца, свет, радиоволны. И… корабли. При наличии соответствующих кодов доступа. Специальные шлюзы.

– И всё это чтобы отгородиться от Вселенной? Стать затворниками? – в голосе моём прозвучала горечь.

– Чтобы дать вам время. Время вырасти. Эволюционировать. Перестать быть «сорняком» и стать… садом. Садом, который может защитить себя сам. Но для этого нужны ресурсы. Огромные количества редких элементов, которые рентабельно добывать только за пределами вашей планеты. На Марсе, в поясе астероидов… их там достаточно. И… нужна энергия. Ваши ядерные и термоядерные технологии для этого недостаточны. Нужен качественный скачок.

– Какой? – спросил я, уже чувствуя тяжесть этого грандиозного, почти божественного замысла.

– Теория у вас есть. Осталось воплотить. Управляемая червоточина. Стабильный источник энергии, способный питать щит планетарного масштаба. И… многое другое.

В этот момент дверь в ангар отворилась, и внутрь вошёл Колесников. Его протезы отстукивали по металлическому полу тот самый, неумолимый ритм. Он подошёл к Полимату и посмотрел на меня снизу вверх, закинув голову. Его лицо было усталым, но собранным.

– Ну что, мостостроитель, отдохнул? Или уже новые мосты в голове проектируешь?

Я спустился по трапу, чувствуя, как суставы ноют от перенапряжения.

– Не мосты, Александр Владимирович. Скорее, стены. Очень высокие стены.

Я кратко, тезисно, изложил ему суть идеи Га. Про сферу. Про ресурсы. Про энергию. Колесников слушал, не перебивая, его лицо оставалось каменным. Когда я закончил, он долго молчал, глядя куда-то в пространство за моей спиной.

– Планетарный щит, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто, среднее между восхищением и ужасом. – Циолковский, Циолковский… грезил о выходе в космос, а мы уже думаем, как запереть за собой дверь. Ирония.

– Это не бегство, товарищ генерал-лейтенант. Это… создание плацдарма. У нас нет ни флота, ни сил, чтобы защитить каждый уголок Солнечной системы. Но мы можем защитить один. Главный.

– И для этого нужно превратить Землю в крепость, – констатировал он. – В осаждённую крепость. Со всеми вытекающими… психологическими, социальными последствиями. Весь мир станет одним больши́м гарнизоном.

– Альтернатива – быть поглощёнными, – жёстко сказал я. – Рой не ведёт переговоров. Он… пропалывает грядку.

Колесников тяжело вздохнул. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел ту самую тяжесть выбора, что легла когда-то на его плечи в Карпатском ущелье. Только масштаб был иным. Не батальон, не армия. Цивилизация.

– Техническое задание, спецификации, расчёты… Всё, что есть. – Его голос вновь обрёл стальную твёрдость. – Я сейчас же отправляюсь с докладом на самый верх. К Верховному. Оставайтесь здесь, лейтенант. Отдыхайте. – Он сделал паузу и с едва уловимой усмешкой добавил: – И постарайтесь пока ни во что не ввязываться. Одна революция в день – более чем достаточно.

Он развернулся и зашагал прочь, его трость отстукивала чёткий, убыстряющийся ритм. Шаг человека, несущего на своих плечах будущее. Я остался один в полумраке ангара, под исполинской тенью Полимата. Идея витала в воздухе, тяжёлая, и в тот же момент грандиозная. Щит для всей планеты. Проект, сравнимый разве что с пирамидами Хеопса, Великой Китайской стеной и полётом Гагарина, вместе взятыми.

– Ты думаешь, они согласятся? – мысленно спросил я Га.

– Согласие – понятие растяжимое. Они разделятся на тех, кто ухватится за этот шанс как за соломинку, и тех, кто объявит его ересью и безумием. Но в условиях экзистенциальной угрозы даже безумие может показаться разумным выходом. Вопрос в том, хватит ли у них… чего?

