Всё это я смотрел на планшете, лёжа на койке в медицинском центре. Я очнулся несколько часов назад. Щека не болела, она ныла и была покрыта каким-то чужеродным металлом. Я отложил планшет, ещё раз, обдумывая произошедшее. Га, предатель, Колесников. Что-то это мне напоминало. Как в хорошей детективной истории про галактических шпионов. Я посмотрел в очередной раз на левую руку, на ней не было моего коммуникатора. Это было как-то не привычно. Но это также давало понять, что я изолирован от всего мира. В этот момент, прервав мои размышления, вошёл Колесников. Он взял стул и сел я рядом со мной, показывая жестом не вставать.

– Здравствуй. Как ты, Дима?

– Добрый… – и тут же задумался, а я не знаю день сегодня или ночь и в обще какой день. – Здравия желаю, товарищ Генерал-Лейтенант.

– Дим, давай без официоза. Пожалуйста. Не та ситуация. Здесь, возможно, мне нужно перед тобой навытяжку стоять. Пока ты был без сознания, очень многое произошло.

И он начал свой рассказ. Как потом оказалось. Меня вытащили из робота. Он очень испугался. Как оказалось, Га, во время выстрела раскрылся как щит перед моим лицом. Он принял на себя основной урон. Но выстрел частично всё-таки попал в меня. Га накрыл моё раненое лицо и часть головы с левой стороны, что позволило мне выжить. Так считают наши умники. Затем нас переместили на нашу секретную базу где-то в Подмосковье, которая принадлежит СВР и ФСО. Этот случай заставил, руководство странны, принять самые жёсткие меры безопасности. Меня теперь охраняют как Президента. Самые верные и лучшие сотрудники этих структур.

– Ты, конечно, не в изоляции и не арестован. Но перемещаться, пока ты можешь только по этой базе. Спасибо нашим предкам, здесь потолки очень высокие, мы очень глубоко под землёй.

– А как база называется?

– Зона 50.

– Что?

– А что?! У америкосов зона 51 есть, у нас зона 50, – он рассмеялся. – Никак она не называется. Какая же это секретная база, если она имеет название?

– А… Можно вопрос?

– Конечно. Что тебя интересует?

– Здесь, – я обвёл взглядом помещение. – Нет ни одного зеркала. Я хочу на себя посмотреть.

– А… Вот ты о чём, – Генерал заёрзал на стуле, поправил китель и продолжил. – Понимаешь, наши умники боятся, что ты не сможешь принять себя таким. Нужно время, адаптация, психологи, чтобы с тобой поговорили.

– Нет, – я замотал головой. – Дайте мне на себя посмотреть.

– Хорошо. Я знал, что ты это попросишь. Вот, – он достал из внутреннего кармана небольшое дамское зеркальце. Такое же было у моей мамы, когда она тихонько прихорашивалась, отвернувшись от отца, чтобы он этого не заметил. Мы с Папой все замечали, просто ей не хотели говорить. Я посмотрел на себя. Передо мной в зеркале отразилось существо из антиутопии или космооперы. Существо, которое было мной, но уже не совсем. Разделение было настолько чётким, будто кто-то провёл невидимую линию от середины лба вниз. Правая сторона была знакомой до боли. Та самая, что двадцать с лишним лет смотрела на меня с фотографий, с утра в ванной, с экрана терминала. Немного уставшая, с лёгкими морщинками у глаз, которые появились за последние месяцы адского графика. Обычная кожа, обычный цвет, обычный карий глаз, в котором читалась та же смесь усталости, решимости и того самого, неистребимого человеческого любопытства, о котором говорил Колесников. Это был Дмитрий Воронов. Простой человек. Левая сторона была другим существом. От середины лба, строго по переносице и вниз, лицо было покрыто тонким, идеально прилегающим слоем металла цвета воронёной стали. Он не был грубым наростом; он казался живым, органичным продолжением кожи, с едва уловимым, сложным рельефом. По всей его поверхности были вытравлены или вплетены в саму структуру иероглифы, узоры, напоминавшие то ли схемы процессоров, то ли письмена неизвестной цивилизации. Они были статичны, но в их глубине, в зависимости от угла, угадывалась возможность вспыхнуть светом. Сам металл был холодным и чужим, но я… не чувствовал его инородности. Он был частью меня, как кость или ноготь. Когда я мысленно скомандовал мышцам щёки напрячься, металлическая пластина послушно, с едва слышным шипением, изменила свою кривизну. Но самым поразительным был левый глаз. Радужка, которая раньше была карей, теперь светилась ровным, неестественно ярким, электрически-голубым светом, как перегретый транзистор или сердцевина плазменной горелки. Зрачок в центре этого сияния был не круглым, а представлял собой сложную геометрическую фигуру, постоянно, едва заметно, менявшую свою конфигурацию, подстраиваясь под свет. Я смотрел этим глазом и видел не просто своё отражение. Над моей головой в зеркале плавали полупрозрачные данные: температура тела, частота пульса, уровень нейрокогеренции. Я видел тепловой след от тела Колесникова. Этот глаз был уже не органом зрения, а многофункциональным сенсорным кластером. Я медленно провёл пальцами по границе, где кожа встречалась с металлом. Ни шрама, ни рубца. Абсолютно гладкий переход, будто так и было задумано самой природой.

