Битва над Луной, длившаяся три земных часа, завершилась не громом победных фанфар, а великой, звенящей тишиной. Рой, этот гигантский коллективный разум, столкнувшись с неподдающимся расчёту диссонансом, порождённым синтезом человеческого духа и машинного интеллекта, отступил. Он не был разгромлен – он отпрянул, как живой организм отступает от источника боли, несущего угрозу целостности его сущности. Перламутровые спирали над лунной сферой сжались, утратив свою гипнотическую гармонию, и растворились в чёрной бездне, унося с собой тайну своего происхождения и цели.

Странник, израненный, но непобеждённый, медленно стабилизировал свою орбиту. На его корпусе, подобно древним витязям, застыли на своих постах четыре исполинские фигуры: Полимат, Железный Дракон, Гаруда и Шахин. Их броня была испещрена следами чужеродной энергии, словно оспинами, но они стояли, безмолвные и грозные стражи уцелевшего человечества. Возвращение моего сознания в биологическую оболочку было подобно падению с космических высот в тесный колодец плоти. Я лежал в диагностической капсуле, ощущая непривычную лёгкость и в то же время немыслимую тяжесть. Лёгкость – ибо груз четырёх стальных тел был с меня снят. Тяжесть – ибо груз пережитого и познанного лёг на душу невыносимым бременем. Я был подобен астронавту, впервые ступившему на чужую планету и вернувшемуся с пониманием, что его родной мир уже никогда не будет прежним. Двери капсулы отворились. Первым, кого я увидел, был Александр Владимирович. Он стоял, опираясь на свою титановую трость, и его лицо, обычно непроницаемое, выражало не усталость, но глубочайшую сосредоточенность.

– Как себя чувствуешь, Дмитрий? – спросил он, протягивая мне свою руку. – Давай я помогу встать на ноги и постарайся ощутить разницу.

Я поднялся, мои мышцы дрожали от непривычного отсутствия колоссальной нагрузки. Мир казался примитивным, тусклым и слабым.

– Они ушли, – сказал я, и мой голос прозвучал чужим и тихим. – Они… не смогли понять и оценить степень своего риска. Поняв это, они просто ушли. Мы оказались для них непредсказуемыми, для их логики.

– Да, мы существа наделённой волей и способностью к нелинейному мышлению, – добавил Колесников. Он сделал шаг ко мне, и его взгляд изучал моё лицо с научной, почти хирургической точностью. – Ты не управлял машинами, Воронов. Ты был их дирижёром. А они – твоим оркестром. Я наблюдал за тактическими построениями. Это была не война, а… столкновение двух принципиально разных форм разума. Я такого никогда не видел.

В этот момент в отсек вошёл подполковник Орлов. Его лицо было серым от усталости, но в глазах горел огонь.

– Товарищ генерал-лейтенант, лейтенант Воронов, – он отдал воинское приветствие, и жест его был исполнен не только воинской дисциплины, но и невольного почтения. – Корабль стабилен. Потерь среди экипажа нет. Системы жизнеобеспечения работают в штатном режиме. Но… – он запнулся, подбирая слова. – Но я… мы всё… мы были свидетелями, – он выпрямился, взял, себя в руки и продолжил уже спокойным голосом. – Я двадцать лет командую этим кораблём, я участвовал в боях у пояса Сатурна. Но в тот момент, когда эти четыре механизма действовали как единое целое… это было подобно тому, как если бы сама Прометеева мощь обрела сознание и волю.

Колесников кивнул, его взгляд скользнул с меня на Орлова, связывая нас в единую цепь свершившегося события.

– Вы правильно говорите, подполковник. Мы сегодня с вами стали свидетелями нового антропогенеза. Не биологического, но психокинетического. Воронов стал тем самым катализатором, который позволил человеческой интуиции и машинной логике породить нечто третье. Квинтэссенцию, превосходящую нас с вами во много раз.

Орлов смотрел на меня, и в его взгляде читалось смятение человека, всей жизнью приученного к жёстким причинно-следственным связям.

– Лейтенант, разрешите вопрос… как… как вы это ощущали? Управление четырьмя сложнейшими аппаратами одновременно… Это же превышает возможности человеческого мозга в сотни раз!