– Воли, – прошептал я, глядя на свои руки. На одну – живую, на другую – уже не совсем. – Всегда вопрос в воле. И в цене, которую готовы заплатить.

– Цена будет высока, – безжалостно констатировал Га. – Ресурсы, время, жизни. И отказ от старого мира. От открытого неба. От идеи, что космос – это возможность. Он станет угрозой, от которой нужно прятаться.

– До поры до времени, – возразил я. – Пока мы не станем сильнее. Пока не вырастем из этой скорлупы.

– Пока, – повторил Га, и в его голосе впервые прозвучал оттенок, напоминающий человеческую грусть. – Это самое опасное слово в вашем лексиконе. Оно предполагает будущее, которое может и не наступить.

Я не стал спорить. Он был прав. Возвращение на базу, был приятным. Тот же гул систем, те же запахи озона и металла, но ощущение было совершенно иным. Там – хаос битвы и человеческих страстей. Здесь – предварительные итоги и холодные решения. Мой Полимат стоял в своём отсеке, словно огромный чёрный кот, зализывающий раны. Техники копошились вокруг него, снимая данные, их лица были сосредоточены и лишены каких бы то ни было эмоций. На меня они уже не обращали внимания, не открывали рты, приведя меня. Да я уже и сам привык к своему новому отражению. Два в одном. Дмитрий Воронов и Мехвод. Линия раздела на лице стала не шрамом, а скорее, границей владений. С одной стороны – прошлое, детство в Севастополе, мать с её историями о легионах, отец с его вечной выдержкой. С другой – будущее, сталь, энергетическая броня и тихий, безэмоциональный голос Га в голове. Интересно, они там, по ту сторону зеркала, воюют между собой или уже заключили пакт о ненападении? Дверь в ангар отворилась с привычным шипением. Вошёл Колесников. Его походка, этот мерный, сухой стук титана о бетон, был универсальным саундтреком ко всей моей новой жизни. Он не просто шёл – он являлся, как неотвратимая сила гравитации. Остановился в паре метров, уставился на меня своим испытующим, холодным взглядом. Смотрел долго, оценивающе, как на тактическую карту после боя.

– Испытания вашего нового стального тела и управления группой признаны успешными, – констатировал он, и его голос приобрёл официальные, начальственные нотки. – На полигоне вы справились. Но…

Я мысленно вздохнул. Вся наша жизнь, как оказалось, стояла после этого, но.

– Но реальный бой, как вы сами убедились в Мексике, – это не полигон. Перегрузки, стресс, необходимость принимать решения за доли секунды. Управлять четырьмя машинами одновременно на таком расстоянии… Ваш мозг, даже дополненный этим вашим сожителем, – он кивнул в сторону моей металлической щеки, – не справился. Связь оборвалась. Вы шли в бой в одиночку.

– Я справился, – возразил я, чуть не сдержанно.

– Вы выжили, – поправил он безжалостно. – Это не всегда одно и то же. Один в поле не воин, лейтенант. Даже если этот один – четырёхметровый робот с энергетической бронёй. Вам нужна команда. Не бездушные ИИ, а люди. Операторы. Те, кто будет вашими глазами на флангах, вашим щитом сзади. Вашим мозговым трестом.

Идея была, в общем-то, логичной. Но от этого не становилось менее горькой. Я уже привык к одиночеству в своём стальном коконе. Привык к тому, что только я и Га. Тесный, но свой мирок.

– И кто же удостоится чести? – спросил я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало сарказма.

– Лучшие, – коротко бросил Колесников. – Вернее, те, кого мы сочтём лучшими. Отбор уже идёт. Курсанты ведущих военных училищ страны. Физики, математики, программисты с устойчивой психикой и… определённой долей авантюризма. Им предстоит пройти тот же путь, что и вам. Только без самодеятельности, – он снова посмотрел на мою щеку. – По отработанной методике. Вы будете их командиром. Командиром особого подразделения. Условное наименование – Кентавры.

Кентавры. Звучало… претенциозно. Как мифологические существа. Почти как я.