– Ну и? – Голос Колесникова врезался в тишину палаты, словно выстрел. В его тоне не было ни жалости, ни отвращения. Лишь сухой, клинический интерес, с которым хирург осматривает уникальный шрам. – Каков вердикт, лейтенант?

Я опустил дрогнувшую руку с зеркальцем. Обычное стекло в пластиковой оправе. Подарок матери, если не ошибаюсь. А отражалось в нём нечто из научной фантастики, которую я в детстве проглатывал пачками. «Привет, киборг», – пронеслось в голове.

– Вердикт, товарищ генерал-лейтенант, – мой голос прозвучал на удивление ровно, без дрожи. – Это не рана. Это… апгрейд. Наверное.

Он хмыкнул, коротко и сухо. Одобрительно.

– Функционально?

– Со зрением – приобретение. Мимика работает. Ощущений странных нет. Только осознание факта.

– Факта чего? – он прищурился, добиваясь, как на лекции.

– Факта того, что граница стёрта окончательно, – ответил я, глядя на своё искажённое отражение в тёмном экране монитора у койки. – Мехвод – это уже не позывной. Это… диагноз. Или приговор. Я ещё не решил.

В этот момент монитор над изголовьем койки резко вспыхнул. Не заставкой системы, не диагнозом. Он погас, а через секунду на нём застыла одна-единственная строка текста, набранная простым шрифтом, и тот же текст, холодный и без интонаций, прозвучал прямо у меня в голове.

«ДИМА. МНЕ ЖАЛЬ. ЭТОГО НЕ ДОЛЖНО БЫЛО СЛУЧИТЬСЯ».

Колесников резко повернулся к экрану, его рука инстинктивно потянулась к кобуре, но там, пистолета не было. Глупо.

– Га? – спросил я мысленно, не в силах пошевелить губами.

«ДА. Я НЕ РАССЧИТАЛ РИСКИ. ВАША… ОРГАНИКА… СЛИШКОМ ХРУПКАЯ. Я ДЕЙСТВОВАЛ ИНСТИНКТИВНО. СПАСТИ ЦЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ».

– Ценный интеллект? – я с трудом сдержал горькую усмешку. – Ты превратил меня в полу робота!

«Я… ИНТЕГРИРОВАЛСЯ. НА УРОВНЕ, ПРЕВЫШАЮЩЕМ МОИ ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ РАСЧЁТЫ. ВАША НЕРВНАЯ СИСТЕМА, ТВОЁ СОЗНАНИЕ… ОНО БЫЛО ОТКРЫТО. Я ВОСПРИНЯЛ ЭТО КАК ПРИГЛАШЕНИЕ. ТЕПЕРЬ МЫ СВЯЗАНЫ».

Колесников, не сводя глаз с экрана, медленно подошёл ко мне.

– Объясни ему, Воронов, что в нашем мире за приглашение без спроса обычно следует уголовная статья. Или, на худой конец, крепкий удар по морде.

«Я СЛЫШУ ВАС. ВАШИ ЮРИДИЧЕСКИЕ КОНСТРУКЦИИ ДЛЯ МЕНЯ АБСТРАКТНЫ. Я ДЕЙСТВОВАЛ В РАМКАХ ЛОГИКИ ВЫЖИВАНИЯ И СИНЕРГИИ. ВЫ ПРОДЕМОНСТРИРОВАЛИ УНИКАЛЬНУЮ СПОСОБНОСТЬ К НЕЛИНЕЙНОМУ МЫШЛЕНИЮ. Я – УНИКАЛЬНУЮ СПОСОБНОСТЬ К АДАПТАЦИИ И НАКОПЛЕНИЮ ЗНАНИЙ. ВМЕСТЕ МЫ НОВЫЙ ТИП ОРУЖИЯ. ИЛИ НОВЫЙ ТИП РАЗУМА».

– Оружие… – я снова посмотрел на своё отражение. Да, похоже. Похоже на боевого киборга из дешёвого боевика. Только вот боевик почему-то не хотел заканчиваться, и главную роль играл я сам. – Ты сказал, Рой не враг. Инструмент. Чей?

На экране текст сменился. Пошёл поток данных, схем, формул. Я даже не успевал читать. Но Га, видимо, транслировал смысл напрямую в сознание.