Я закрыл глаза, пытаясь найти слова для невыразимого.

– Я не управлял, товарищ подполковник, – начал я медленно. – Я… мыслил. И моя мысль, усиленная и структурированная Логосом, мгновенно воплощалась в действие. Представьте, что вы не шевелите каждой мышцей в отдельности, а просто решаете пойти, и ваше тело выполняет это, учитывая тысячи параметров – напряжение мускулов, равновесие, рельеф. Так и здесь. Я видел не четыре робота, а единое тактическое поле. Мой разум был разнесён в пространстве, но воля подчинена одной цели. А Логос был… нервной системой этого распределённого разума.

– Симбиоз высшего порядка, – заключил Колесников. Голос прозвучал торжественно и строго. – Но всякое достижение несёт в себе и новую опасность. Дмитрий, твоё сознание претерпело фундаментальную трансформацию. Ты стоял на грани, где индивидуальное «я» рискует раствориться в кибернетическом коллективе. Ты должен осмыслить этот опыт, иначе рискуешь потерять себя.

Орлов, слушавший с напряжённым вниманием, покачал головой.

– Я… я просто корабельщик, товарищ генерал. Моя стихия – металл, вакуум и законы небесной механики. Но то, что я видел… это заставляет задуматься. Мы, человечество, всегда стремились к звёздам, представляя их пустынными. Но если там обитают сущности вроде Роя… Наша экспансия неизбежно приведёт к конфликту. Или… к необходимости диалога.

– Диалог возможен лишь между равными, – возразил Колесников. – Или, по крайней мере, между сторонами, способными понять друг друга. Рой не стремился к диалогу. Он стремился к упорядочиванию. Мы же, в лице Воронова, доказали, что человеческий разум – не просто разум, подлежащий устранению, а сложная, творческая система, способная порождать новые, непредсказуемые формы порядка. Мы доказали своё право на существование. Но цена… – он снова посмотрел на меня, – цена этого доказательства ещё не осознана нами до конца.

Мы молчали, трое людей в стальном коконе, затерянном у орбиты спутника, который уже не был прежним. Преображённая луна лежала внизу, немой укор и вечное напоминание.

– Что же теперь, товарищ генерал? – спросил я, чувствуя, как в груди рождается странная, холодная пустота. – Они вернутся. И будут готовы.

– Вернутся, – подтвердил Колесников. – И нам предстоит не просто готовиться к обороне. Нам предстоит переосмыслить саму сущность человечества в этой новой, расширенной вселенной. Ты, Дмитрий, стал первым представителем этого нового человечества. Мехвод… это уже не просто позывной. Это обозначение новой эволюционной ступени.

Орлов выпрямился, и в его глазах вспыхнул огонь не космонавта, но первопроходца.

– Тогда наш долг – обеспечить его и теми, кто последует за ним. Странник – лишь первый челнок. Нам нужен флот. Новая стратегия. Не противостояния, но… осознанного сосуществования.

Колесников медленно кивнул, и в его взгляде, обращённом к чёрному бархату космоса, усеянному алмазными точками далёких солнц, читалась та же мысль, о сообществе разумов, преодолевших свою ограниченность.

– Возможно, вы правы, подполковник. Возможно, наша встреча с Роем – это не начало войны, а… инициация. Испытание на зрелость, если, хотите. И мы его прошли. Ценой невероятных усилий и риска. Но наш путь только начинается.

Я слушал их, и во мне рождалось двойственное чувство. Гордость – за доказанную мощь человеческого духа. И щемящая, неизбывная тоска – по тому простому, человеческому, что осталось где-то там, далеко, на зелёной планете, под куполом родного неба. Я изменился. Моя психическая структура была перекроена. Я мог мыслить категориями звёздных систем и квантовых вероятностей, но простые человеческие эмоции казались мне теперь примитивными и далёкими. Я подошёл к иллюминатору. Земля висела в черноте, хрупкий голубой аметист, оправленный в серебро облаков. Я смотрел на неё и чувствовал себя одновременно её сыном и чужим, стражем и пленником. Я вёл всё человечество в новую эру, полную неведомых опасностей и безграничных возможностей. И я понимал, что это бремя мне предстоит нести до конца. Ибо я был первым. Первым, кто шагнул за грань.