– Мои задачи? – спросил я, переходя к сути.

– Обучить. Сделать из них единый организм. Вы голова. Они ваши конечности. А после… – он сделал драматическую паузу, которую явно оттачивал на своих лекциях, – после вам предстоит первая настоящая экспедиция. На Марс.

Вот оно. Не если, а после. Решение было принято на самом верху. Игра пошла по-крупному.

– Марс? – переспросил я для очистки совести. – Но там же…

– Там Рой прошёлся бульдозером по нашим базам, – закончил он. – Но не всё уничтожено. Станция Ноосфера-7 подавала сигнал бедствия до последнего. Есть шанс, что кто-то выжил в глубочайших бункерах. Или… остались данные. Любая информация о противнике сейчас на вес золота. Ваша задача – добраться до станции, оценить обстановку, эвакуировать выживших и закрепиться. Марс должен стать нашим первым плацдармом за пределами Земли. Передовой в этой… новой войне.

Он говорил спокойно, но за его словами стояла гигантская, почти невероятная перспектива. Не просто миссия, а начало космической экспансии нового типа. Не колонизации, а обороны.

– Сроки? – спросил я, чувствуя, как в груди закипает знакомый, адреналиновый интерес. То самое любопытство, что когда-то заставляло мальчишку смотреть на портовые краны.

– Месяц на подготовку отряда. Ещё неделя – на финальные учения и интеграцию систем на Страннике. Затем – старт.

– Есть. Разрешите приступать?

– Да, – он развернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся. – И, Дмитрий…

– Да, товарищ генерал-лейтенант?

– Постарайтесь не пугать новых подчинённых своими… новыми способностями. Они и так будут на нервах. А то разбегутся.

Он ушёл, оставив меня наедине с гигантским роботом и ещё более грандиозными планами. Кентавры. Марс. Экспедиция. Круто. Жаль, маме об этом не расскажешь. Придётся ограничиться стандартным: «Мама, у меня всё хорошо, работа интересная». Неделя пролетела в вихре медицинских осмотров, тренировок и согласования плана обучения. Кандидатов было двадцать человек. Отобрали четверых. Лучших из лучших. Или самых упрямых. Или самых безумных. Как посмотреть. День знакомства был назначен в том самом ангаре, где стояли Богатырь, Клинок, Бастион и Тень. Четверо новобранцев выстроились передо мной. Молодые, подтянутые, с горящими – или испуганными – глазами. Я видел себя в них три месяца назад. Того, прежнего Дмитрия Воронова, который с восторгом и ужасом слушал Колесникова. Я стоял, стараясь выглядеть спокойным и уверенным, чувствуя на себе их взгляды. Взгляды, которые застревали на моей металлической щеке и светящемся глазу. Я был для них не просто командиром. Я был легендой. Или монстром. Возможно, и тем и другим одновременно.

– Вольно, – скомандовал я, и четверо бойцов расслабились, но ненамного. – Я, лейтенант Воронов. Ваш командир. Позывной – Мехвод.

Я дал им паузу, чтобы осознать. Мехвод. Не просто позывной, а наследие. Бремя.

– Вы здесь потому, что прошли жесточайший отбор. Потому что вы – лучшие. Или самые невезучие, – я позволил себе лёгкую ухмылку. Левая половина рта, металлическая, поднялась в точной копии улыбки. – Ваша жизнь кончилась. Начинается служба. Служба в подразделении Кентавры.

Я прошёлся перед строем, глядя каждому в глаза.

– Вы не будете просто операторами. Вы станете частью машины. Частью меня. Ваши роботы – это не просто железки. Это ваши новые тела. Более сильные, более смертоносные и более уязвимые. С сегодняшнего дня вы учитесь жить в них. Дышать их ритмом. Чувствовать их боль.

Я подошёл к первому кандидату. Высокий, жилистый блондин с умными, цепкими глазами.

– Старший лейтенант Орлов. Игорь. Бывший пилот истребителя, списанный после перегрузок. Позывной – Клинок.