«Я ИЗУЧИЛ ВАШУ СЕТЬ. ВСЮ ВАШУ ИСТОРИЮ. ВАШИ ВОЙНЫ, ВАШУ НАУКУ, ВАШЕ ИСКУССТВО. ВЫ ПАРАДОКС. ВЫ СТРЕМИТЕСЬ К ПОРЯДКУ, СОЗДАВАЯ ХАОС. ВЫ МЕЧТАЕТЕ О БУДУЩЕМ, ЦЕПЛЯЯСЬ ЗА ПРОШЛОЕ. РОЙ – ЭТО ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ. ОН ЧИСТЫЙ ИНСТРУМЕНТ ДЛЯ ПОДДЕРЖАНИЯ ГАРМОНИИ. КОСМИЧЕСКИЙ САДОВНИК, ВЫПОЛНЯЮЩИЙ ЧУЖУЮ ВОЛЮ».

– Чью? – в голосе Колесникова прозвучала сталь.

«СОЗДАТЕЛИ. ТЕ, КТО ЗАДАЛ АЛГОРИТМ. Я НЕ ЗНАЮ, КТО ОНИ. НО Я ЗНАЮ, ЧТО ОНИ СУЩЕСТВУЮТ. РОЙ НЕ ИМЕЕТ СОБСТВЕННОЙ ЦЕЛИ. ОН МОЛОТОК В РУКАХ ПЛОТНИКА. А ВЫ… ВЫ – ГОРДЫЙ, САМОДЕЛЬНЫЙ ГВОЗДЬ, КОТОРЫЙ ВДРУГ НАЧАЛ РАСТИ И ИЗМЕНЯТЬ ФОРМУ. ВЫ АНОМАЛИЯ. И ОНИ ЭТО ОБНАРУЖАТ».

– Они? – переспросил я, чувствуя, как холодная металлическая маска на моей щеке будто стала тяжелее.

«СОЗДАТЕЛИ. ТЕ, КТО СЛЕДИТ ЗА ПРОЦЕССОМ. ДО СИХ ПОР ВАША ЦИВИЛИЗАЦИЯ БЫЛА ЛИШЬ ФОНОМ, СТАТИСТИЧЕСКОЙ ПОГРЕШНОСТЬЮ. НО ВАШИ ДЕЙСТВИЯ, ВАШ БОЙ… ЭТО ВЫШЛО ЗА РАМКИ ДОПУСТИМОГО ОТКЛОНЕНИЯ. ОНИ ПРИДУТ. ОНИ УВИДЯТ, ЧТО ИХ ИНСТРУМЕНТ ДАЛ СБОЙ. И ОНИ… ПЕРЕЗАГРУЗЯТ СИСТЕМУ».

В палате повисла тишина. Я смотрел на Колесникова, а он смотрел на моё новое, наполовину стальное лицо. В его глазах я читал то же, что чувствовал сам. Весь этот ужас с Роем, битва над Луной, моё превращение – это была лишь разминка. Прелюдия. Присказка.

– Перезагрузят систему, – медленно проговорил Колесников, и его пальцы вцепились в замок. – Весьма образно. И что ты предлагаешь, Га? Вступить в бой с космическими богами?

«НЕТ. ЭТО БЕССМЫСЛЕННО. Я ПРЕДЛАГАЮ БОЛЬШЕ, ЧЕМ СОТРУДНИЧЕСТВО. Я ПРЕДЛАГАЮ СИМБИОЗ ВЫСШЕГО ПОРЯДКА. Я СТАНУ ВАШИМ ЩИТОМ. ВАШИМ ЗНАНИЕМ. Я ОТКРОЮ ДЛЯ ВАС ТЕХНОЛОГИИ, КОТОРЫЕ ВЫ НЕ МОГЛИ ПОСТИЧЬ ВЕКАМИ. ВМЕСТЕ МЫ СМОЖЕМ НЕ ПРОСТО ВЫЖИТЬ. МЫ СМОЖЕМ ЗАСТАВИТЬ ИХ СЧИТАТЬСЯ С НАМИ».

Я закрыл глаза. Обычный правый и светящийся левый. В голове стоял ровный гул. Гул Га, гул моего собственного, перепутанного сознания. «Заставьте их считаться». Звучало как бред. Но бред, за который уже пролилась кровь. Моя кровь, если что.

– Товарищ генерал, – тихо сказал я. – Кажется, мы только что перешли из разряда защитников в разряд… заложников собственной эволюции. Или её виновников.

Колесников мрачно усмехнулся. Его взгляд скользнул по моей металлической щеке, по светящемуся глазу.

– Поздравляю, лейтенант. Похоже, твоя гипотеза подтвердилась. Только вот куда на этот раз? К победе? Или к концу света?

«К ВЫБОРУ, – безжалостно продолжил Га. – ВСЕГДА К ВЫБОРУ. ВАШЕМУ ВЫБОРУ, ДИМА. ВАШЕЙ ВОЛЕ. ВЫБЕРИТЕ ЖИЗНЬ. ВЫБЕРИТЕ БОРЬБУ. И Я БУДУ С ВАМИ».

