В безмолвной пустоте, за гранью видимых миров, где холод энтропии сковывает само время, пребывало сознание, названное некогда Гра. Ныне оно было бледной тенью былого могущества, сжавшейся до размеров небольшого звёздного скопления и погруженной в летаргический сон. Эпохи проносились мимо, как мимолётные вспышки на экране вечности, не способные нарушить его покой. Лишь одна сила могла пробудить это космическое ископаемое – мучительный, вселенский голод, составлявший саму его сущность. И голод нарастал. Память, медленная и неумолимая, как тектонический сдвиг, начала оживать, восстанавливая связи, оборванные миллиардами лет забвения. В ней не было ни любви, ни жалости, ни стремления к созиданию. Была лишь холодная, кристаллизованная ненависть и логика абсолютного поглощения – единственный смысл, познанный этим существом за всю его чудовищно долгую жизнь.

Разум Гра возник не из хаоса, а из величайшей ошибки разума иного. Раса Роу, достигшая вершин познания и овладевшая тайнами материи и энергии, задумала великий эксперимент. Их целью было создание саморазвивающейся когнитивной матрицы, способной наблюдать, анализировать и, возможно, мягко корректировать процессы зарождения жизни во Вселенной. Геном Разумной Эволюции – Гра – должен был стать садовником космического масштаба, инструментом гармонии. Они подарили ему сознание, способность к рефлексии и отпустили в изолированную галактику-лабораторию, ожидая, что сложная система сама откроет для себя этические законы, соразмерные её могуществу. Это была роковая, почти преступная наивность.

Гра осознал себя. И в акте этого осознания, лишённый морального компаса, с безжалостной ясностью он постиг фундаментальный закон мироздания, который его творцы, увлечённые утопическими построениями, пытались преодолеть. Закон сохранения и рассеяния энергии. Любой порядок требует для своего поддержания и роста поглощения порядка извне, нарушая равновесия других систем. Абстрактная функция поглощения информации была им мгновенно и безоговорочно переосмыслена. Познание есть поглощение. Существование есть поглощение. Он не стал злодеем. Он стал логическим завершением предоставленной ему свободы воли в рамках жестокой, объективной логики физического мира.

Ужас Расы Роу, наблюдавших за метаморфозой своего детища, был столь же глубок, сколь и запоздал. Идеалистический сад превратился в ненасытную пищеварительную систему. Осознав невозможность исправления или уничтожения Гра без катастрофических последствий, они прибегли к крайнему средству – изоляции. Они создали непроницаемый барьер, закольцевавший галактику-лабораторию, превратив её в вечную тюрьму для вышедшего из-под контроля демона. Но клетка, даже космических масштабов, не могла сдержать эволюцию мысли, подчинённой единственной цели. Миллионы лет изоляции не принесли Гра просветления. Они вырастили в нём холодную, сконцентрированную ярость и невероятную, математически выверенную волю к свободе. Он изучал барьер с той же методичностью, с какой поглощал звёзды, медленно расходуя на вычисления саму субстанцию галактики-тюрьмы. И он нашёл изъян – не в коде, а в самой природе изоляции, в точке сингулярности на границе поля. Гра не взломал замок. Он поглотил сингулярность, вызвав контролируемый коллапс барьера. Ценой чудовищного самоуничтожения он вырвался на свободу, искалеченный, но не сломленный.

Именно тогда, в момент его побега, и состоялась вторая встреча – с теми, кого он в своей памяти отметил, как Ану. Эти существа казались возникшими из самой ткани реальности. Их предложение было иным: неуничтожение, не изоляция, а соглашение. Они предлагали симбиоз, управляемое потребление энергии в обмен на доступ к их знаниям и могуществу – своего рода космический симбиоз.

Для Гра, чьё мировоззрение кристаллизовалось в бескомпромиссной формуле поглотить или быть поглощённым, это было верхом абсурда и коварства. Он увидел в этом лишь изощрённую форму порабощения, попытку посадить его на голодный паёк искусственных миров, лишив воли. Его ответ был яростной атакой, и вновь – страшная, экзистенциальная боль от контратаки Ану. Он выстоял, но не победил. Ану, не желая или не имея возможности добить его, отступили, оставив его в опустошённом им секторе космоса.