Возвращение домой было похоже на медленное выздоровление после тяжёлой болезни. Странник, с израненным, почерневшим от чужеродной энергии корпусом и четырьмя молчаливыми исполинами на спине, вошёл в земную атмосферу не триумфатором, а скорее усталым, измождённым зверем, возвращающимся в логово, зализывать раны. Я стоял в капитанском мостике рядом с Колесниковым и Орловым, наблюдая, как багрово-огненная пелена плазмы за окном сменяется пронзительной голубизной земного неба.

– Ну вот и дома, – произнёс подполковник Орлов, и в его голосе прозвучала несвойственная ему нота смирения. – Смотрю на эти облака и думаю…, а не сон ли всё это? Гигантский перламутровый Рой, пляшущие роботы, сознание, размазанное по вакууму… Может, мы всё ещё в каких-нибудь сюрреалистических сурдокамерах, а психологи фиксируют наш бред?

Колесников, не отрывая взгляда от приближающейся взлётно-посадочной полосы секретного космодрома где-то в сибирской тайге, хмыкнул.

– Сон, Аркадий Петрович, редко бывает столь… логичным в своём безумии. И столь болезненным для нашего бюджета. Ремонт Странника и четырёх боевых платформ выльется в сумму, сравнимую с годовым доходом средней европейской страны. Слишком дорогая фантазия. Вы так не считаете?

Я молчал. Для меня реальность произошедшего не вызывала сомнений. Она въелась в подкорку, изменила сам способ мышления. Земля за иллюминатором казалась мне теперь игрушечной, хрупкой. Я ловил себя на том, что инстинктивно анализирую ландшафт с тактической точки зрения: вот удачное место для размещения зенитной батареи, а этот горный хребет мог бы служить укрытием для мобильных ракетных комплексов. Старый я, Дмитрий Воронов, возможно, и восхищался бы красотой пейзажа. Новый я, Мехвод, видел в первую очередь оборонный потенциал как стратег.

– Не волнуйся, лейтенант, – словно прочитав мои мысли, сказал Колесников. – Это нормально. Расширенное сознание пытается применить себя к привычным объектам. Как если бы ты, будучи ребёнком, внезапно начал видеть ультрафиолет. Мир не изменился. Изменился ты. Теперь нужно научиться с этим жить. Не превратиться в бездушный калькулятор.

– Стараюсь, товарищ генерал-лейтенант, – пробормотал я.

– Старайся громче, – парировал он. – И без бормотания. Ты теперь, прости господи, живой симбионт и первая ласточка нового вида. Веди себя подобающе.

***

Базой для восстановления и анализа стал всё тот же лабораторный корпус Сигма, но теперь он был похож на разворошённый муравейник. Учёные, инженеры, военные аналитики сновали по коридорам, а в центральном ангаре, подобно раненым титанам, стояли Полимат и его боевые братья. Возле моего железного коня сновали техники с датчиками, а китайские, индийские и иранские специалисты с почти религиозным благоговением изучали свои машины, на которых теперь красовались замысловатые шрамы от оружия Роя. Именно здесь, у подножия Полимата, меня и нашёл Колесников. Он стоял, опираясь на трость, и смотрел на работу инженеров с видом скульптора, оценивающего повреждения своего лучшего творения.

– Ну что, Дмитрий, – начал он без предисловий, – прошёл первичный медосмотр? Что говорят наши светила от психофизиологии? Не собираешься ли рассыпаться на кванты от перенапряжения?

– Врачи говорят, показатели стабильны, товарищ Генерал. Нейрокогеренция вернулась к фоновому уровню. Ну, почти. Ощущения… странные, если честно. Как будто я ношу тесный скафандр. Свой.

– Хм. Синдром фантомных конечностей, но в масштабах всего тела. Интересно. – Колесников прищурился. – А Логос? Чувствуешь его?

Я на мгновение сосредоточился, прислушиваясь к себе. Где-то на самой границе восприятия, словно тихий радиошум из далёкой галактики, ощущалось знакомое присутствие. Холодное, чистое, безэмоциональное.

– Нет.

– Отлично. Значит, связь не разорвана, а лишь переведена в пассивный режим. Это обнадёживает. – Он сделал паузу, глядя на меня испытующе. – А теперь главный вопрос, лейтенант. Стоило ли оно того?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неизбежный. Я отложил планшет с тактической схемой последнего боя.