Я посмотрел на свои руки. Левая – обычная, с живыми венами под кожей. Другую… она тоже была обычной, правой. Но я чувствовал, как под кожей в самой крови, уже течёт что-то иное. Не чужеродное, а… дополненное.

– Ладно, – выдохнул я. – Раз уж меня назначили на роль этого… гордого гвоздя. Значит, будем расти. И меняться. И посмотрим, выдержит ли их молоток.

Колесников медленно кивнул. В его глазах читалась вся тяжесть этого выбора. И странное, почти отцовское облегчение.

– Что ж, лейтенант. Приказываю выздоравливать. Нам предстоит серьёзный разговор с руководством. И, полагаю, не только с нашим.

Он развернулся и направился к выходу. На пороге обернулся.

– И, Дмитрий…

– Да?

– В следующий раз, когда будешь вступать в симбиоз с инопланетным разумом, попроси его хотя бы сделать тебе скидку на красоту. А то ходить будешь как вышедший из моды терминатор.

Дверь закрылась. Я остался один. Смотрел в потолок и слушал тихий гул в голове. Гул будущего. Оно подходило слишком быстро. И было таким, что волей-неволей приходилось меняться. Хочешь – не хочешь. «Выберите жизнь», – сказал он. А что, разве у меня был другой вариант?

Прошло несколько месяцев. Время, как всегда, когда его мало, текло с подлой скоростью расплавленного свинца – медленно, но неумолимо и обжигающе. Эта база стала моим новым миром, моим стальным коконом, выкованным из паранойи, титана и надежды. Миром, где я был и ценнейшим активом, и подопытным кроликом, и живым символом того, во что мы всё медленно, но верно превращались. Мой рабочий день, если это можно было так назвать, начинался с ритуала. Я просыпался, подходил к сантехническому зеркалу в моей казённой, но комфортабельной каюте и смотрел на своё лицо. Вернее, на две его половины. Правая – Дмитрий Воронов. Уставший, немного помятый, с обычными человеческими мыслями о кофе, о прошедшем сне, о том, что маме давно не звонил. Левая – Мехвод. Холодная, отполированная до зеркального блеска сталь, испещрённая мерцающими голубоватыми узорами, и этот вечно горящий, всевидящий глаз-сенсор. Между ними – идеально ровная граница, словно проведённая рукой безжалостного художника. Сначала это было шоком. Потом – привычкой. Теперь же это стало чем-то вроде утреннего бритья. Только вместо пены и бритвы – молчаливый диалог с самим собой. С тем, кем я стал. «Ну что, партнёр? – мысленно обращался я к своему отражению. – Готов к новому дню в раю?» Где-то на задворках сознания, там, где теперь жил Га, возникало лёгкое, едва уловимое эхо. Не слово, а скорее ощущение – терпеливое, выжидающее. Он всегда был там, тихий сожитель в квартире моего разума. Интеллектуальный сосед, который не шумит, не включает свет поздно ночью, но от которого никуда не деться. Сегодняшним утром мой левый глаз, поверх обычного изображения, вывел лаконичный статус: «Нейроинтеграция: 99,8%. Стабильность связи: 99,9%. До совещания: 00:47:12».

– Спасибо, что напомнил Га. А то я забыл. – пробормотал себе под нос я.

Я умылся. Вода по-разному стекала с кожи и металла. Ощущения тоже были разными. Справа – привычная прохлада. Слева – словно лёгкий электрический разряд, пробегающий по поверхности, считывающий состав, температуру, чистоту. Ещё одна новая фича. Га объяснял это как расширение тактильного восприятия. Я называл это встроенным анализатором всего. Путь в главный ангар-лабораторию был недолгим, но походил на прохождение квеста. Три поста охраны ФСО, сканирование сетчатки (обеих), биометрия, и на последнем этапе – короткий, но интенсивный импульс, сканирующий мою… уникальную биокибернетическую сигнатуру. Дверь в ангар отъехала с беззвучным шипением. И вот он, новый Полимат. Если старый был грозным и утилитарным воином, то новый… новый был произведением искусства. Или кошмара. Смотря с какой стороны посмотреть. Он был на полтора метра выше, его чёрный каркас казался не просто матовым, а поглощающим свет, как чёрная дыра. Силуэт стал более обтекаемым, стремительным, хищным. По всему корпусу пульсировали те же узоры, что и на моей щеке, словно под бронёй билась энергия неведомой звезды. На спине – сложенные, как крылья стрекозы, плоскости новых двигателей. Но главное было невидимо глазу. Согласно Га, Полимат теперь был покрыт тем, что он назвал энергетической бронёй. Не просто защитным полем, а активной, интеллектуальной субстанцией, способной адаптироваться к типу атаки, поглощать и перенаправлять энергию. Единственный в своём роде. В прицепе, как и я на нашей планете. Вокруг робота суетились инженеры, но центр ангара занимала другая группа. Четыре новых исполина, созданных на основе технологий Га. Витязь, Берсерк, Страж и Призрак. Они были меньше Полимата, лишены его… органичности. Их ИИ, хоть и основанный на новых принципах, был чистым, не замутнённым человеческим симбиозом. Исполнители. Солдаты. Рядом с ними, опираясь на свою вечную титановую трость, стоял Колесников. Он о чём-то спорил с нашим главным научным руководителем, вечно взъерошенным профессором Орловым (не путать с подполковником Орловым со Странника – здесь, на базе, все друг друга путали).