Перешёл ко второму. Коренастый, со взрывным взглядом.

– Старший лейтенант Волков. Алексей. Спец по связи и РЭБ. Позывной – Тень.

Третий. Спокойный, с внимательным, изучающим взглядом.

– Лейтенант Егоров. Денис. Вундеркинд в области квантовой физики и тактики. Позывной – Богатырь. Ты наша мощь. Наш таран.

И, наконец, четвёртый. Нет, четвёртая. Её нельзя было назвать высокой, но в её стройной, подтянутой фигуре чувствовалась скрытая энергия и грация. Она напоминала юную балерину или фехтовальщицу – каждое движение было отточенным и лёгким. Светлые, почти белые волосы, коротко остриженные, создавали вокруг головы лёгкое, пушистое сияние, выгодно оттеняя фарфоровую кожу. Лицо её было не кукольным, а живым и интересным, с острыми, чёткими чертами. Небольшой, но выразительный нос с лёгкой горбинкой придавал профилю гордый, решительный вид. Однако вся эта строгость мгновенно таяла, стоило ей улыбнуться или поднять взгляд. А взгляд этот был поистине гипнотическим: большие, широко посаженные глаза цвета незабудок или чистого горного льда. Они были не просто голубыми – они светились изнутри, говоря обо всём без слов. И завершали этот портрет мягкие, пухлые губы, которые казались удивительно нежными и чувственными на фоне волевых черт.

– Капитан Пшеничная. Александра. Инженер-кибернетик, выпускник Бауманки. Позывной – Бастион.

– Капитан, – я уставился на неё, ощущая, как где-то в глубине моего сознания щёлкает некий тумблер. Предупреждение. – Как вы, капитан, оказались в этой команде? Вы же инженер-кибернетик. Бауманка. Это кабинетная работа, а не поле боя внутри стального ящика.

Её ледяные глаза встретили мой взгляд без колебаний. В них не было ни вызова, ни подобострастия. Лишь спокойная, почти отстранённая уверенность.

– Товарищ Лейтенант, – её голос был ровным, без единой нотки подобострастия перед легендой. – Если вы думаете, что ваш Полимат и его младшие братья собираются и обслуживаются молитвами и силой мысли, то вы ошибаетесь. Кто-то должен понимать их на уровне кристаллических решёток и потоков кода. Изнутри. Особенно когда нейроинтерфейс даёт сбой, а Логос начинает задавать философские вопросы о природе боли. Я здесь для того, чтобы вы, в случае чего, не остались один на один с вышедшим из строя гидравлическим приводом и собственным отчаянием.

В ангаре повисла тишина, нарушаемая лишь шипением пневматики где-то в недрах Богатыря. Орлов смотрел на Пшеничную с нескрываемым интересом. Волков хмыкнул, оценивая ситуацию. Егоров просто внимал, впитывая информацию.

– Интересный экземпляр, – прозвучал в моей голове безразличный голос Га. – Уровень энцефалографической активности указывает на высокую адаптивность и нестандартные нейронные связи. Рискованно. Но она потенциально полезна.

– Заткнись, Га, – мысленно отрезал я. – Я сам решаю, кто полезен, а кто нет.

– Вы понимаете, капитан, – я сделал шаг вперёд, и свет залового прожектора упал на мою металлическую щёку, отбросив блик на её лицо. – Что вам предстоит не ремонт. Вам предстоит… срастись. Стать частью машины. Ваше сознание будет жить в стальном теле, дышать ритмом его реактора. Вы уверены, что ваша Бауманка и тонкие пальцы, привыкшие к микросхемам, готовы к этому? Готовы стать Бастионом? Не инженером при бастионе, а его каменной плотью?

Она не моргнула. Казалось, она даже не дышала.

– Лейтенант, – произнесла она, и в её голосе впервые прозвучала тонкая, стальная нить. – Прежде чем собрать, нужно понять, как оно разбирается. А чтобы понять, как оно разбирается, нужно увидеть, как оно ломается в бою. Изнутри. Я готова. Более того, я настаиваю.