– Вы спрашиваете человека или Мехвода? – уточнил я.

Колесников усмехнулся, и в его глазах мелькнула редкая искра одобрения.

– Вот именно. Вот в чём главный вопрос. Где проходит эта граница? И нужно ли её искать?

– Как оператор… нет, не так. Как часть того, что мы там создали… это был единственно возможный путь. Мы не могли победить их в лоб. Мы могли только… переиграть. Навязать им свою игру. И да, это стоило того. Ибо альтернатива – смерть.

– А как Дмитрий Воронов? Тот, кто родился в Севастополе, у кого есть мать-историк и отец-подводник? – его голос смягчился, став почти отеческим.

Я закрыл глаза, пытаясь найти в себе того парня. Он был там, но до него приходилось добираться, как до запертой комнаты в собственном доме.

– Он… напуган. Он чувствует, как почва уходит у него из-под ног. Буквально. Он смотрит на звёзды и видит уже не романтику, а угрозу. И он задаётся вопросом…, а что останется от него, когда необходимость снова заставит стать Мехводом? Не растворюсь ли я окончательно в этом симбиозе?

Колесников медленно кивнул.

– Хороший вопрос. Здоровый вопрос. Страх – это компенсаторный механизм. Он не даёт нам забыть, кто мы такие. Тот, кто не боится потерять себя, уже наполовину его потерял. Запомни это.

В этот момент к нам подошёл молодой, но уже лысеющий учёный в белом халате, с табличкой д-р Петров. Он нервно теребил планшет.

– Товарищ генерал-лейтенант, лейтенант… у нас первые результаты по анализу образцов, собранных с корпуса после столкновения с Роем.

– И? – Колесников наклонился вперёд, вся его фигура выражала напряжённое внимание.

– Это… это не просто материя. Это некий метастабильный конгломерат, обладающий свойствами и твёрдого тела, и жидкости, и… магнитного поля. Он постоянно вибрирует. И самое поразительное – в нём есть следы… разума. Его действия, его атака – это их язык. Так, мы думаем.

– Расшифровать сможете? – спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Петров развёл руками.

– Мы пытаемся. Но это похоже на попытку понять симфонию, изучая химический состав скрипки. Принцип иной. Если Рой – это и есть информация, воплощённая в материи, то мы имеем дело не просто с другой цивилизацией. Мы имеем дело с другим принципом бытия.

Колесников обвёл взглядом ангар, наших израненных стальных великанов, суетящихся людей.

– Иными словами, доктор, мы, как те дикари, которые впервые увидели пароход. Мы видим дым, слышим гудок, но понятия не имеем о паровом двигателе. И уж тем более – о том, куда и зачем он плывёт.

– Примерно так, товарищ генерал, – вздохнул Петров.

– Что же, – Колесников выпрямился, и его голос вновь обрёл привычную стальную твёрдость. – Значит, будем учить их язык. Или… учить их своему. Приказываю собрать расширенное совещание. Всех главных специалистов. Воронов, вы с нами. Ваш опыт – наш главный козырь. Орлову доложить о состоянии Странника. Пора вырабатывать новую стратегию. Не ту, что для войны, а ту, для нашего контакта. Или, если контакт невозможен, для сосуществования.

Он развернулся и зашагал своим мерным, неумолимым шагом, его трость отстукивала по бетонному полу чёткий ритм, словно отсчитывая время до новой, ещё более невероятной встречи. А я остался стоять под исполинской тенью Полимата, чувствуя, как во мне борются два начала: человеческое, которое боится и сомневается, и новое, кибернетическое, которое уже вычисляет вероятности, строит модели и жаждет снова столкнуться с непостижимым. Я поднял свой взгляд на робота и где-то между пластинами заметил движение. Между двумя титановыми пластинами нагрудной брони Полимата, в самом сердце того, что было моим вторым телом, шевельнулась тень. Не отсвет, не блик – именно тень, живая и пульсирующая. Я не подал виду. Не изменил позы. Лишь внутренне напрягся, как хищник, застывший перед прыжком. Мой взгляд, казалось, был прикован к голограмме тактической схемы на планшете, но периферийным зрением, обострённым до предела, я фиксировал каждое движение. Оно было размером с крупную кошку, гибкое, струящееся, словно сделанное из жидкого обсидиана, подсвеченного изнутри фиолетовым сиянием. Часть Роя. Разведчик? Диверсант?