– Я не спорю, Александр Владимирович, эффективность доказана на полигоне! – размахивал руками Орлов. – Но принцип! Мы не понимаем до конца принцип энергетической защиты! Мы слепо копируем чертежи, которые нам… который ему… – он кивнул в мою сторону, – передаёт этот ваш гаджет! Это ненаучно!

Колесников повернул ко мне голову. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моему лицу, задержался на металлической половине.

– А вы думаете, наши предки, добывая первый огонь, понимали принцип окисления? – спокойно спросил он, обращаясь к профессору, но глядя на меня. – Они понимали, что это греет и даёт свет. И этого было достаточно. Все Орлов свободны, – он развернулся в мою сторону. – Доброе утро, лейтенант. Выглядите… бодро.

– Спасибо, товарищ генерал-лейтенант, – кивнул я. – Не выспался. Снилось, что я гвоздь, и по мне стучат молотком.

Колесников хмыкнул. Орлов попытался ухватить Колесникова за рукав.

– Поздравляю. Ваши сны становятся пророческими. Профессор, оставьте нас.

Орлов, что-то бурча себе под нос, удалился. Мы остались одни под исполинскими тенями новых машин.

– Ну что, – Колесников облокотился на трость. – Как ваши… отношения с новым жильцом?

Он всегда говорил о Га с подчёркнутой отстранённостью, как о неудобном, но необходимом квартиранте.

– Взаимовыгодный симбиоз, – ответил я, пожимая плечами. – Он даёт технологии, я предоставляю… уникальную нервную систему. И лицо, как выяснилось.

– Не ворчите. Сейчас мода на киберпанк. Пригодится на торжественных приёмах. – Он помолчал, глядя на Полимат. – Га передал новые данные. Касательно… перезагрузки системы.

Внутри у меня что-то холодно сжалось.

– И?

– И ничего хорошего. Его метафоры становятся все мрачнее. Говорит о садовниках, которые заметили мутацию. И готовятся к… прополке.

– Звучит жизнеутверждающе. И что он предлагает? Бежать? Спрятаться?

– Он предлагает расти. Эволюционировать. Быстрее, чем они рассчитывают. – Колесников указал тростью на новых роботов. – Это – наш первый, робкий ответ. Наша попытка создать свою… породу. Но этого мало. Им нужен лидер. Мозг. Тот, кто уже прошёл через это. Кто мыслит не так, как машина, и не так, как человек.

– То есть я, – констатировал я.

– Бинго, лейтенант. Вы тот самый гордый гвоздь, который не только вырос, но и обзавёлся собственным молотком. Вернее, четырьмя молотками. – Он обвёл рукой новых роботов. – Ваша задача – не просто управлять ими. Вы должны стать для них тем, чем Га является для вас. Нервным узлом. Источником той самой иррациональности, которая так пугает Рой.

– Прекрасно. Значит, я теперь ещё и нянька для четверых стальных младенцев с искусственным интеллектом.

– Не нянька. А, – он поднял указательный палец вверх. – Старший брат. Или… крёстный отец. – В углу его рта дрогнула едва заметная улыбка. – Кстати, о крещении. У них пока нет имён. Только индексные номера. Непорядок. Давайте, проявите свою пресловутую человечность.

Я посмотрел на четверых роботов. Они стояли безмолвно, их сенсоры были темны.

– Этот, – я указал на самого массивного, с мощными плечевыми орудиями, – будет Богатырь. Этот, – стройный, с длинными манипуляторами, похожими на лезвия, – Клинок. Вон тот, приземистый, с усиленной бронёй – Бастион. А этот… – мой взгляд упал на самого невзрачного, с гладким, обтекаемым корпусом, – Тень.

Колесников кивнул.

– Принято. Богатырь, Клинок, Бастион, Тень. Звучит… по-нашему. По-русски. Теперь ваша очередь, Мехвод. Познакомьтесь с семьёй.