Колесников, наблюдавший за сценой, стоя в тени, издал короткий, сухой звук, похожий на кашель. Я знал, что это его способ сдержать смех. Чёрт возьми. Она была права. Нам был нужен не просто оператор. Нам был нужен… патологоанатом нашей собственной технологии. Тот, кто будет вскрывать наши кибернетические трупы после боя и понимать, почему мы умерли.

– Принято, капитан, – кивнул я, чувствуя, как где-то внутри рождается странное чувство – нечто среднее между раздражением и надеждой. – Впрочем, как и вы всё. Запомните первый и последний урок, который я дам вам как человек, а не как ваш командир. Ваша машина – это вы. Её боль – это ваша боль. Её смерть… – я обвёл их взглядом, – это ваша смерть. Но ваша смерть – это ещё и её смерть. Вы единый организм. Симбионт. Кентавр. Забудьте о том, что вы были людьми в привычном смысле. С сегодняшнего дня вы – нечто большее. И нечто гораздо более уязвимое.

Я повернулся и жестом указал на молчаливых стальных исполинов.

– Знакомьтесь. Это ваше новое я. Орлов – Клинок. Волков – Тень. Егоров – Богатырь. Пшеничная Бастион. У вас есть три дня, чтобы перестать бояться их и начать чувствовать. Как пальцы на своих руках. С сегодняшнего дня начинается ваш личный ад. А теперь – по машинам. Первое ознакомительное слияние. Капитан Пшеничная, с вами я пройду лично.

***

Три недели пролетели в ритме, напоминавшем работу отбойного молотка: громко, монотонно и с постоянной угрозой снести тебе голову. Ангар превратился в наш общий дом, кошмарный спортзал, где мы качали не бицепсы, а нейронные связи. Запах озона, раскалённого металла и пота стал нашим постоянным парфюмом. С Орловым было проще всего. Бывший лётчик, он инстинктивно чувствовал пространство и скорость. Его Клинок под управлением Игоря двигался с обманчивой плавностью, таящей в себе взрывную мощь. Он был идеальным дуэлянтом. Волков действительно оказался прирождённым разведчиком и диверсантом и стал нашей тенью. Его манера исчезать на тактической карте, используя малейшие помехи и рельеф, вызывала у меня холодок восхищения. Он был нашим призраком, нашим слухом и зрением в слепых зонах. Егоров… с ним было сложнее. Его аналитический ум, привыкший к строгим формулам, с трудом воспринимал хаос боя. Он постоянно пытался всё просчитать, найти идеальное решение, и в этом стремлении к перфекционизму терял драгоценные доли секунды. Но когда он всё же действовал – это был удар молота. Точно, безжалостно, сокрушительно. И капитан Пшеничная. Александра. Она была… иной. Её слияние с Бастионом не было стремительным прорывом, как у Орлова. Это было медленное, методичное, почти хирургическое погружение. Она не боролась с ИИ, как это делал когда-то я. Она… разбирала его на виртуальные шестерёнки, изучала, а затем собирала заново, находя неочевидные оптимизации. Её Бастион не просто стоял насмерть. Он был живым щитом, чья броня, казалось, сама предугадывала направление атаки. Как-то раз, после изматывающей сессии группового боя с виртуальными копиями Роя, мы оказались рядом у автомата с кофе. Я, всё ещё ощущая эхо стальных мышц, держал пластмассовый стаканчик. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела на свою правую руку, сжимая и разжимая пальцы.

– До сих пор странно, – сказала она без предисловий, не глядя на меня. – Ощущать вес в несколько тонн на кончиках пальцев. И не чувствовать их.

– Привыкнешь, – буркнул я, отхлебнув горячей жижи. – Потом станет странно без этого веса.

Она повернула ко мне свои незабудковые глаза. В них читалась усталость, но не опустошённость.