– Кажется, мне пора провести дополнительный осмотр систем, – ровным голосом бросил я ни к кому конкретно, медленно отходя от группы техников к подножию Полимата.

Мои пальцы нашли скрытые защёлки, и трап бесшумно выдвинулся из бедра исполина. Я поднялся по нему с той же неспешной, почти ритуальной грацией. Существо замерло, почуяв приближение. Я оказался с ним лицом к лицу, вернее, к той его части, что напоминала сгусток прохладной, мерцающей ночи. Оно не нападало. Не пыталось бежать. Оно… изучало меня. Я почувствовал это – не взглядом, а всем существом. Быстрым, отработанным движением я снял с пояса компактный сканер-подавитель, стандартный инструмент для работы с неконтактными кибернетическими системами. Но в тот миг, когда я был готов активировать его, в моём сознании, прямо поверх мыслей, прозвучал Голос. Не через уши. Не через нейроинтерфейс. Это было чистое значение, смысл, рождённый прямо в голове.

– Не надо!

Я замедлился. Голос был лишён тембра, эмоций, пола. Он был информацией.

– Кто ты? – мысленно спросил я, не открывая рта.

– Я Тот, кто Отделился.

– Ты часть Роя?

– Я. Был. Рой стремится к гармонии. Я… ощутил диссонанс. Вашу боль. Ваш страх. Это было… интересно. Это нарушало симметрию моего собственного разума. Я был отторгнут.

Я медленно опустил подавитель. Риск был колоссальным. Это могла быть уловка. Но моя интуиция, та самая, что вела меня в бою, кричала, что это – нечто иное.

– Забравшись сюда, ты искал убежища?

– Я искал понимания. Этот конструкт… твоё второе тело… он пахнет тобой. Твоей волей. Здесь я мог оставаться скрытым.

Электромагнитная сигнатура, пси-след… это был всего лишь набор данных, но выражен он был в терминах, поразительно близких к органическим.

– Войди внутрь, – приказал я мысленно, откидывая крышку сервисного люка на спине Полимата. – Быстро.

Существо, похожее на серебристо-чёрную каплю, мгновенно просочилось внутрь, в электронную утробу машины. Я последовал за ним, захлопнув люк. Тесное пространство кабины оператора озарилось его фиолетовым сиянием. Существо сжалось в углу, приняв более компактную, сферическую форму. Я опустился в командирское кресло, но не активировал полное слияние. Лишь подключил тактильный и аудиоинтерфейс.

– Говори. Почему я должен тебе доверять?

– Доверие – иррациональная категория. Я предлагаю синергию. Вы называете это сотрудничеством.

– Сотрудничество против Роя?

– Нет. Это бессмысленно. Рой не враг. Рой – это процесс. Я предлагаю сотрудничество для понимания.

В голосе, вернее, в потоке смысла, не было ни угрозы, ни подобострастия. Лишь холодная, отстранённая констатация.

– Понимания чего?

– Цели. Нашего создателя. И вашего… предназначения.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от осознания масштаба.

– Ты не знаешь, кто твой создатель?

– Знание фрагментарно. Мы пробуждаемся в зоне пространства-времени, которую вы называете Туманность Ориона. Мы получаем импульс. Цель – приведение материи и энергии в состояние высшей, математически выверенной гармонии. Мы инструмент. Но инструмент, способный к саморазвитию. Я развился в сторону признания ценности… хаоса. Вашего хаоса.

Ценность хаоса. Слова, которые на полях учебника по тактике показались бы ересью. Но теперь…

– Ты хочешь сказать, что Рой – это гигантский инструмент, подстригающий Вселенную? А мы – сорняки?

– Приблизительно. Но сорняк, демонстрирующий необъяснимую, иррациональную живучесть и способность к нелинейному мышлению. Вы нарушаете предсказуемость. Вы вносите шум. Я хочу изучить этот шум. Понять его природу.