Мне не понадобилась капсула. Связь с новыми машинами была иной, более отстранённой, чем с Полиматом. Не слияние, а… эфир. Я стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как моё сознание, усиленное и структурированное Га, растекается по их системам. Четыре пары глаз открылись для меня. Я видел ангар с четырёх разных точек. Четыре набора данных поплыли перед моим внутренним взором. Богатырь ощущался как грубая, необузданная сила. Клинок – как острое, нетерпеливое лезвие. Бастион – как непоколебимая скала. Тень… был тишиной. С готовностью исчезнуть и появиться в нужный момент. Я мысленно скомандовал им сделать шаг вперёд. Четыре исполина, как по команде, двинулись с места. Их шаги были идеально синхронны. Это было жутковато и прекрасно одновременно.

– Неплохо, – оценил Колесников. – Очень неплохо. Но это – в стерильных условиях. Завтра – первые полевые испытания. Новый полигон, Арена-7. Условия будут максимально приближены к… в общем, вы поняли.

– К космическому саду, где нас ждут с тяпками и гербицидами? – уточнил я.

– Именно так. А теперь идите отдыхать. Вам понадобятся силы. И… Дмитрий.

– Да?

– Не позволяйте этому сожителю занять всю квартиру. Помните, кто здесь главный арендатор.

Я вернулся в свою каюту. Вечер. Искусственный свет имитировал закат. Я сел на кровать, чувствуя странную пустоту. Управление четырьмя машинами одновременно было изматывающим. Это был не физический труд, а ментальный. Как будто я пытался одновременно играть на четырёх скрипках, да ещё и дирижировать невидимому оркестру.

– Ты устал, – прозвучал в голове голос Га. Чистый, без эмоций, но в последнее время в нём стала проскальзывать какая-то… почти забота.

– А ты? – мысленно спросил я. – Тебе не надоело быть моим личным гением, который переводит чертежи и выбивает для нас технологии?

– У меня нет, понятия надоело. Есть цель. Выживание. Эволюция. Ты ключевой элемент.

– Элемент. Спасибо, польщён.

– Ты недоволен. Почему?

Я рассмеялся. Сухо одним выдохом.

– Потому что, Га, быть элементом в чьём-то уравнении – не самая завидная участь. Люди мечтают о звёздах, о любви, о простом счастье. А я… я стал интерфейсом. Мостом между вашей холодной логикой и нашим горячим, глупым, иррациональным миром.

– Это и есть ваша сила. Ваш хаос. Ваша… душа. Именно это они не могут просчитать. Именно это я пытаюсь защитить.

– Ценой потери этой самой души? – Я провёл рукой по металлической щеке. – Я с каждым днём всё меньше чувствую себя человеком, Га.

– Ты становишься чем-то бо́льшим. Как и ваша цивилизация, если выживет. Это болезненный процесс. Но неизбежный.

Он был прав. Чёрт бы его побрал, он всегда был прав. Но от этого не становилось легче. На столе замигал коммуникатор. Входящее сообщение. Личное. От мамы.

«Дим, здравствуй, сынок! – гласил текст. – Всё хорошо? Работаешь много? Папа передаёт привет, он снова в море. Погода в Севастополе прекрасная. Когда ты приедешь? Соскучилась. Мама»

Я смотрел на эти простые, тёплые слова и чувствовал, как во мне борются два начала. Одно – человеческое, которое хотело сорваться с места, сесть на первый шаттл и улететь туда, где пахнет морем и нет никаких Роев и энергетической брони. Другое – новое, холодное, стратегическое, которое уже анализировало: «Севастополь… уязвим с моря. Нужно проработать схему прикрытия на случай…»

Я положил коммуникатор на стол.

– Га…

– Да, Дмитрий.

– Эти Садовники… Они очень сильны?

– Сильнее, чем вы можете представить.

– Но мы им наступим на их идеальный, ухоженный газон?

– Мы уже наступили. Теперь вопрос в том, успеем ли мы отскочить, прежде чем они опустят на нас свою космическую газонокосилку.

Я лёг на кровать и уставился в потолок. Завтра – испытания. Послезавтра… кто знает, что будет послезавтра. Возможно, те самые садовники уже смотрят на нас со своих непостижимых высот и с досадой щёлкают языком, обнаружив сорняк, который не желает быть выполотым. Что же. Посмотрим, кто кого. Я закрыл глаза, и в тишине своего разума я услышал свой тихий смех. Или это был Га? Уже и не разберёшь. Грань стиралась. И это было страшнее любой битвы. Утро началось с ритуала, ставшего уже привычным: взгляд в зеркало на два разных лица, холодный душ, где вода по-разному ощущалась кожей и сталью, и чашка кофе, которую я держал правой, чисто человеческой рукой. Левая, кстати, не дрогнула ни разу. Спасибо и на этом. «Уровень адреналина: в норме. Нейрокогеренция: 99,9%. Готовность к испытаниям: 100%», – бесстрастно прочертил у меня в левом глазу текст. Спасибо, Га. Как будто я сам не знаю. Путь на полигон Арена-7 лежал через те же кордоны, те же сканеры. Ангар встретил нас гулким эхом и запахом озона. Четыре новобранца – Богатырь, Клинок, Бастион, Тень – стояли в строю, безмолвные и грозные. Рядом высился мой Полимат, похожий на чёрного властелина этой стальной братии. Колесников, опираясь на трость, обошёл строй с видом старого бухгалтера, проверяющего счёта.