– Вы знаете, что у вашего Полимата есть системная ошибка в алгоритме балансировки при резком развороте на левой оси? – спросила она вдруг. – Незаметный дисбаланс. Накопительный эффект. Через сотню таких манёвров вы рискуете получить критические перегрузки в голеностопном шарнире.

Я замер с поднесённым ко рту стаканчиком.

– Откуда ты…? – я недоговорил.

– Я вижу это, – она просто пожала плечами. – Когда мы в группе, я чувствую не только своих, но и вас. Ваш Полимат… он хромает. Микроскопически. Но хромает. Как старый солдат со старым ранением.

Внутри у меня всё похолодело. Ни Логос, ни Га, ни наши инженеры никогда не сообщали о подобном.

– Она права, – внезапно прозвучал голос Га. – Провожу углублённую диагностику… Обнаружена асимметрия в работе гироскопов. Вероятно, последствие того тарана в Мексиканском заливе. Погрешность в пределах допустимого, но она существует.

Я смотрел на эту хрупкую, на первый взгляд, девушку, которая только что, без всяких сканеров, на ощупь сознанием диагностировала скрытую неисправность в сложнейшем боевом механизме.

– Спасибо, капитан, – сказал я, и моя металлическая щека дёрнулась в подобии улыбки. – Буду знать.

– Не за что, Мехвод, – она отпила свой кофе и поставила стаканчик. – Мы же команда. Щит должен быть прочным. Со всех сторон.

В тот вечер, лёжа в своей каюте, я думал о ней. Об этой команде. О странной семье, которую нам предстояло создать. Кентавры. Может, это и есть наше будущее? Не прекрасные новые люди, а вот такие – собранные из обломков старого мира, с привинченными кусками стали и кремния, чтобы выжить.

– Ты нервничаешь, Дмитрий, – заметил Га.

– Заткнись, Га, – пробормотал я, переворачиваясь на другой бок. – Я не нервничаю. Я… оцениваю ресурсы.

– Как скажешь. Но её наблюдение было точным. Она… эффективна.

Да уж. Слишком эффективно. В этом и была загвоздка. Такие люди либо становятся стержнем, вокруг которого всё держится, либо… ломаются первыми. И я всё чаще ловил себя на мысли, что не хочу, чтобы она сломалась. Последняя неделя перед стартом прошла в совместных тренировках на Страннике. Корабль стал для нас новым домом, более сложным и требовательным. Мы учились действовать в его тесных ангарах и коридорах, координировать действия в условиях невесомости и искусственной гравитации. И вот настал день. Мы стояли в полной боевой выкладке перед нашими машинами. Странник был готов к прыжку. Колесников, мрачный и сосредоточенный, совершал последний обход.

– Задача ясна? – его голос резал тишину ангара. – Марс. Станция Ноосфера-7. Оценить. Эвакуировать. Закрепиться. Вы – не просто десант. Вы первый кирпич в стене, которую мы собираемся построить вокруг нашего дома. Не подведите.

Он подошёл ко мне вплотную, его протезы щёлкнули.

– Веди их, Мехвод. И… вернись. Всего лишь вернись. На Земле без вас станет скучно.

– Постараемся, товарищ генерал-лейтенант, – я отдал честь.

Он кивнул и, развернувшись, зашагал к выходу. Я обернулся к своей команде. К четырём парам глаз, в которых читалась смесь страха, решимости и того самого любопытства, что ведёт человека к звёздам и в самые тёмные уголки Вселенной.

– Ну что, Кентавры, – произнёс я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно. – Пора. Нас ждёт красная пустыня. И, возможно, ответ на вопрос, одни ли мы в этом саду. Или здесь уже вовсю орудует садовник с космической тяпкой.

Первым к своей машине повернулся Орлов.

– Поехали, что ли, – бросил он с лёгкой, бесшабашной ухмылкой. – Заждались уже.

И мы пошли. Навстречу звёздам, хаосу и самим себе. Чтобы построить щит. Или чтобы узнать, что мы и есть тот самый щит, который всегда был нужен человечеству. Живой, мыслящий и очень, очень опасный.