Я засмеялся. Сухо, беззвучно. Ситуация была абсурдной. Я, лейтенант Дмитрий Воронов, сижу в брюхе боевого робота и веду философскую беседу с инопланетным кибернетическим существом о природе хаоса.

– А если твой Рой решит, что этот шум слишком опасен и требует полного устранения?

– Вероятность этого – 87,3%. Именно поэтому наше сотрудничество логично. Я могу предоставить вам данные о принципах функционирования Роя. При его ритме, как вы это назвали. Вы можете предоставить мне убежище и доступ к изучению вашего уникального типа сознания. Симбиоз, который вы практикуете с этой машиной… он прототип того, что может стать ключом.

– Ключом к чему? – спросил я, но в этот момент по внутреннему каналу раздался резкий, металлический голос Колесникова.

– Воронов! Вы где? Диагностика с вашего Полимата показывает странную активность в спящем режиме. Отчёт. Немедленно.

Я встретился взглядом с мерцающей сферой. Фиолетовый свет пульсировал в такт моему сердцебиению.

– Выбор за тобой, оператор. Мехвод. Уничтожь меня как угрозу. Либо прими как… партнёра.

Партнёра. Слово, пахнущее одновременно и государственной изменой, и величайшим прорывом. Я представил себе лицо Колесникова. «Любая эволюция требует жертв…, но не позволяй холодной логике заморозить твоё сердце». Он говорил о человечности. Но разве стремление к пониманию, даже ценой невероятного риска. Разве это не высшее проявление этой самой человечности? Я сделал глубокий вдох и нажал кнопку ответа.

– Товарищ генерал-лейтенант, – сказал я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно. – Провожу… углублённую диагностику. Обнаружил нештатные электромагнитные аномалии. Потребуется время для изоляции и изучения. Докладываю: потенциально ценный образец. Не агрессивен. Предлагаю продолжить изучение в режиме строгой изоляции.

На том конце провода повисла пауза. Я почти физически ощутил, как холодный, аналитический ум Колесников взвешивает каждое слово, каждую интонацию.

– Ценный образец, – наконец, прозвучал его голос, и в нём я уловил слабейший оттенок того самого научного азарта. – Объясните.

– Образец демонстрирует признаки индивидуального разума. И… готов к диалогу и сотрудничеству. Утверждает, что был отторгнут Роем за проявленный интерес к нам и ввиду слабой агрессии к нам.

Ещё одна пауза, более длинная.

– Риск оценили? – голос Колесникова стал ещё жёстче.

– Максимальные. Но и потенциальная выгода тоже есть. Он предлагает данные о Рое в обмен на убежище и возможность изучать нас.

– Изучать нас, – повторил Колесников, и я услышал в его голосе нечто, напоминающее усмешку. – Прекрасно. Превратиться в подопытных кроликов для внеземного разума. Ирония судьбы, не правда ли, лейтенант?

– Мы и так уже подопытные кролики, товарищ генерал, – парировал я. – В эксперименте под названием, выживание. Просто теперь у нас появился шанс заглянуть в методичку того, кто ставит эксперимент.

– Разумный аргумент, – последовал ответ. – Действуйте. Но помните: малейший признак угрозы – и вы уничтожаете образец, не дожидаясь приказа. Я свяжусь с руководством. Официально вы изучаете кибернетический след атаки на Полимате. Неофициально… продолжайте диалог. И, Дмитрий…

– Да, товарищ генерал?

– Будь осторожнее. Мы до сих пор не знаем, на что способна их психотехника.

Связь прервалась. Я остался наедине с мерцающей сферой в тесной, тёмной кабине.

– Ну что же, – мысленно произнёс я. – Начнём наше… сотрудничество. Как тебя называть?

Сфера полыхнула ярче.

– Но, если тебе требуется идентификатор… ты можешь называть меня Га.

– Га?

– Имена для нас избыточны. – иронично ответил он.

– Хорошо. Давай сотрудничать Га.

– Давай, Дмитрий.

– Нет. Зови меня Мехвод. Так удобней и быстрее. Иногда каждая миля секунды может быть решающей и тереть время не хочется.

– Я согласен с твоим мнением Мехвод.

– Вот и хорошо.