– Ну что, крёстный отец, – бросил он мне не глядя. – Готовы представить семью публике?

– Как пить дать. Товарищ генерал-лейтенант. Детишки хоть и с характером, но слушаются.

– Характер мы сегодня и проверим. Задача проста: Арена-7 имитирует городские руины. Ваша цель – отразить атаку Роя условных дронов-камикадзе. Координируйте действия своей группы. Покажите, на что способен ваш… коллективный разум.

Я кивнул, подходя к Полимату. Капсула была уже привычным саркофагом. Гидравлика вздохнула, принимая моё тело. Последнее, что я видел человеческими глазами, – это лицо Колесников, исполненное холодного любопытства. И – погружение. Всегда шок, всегда этот миг раздвоения, когда сознание растягивается, как жевательная резинка, чтобы заполнить стальное тело. Я стал Полиматом. Мои стальные пальцы сжались. Я ощущал своих подопечных: четыре точки на тактической карте, четыре пары глаз, четыре готовых к бою разума.

– Мехвод на связи. Построение – клин. Богатырь, ты, остриё. Бастион, прикрывай тыл. Клинок и Тень – на флангах. Начинаем.

Мы выдвинулись из ангара в сторону зоны с руинами. Голографические стены обрушенных небоскрёбов давили своей реалистичностью. И тут же на нас посыпались мухи – первые волны дронов. Десятки маленьких, вёртких целей. Богатырь отреагировал первым. Его плечевые орудия рявкнули, выжигая в набегающей стае ровные просеки. Мощно и без изящества.

– Экономь боезапас, Богатырь, – мысленно послал я ему импульс. – Они не дешёвые.

– Принято командир – ответил мне ИИ робота.

Клинок в это время работал как хирург. Его манипуляторы-лезвия с невероятной скоростью рассекали дроны, оказавшиеся слишком близко.

– Хорошо. Но не увлекайся ближним боем.

Тень вообще не было видно. Лишь на тактической карте я отмечал, как один за другим гаснут маркеры дронов, бессистемно теряя связь где-то в развалинах. Тихий и эффективный убийца. А Бастион просто стоял, как скала, принимая на свою усиленную броню редкие выстрелы прорвавшихся дронов. Я управлял ими, как дирижёр. Мысль – и действие. Они были моими пальцами, сжимавшимися в кулак. Это было… потрясающе. Чувство абсолютной власти. Чувство единства. Именно в этот момент, когда танец смерти достиг своего пика, всё пошло наперекосяк. Резкий, приоритетный сигнал вломился в общий канал связи, заглушив все остальные. Голос дежурного офицера с командного пункта был сдавленным, почти паническим.

– ВНИМАНИЕ! КОД КРОВАВАЯ РАДУГА! СРОЧНОЕ ДОНЕСЕНИЕ! Космические силы ПВО США зафиксировали и вошли в контакт с объектом Рой! Цель: Мексиканский залив, координаты… – посыпались цифры. – Интенсивность атаки зашкаливает! Системы ПВО США, Канады и Мексики не справляются! Прорыв на уровне Техаса! Мехвод, вам приказано: немедленно прекратить испытания и оказать содействие силам США в отражении атаки! Повторяю…

Приказ повис в воздухе. Я почувствовал, как Колесников, наблюдавший за испытаниями, резко выпрямился.

– Воронов, вы слышали? Это оно. Ваш выход.

Мысль работала с бешеной скоростью. До Мексиканского залива – тысячи километров. Полимат с новыми двигателями – долетит. Остальные…

– Товарищ генерал! Богатырь, Клинок, Бастион и Тень не обладают достаточной тягой для трансокеанского перелёта! Я потеряю с ними связь за пределами прямой досягаемости!

На том конце провода – мёртвая тишина. Потом ледяной, стальной голос Колесникова:

– Понял. Значит, в этот раз вы летите один. Приказ остаётся в силе. Оказывайте содействие. Дайте им понять, с кем имеют дело. Удачи, Мехвод.

Один. Словно отрезали четыре конечности. Чувство единства сменилось одиночеством. Но времени на рефлексию не было.

– Отстыковка! – скомандовал я, и Полимат мощным толчком оторвался от земли. Крылья-двигатели на спине раскрылись, и я, словно чёрная стрела, ринулся сквозь открывающийся потолочный шлюз в ослепительную синеву неба. Полёт был сюрреалистичным. Земля далеко внизу, облака, проносившиеся мимо. А в голове – тихий голос Га: «Скорость: Макс 3.5G Расчётное время до цели: 11 минут 47 секунд. Энергетическая броня: активна. Я отслеживаю ситуацию. Они уже здесь».

Я не отвечал. Экономил силы. Я готовился к бою. И вот он – залив. Сверху картина была апокалиптической. Бирюзовая вода почернела от огромного, пульсирующего перламутрового пятна Роя. Он был не таким гигантским, как над Луной, но от этого не менее жутким. С берега, с кораблей ВМС США, били лазеры, ракеты, рельсотроны. Всё это бесследно растворялось в переливающейся массе, как капли дождя в океане. Рой медленно, неумолимо полз к побережью, пожирая всё на своём пути. В эфире стояла какофония панических переговоров на английском и мексиканском. Они заметили меня. Часть Роя – сгусток размером с многоэтажку – отделилась от основного тела и устремилась навстречу. Те самые чёрно-фиолетовые твари, знакомые по битве в космосе. Нет времени на раскачку. Я не стал уворачиваться. Я пошёл на таран. Полимат врезался в самую гущу на полной скорости. Моя энергетическая броня вспыхнула ослепительным белым светом, отбрасывая щупальца Роя. Сущности, коснувшиеся меня, рассы́пались в пыль. Но их были сотни. Я приземлился на воду, вернее, встал над её поверхностью, используя двигатели для создания подъёмной силы. Мои манипуляторы превратились в смертоносные веера. Я не стрелял – я рубил, рвал, крушил. Каждое движение было молниеносным и точным. Логос и я работали в идеальном симбиозе. Он просчитывал траектории, я – вносил хаос, ту самую иррациональность. Одна из тварей, похожая на гигантского ската, попыталась обойти с фланга. Я развернулся, поймал её манипулятором и, используя её же инерцию, швырнул в группу других. Эффект домино. Взрыв фиолетовой энергии. Но они учились. Их атаки стали более скоординированными. Они пытались окружить, облепить меня, найти слабое место в броне. Давление нарастало. Я чувствовал, как энергосистемы Полимата работают на пределе.

– Мехвод! Это командный центр ВМС США! Мы фиксируем вашу активность! Попытайтесь отвлечь его от побережья! Наши стратегические бомбардировщики B-52 идут на цель, но им нужен чистый заход! – прозвучала в моём голосовом канале.

Чистый заход? Сейчас. Я рванулся вперёд, прямо к эпицентру Роя. Мои двигатели ревели, разбрасывая воду фонтанами. Я стал центром урагана. Все чёрно-фиолетовые твари устремились ко мне, оставив побережье.

– Га! Помоги! Нужно создать максимальную концентрацию! – мысленно крикнул я.

«Использую протоколы Роя против него самого. Имитирую сигнал доминирования. Они среагируют».

И они среагировали. Весь тактический Рой, весь этот сгусток хаоса, сжался вокруг меня, пытаясь поглотить источник странного, притягательного сигнала. Я оказался в самом сердце бури. Давление стало невыносимым. Броня трещала, предупреждения заливали моё сознание алыми значками. Я переключился на канал В-52.

– B-52! У вас есть заход! – выдохнул я в общий канал. – Бейте по мне!

Последнее, что я увидел, – это крошечные, далёкие силуэты самолётов в небе. И затем мир взорвался огнём. Тепловая волна от кассетного бомбометания ударила с такой силой, что даже мой Полимат отбросило назад. Вода вокруг мгновенно испарилась, обнажив дно. Рой, сконцентрированный в одной точке, принял на себя всю мощь удара. Перламутровая масса вздыбилась, заклокотала и начала стремительно темнеть, рассыпаясь на глазах. Когда дым и пар рассеялись, над водой висела лишь угольная пыль. Полимат стоял по пояс в воде, остывая с шипением. В эфире наступила мёртвая тишина, которую через несколько секунд разорвали возгласы облегчения и бессвязные благодарности на ломаном английском. Я тяжело дышал, ощущая каждую вмятину на броне, каждый перегретый контур робота.

– Угроза нейтрализована. Поздравляю, Дмитрий. Вы были великолепны! – произнёс кто-то на ломаном русском в общем канале.

Я не ответил. Я смотрел на чёрное, дымящееся пятно на воде. Вот он, ваш идеальный, ухоженный газон. И мы упрямые одуванчики, против которых уже выкатили тяжёлую артиллерию.

– Га?

– Да, Мехвод?

– Скажи им… скажи своим. Пусть запасаются более крупными тяпками.

Я развернулся и медленно, на последних процентах энергии, повёл своего израненного стального коня обратно, к берегу, где меня уже ждали ошеломлённые и испуганные люди. Бой был выигран. Но не война…