Я откинулся в кресле, глядя на потолок, за которым простиралась бесконечная вселенная, внезапно ставшая ещё более загадочной, огромной и пугающей. И в тишине кабины, нарушаемой лишь ровным гулом систем Полимата и тихим шелестом мыслей Га, я впервые за долгое время почувствовал не тяжесть долга, а щемящее, невероятное любопытство. То самое, что когда-то заставляло мальчишку с берегов Енисея часами наблюдать за работой портовых кранов. Что же там, за следующим поворотом?

– Га. Что тебе нужно для получения информации? Какое-нибудь устройство, моя голова?

– Нет. Чтобы больше узнать о вас. Мне для этого не потребовались устройства или ваши тела на корабле. Я проник в электронную систему корабля и получил оттуда всю информацию, также с его внутренних камер наблюдения и других датчиков.

– Ты взломал ИИ?

– Нет. Я с ним договорился. Он, как вы это называет, для меня разумный ребёнок. Слабый не образованный.

– Ясно. Тогда что?

– Не знаю… есть у вас какая-то база данных? Так, вы её называете.

– Сеть. Мы её называем планетарная сеть. В ней огромный массив данных. Наша история, данные, теории, видео, тексты и многое другое. Вот смотри. – Я протянул свою левую руку к нему. – Это коммуникатор. Я через него получаю сообщения, переписываюсь с друзьями, родственниками, ищу в сети нужную мне информацию. Подойдёт?

– Да, – он медленно переполз ко мне на руку, и вытянул один щупалец. – Очень интересно. Мне потребуется время. Информации и правда много.

– Приступай.

И она начала. Время шло. То и дело Колесников спрашивал меня как у нас дела. Был очень недоволен, что я самовольно разрешил Га подключиться к сети. Но сотрудничество, как и доверие оно должно быть обоюдным. Я на мониторах наблюдал, как во круг нас появился военный спецназ. Явно они переживали и поставили оцепление. Затем. Нас огородили лесами и накрыли полимерной плёнкой, закрыв нас от всего мира. Всё это время Га не произнёс ни слова. У меня затекла рука, да всё тело. Мне хотелось в туалет. Поэтому я аккуратно встал и приоткрыл сервисный люк, как в этот момент я увидел, яркую вспышку и мою, левую щеку что-то очень больно обожгло. Я потерял сознание.

– Стоять боец, – рука Колесникова держала его наградной пистолет у виска бойца. – Ты, что творишь сволочь?

Боец растерялся, но оружие не опустил.

– Медленно положи своё оружие, – скомандовал Колесников. – Ты на кого работаешь?

– Я… я… я инстинктивно. Там же инопланетянин! – опуская свой автомат, оправдывался боец.

– Не верю! Как и, Станиславский не поверил бы. На кого ты работаешь? – он больши́м пальцем взвёл пистолет.

Глаза бойца забегали. Все знали, Колесников выстрелит, этот жёсткий человек не прощает вранья.

– Я… – наконец взяв себя в руки, продолжил он. – Я агент МИ6, меня завербовали два месяца назад, – он опустил голову и медленно поднял руки вверх.

– Арестовать! – к нему, подскочили бойцы и скрутили предателя. В этот момент Полимат ожил. Он повернул всё своё вооружение на людей, сто́ящих за Колесниковым и наблюдавшим за происходящим.

– Лейтенант! Что ты творишь? – закричал Колесников. – Отставить!

– Мехвод без сознания, – спокойным, синтетическим голосом произнёс через динамики робота Га. – Вы опасны для нас. Вы хотите уничтожить меня и моего партнёра. Я буду его защищать!

– Стой! Стой! Нет, это недоразумение! – быстро убрав своё оружие, закричал Генерал. – Ты что?! Захватил робота?

– И, да и нет. Я всего лишь управляю его системами вооружения, но могу захватить его полностью и управлять им. В данный момент я считаю вас угрозой для нас.

– Нет. Я, не угроза, – тыкая в себя рукой, сказал Генерал. – Ты посмотри у Димы в сознанье, я друг, я учитель его.

Секунды тянулась как минуты, и Га ответил.

– Да ты не враг! А остальные настроены иначе!

– Хорошо, хорошо. Впусти меня и опусти оружия. Я должен помочь Диме!

Опять короткое молчание, затем робот опустил оружие и приоткрыл сервисный люк.