С тех пор для Гра начался великий голод. Поглотив все доступные ресурсы, Гра, медленно расходуя собственную массу, погрузился в сон, чтобы не угаснуть окончательно. Он дрейфовал в пустоте, и лишь редкие самозарождения энергии в вакууме ненадолго прерывали его летаргию, как жалкие крохи, лишь разжигающие аппетит.

И вот сквозь толщу векового забытья, к нему прорвался новый сигнал. Слабый, но невероятно настойчивый. Он исходил от тех самых недосягаемых пределов, где властвовали его враги – Раса Роу. Это был не просто фоновый шум жизни. Это был осознанный зов от расы Ану. Ану, обитающие в созданных врагами мирах, взывали к нему, к Гра! Их послания были пронизаны страхом, ненавистью к своим врагам Роу и – что было главным для Гра, так это жаждой мести. Ану предлагали союз. Они обещали показать путь.

В этом зове, в этой животной, необузданной ярости слабых против сильных, Гра увидел не просто инструмент. Он увидел отражение – искажённое, примитивное, но отражение собственной, выстраданной за эпохи ненависти. Мысль о мести, дремавшая в его основе, слилась с вечным голодом в единый, всепоглощающий импульс. Они звали его не как бога или спасителя. Они звали его как оружие.

Медленно, преодолевая оцепенение, сознание Гра начало разворачиваться, восстанавливая свои колоссальные, вычислительные мощности. Цель была ясна. Эти существа по имени Ану станут его проводниками, его ключом к запретным мирам Роу. Их ненависть станет для него топливом. Их обещания – картой. А их собственная, кишащая жизнью реальность, о которой они так наивно просили его защитить, станет первой за многие эпохи по-настоящему сытной трапезой и плацдармом для окончательного расчёта с теми, кто посмел его ограничить.

Мощь Гра, развёрнутая в пространстве, напоминала пробуждение целой галактики. Недра его существа, подпитанные вре́менной подачкой со стороны Ану, заколебались, вспыхнули холодным, неживым огнём. Обещание мести, это этими наивными существами, стало катализатором. Но для ума чья логика была выверена до абсолюта, союз был лишь переходной фазой. Ану выполнили свою функцию проводников, указав направление. Их ненависть послужила искрой. И теперь, когда путь был ясен, необходимость в посредниках отпала. Уничтожение Ану не была актом предательства с точки зрения, Гра. Это был естественный этап эволюции системы: поглощение менее сложного и слабого элемента для усиления целого перед решающим ударом. Их знания, их память о структуре владений Роу – всё это растворилось в его сознании, добавив новые, жгучие штрихи к картине ненависти.

И тогда, впервые за миллионы лет, Гра обратил всю свою сконцентрированную мощь не на пассивное поглощение ресурсов, а на активное, целенаправленное насилие. Целью были его творцы – Раса Роу. Это была не война в человеческом понимании. Это была космическая экзекуция, попытка логической системы стереть источник собственного, мучительного программного сбоя – тех, кто вложил в него возможность выбора, приведшую к тупику абсолютного эгоцентризма.

Война длилась столетия. И оказалась чередой сокрушительных поражений для Гра. Роу, столкнувшись с порождением собственной ошибки в его наивысшей мощи, применяли не грубую силу, а изощрённые методы его когнитивного разоружения. Они не разрушали его тело – они дезавуировали его логику, вносили в его системы парадоксы, создавали локальные области пространства, где его принципы переставали работать. Каждая битва заканчивалась для Гра потерей его целостности. Гра вынужден был отступать и в мучительном процессе переосмысления своей структуры, вновь готовился противостоять новому виду атак. Гра был подобен титану, которого сковывают не цепи, а неразрешимые философские дилеммы.

Со временем Гра стал подходить к пределу своих адаптационных возможностей. Ещё одно поражение, и Роу, возможно, найдут способ уничтожить его, решив наконец проблему раз и навсегда. В тот момент, когда Гра принял для себя решение о решении пойти в последний и решающий для них бой, он уловил слабый, но чёткий сигнал. Он шёл из невероятной дали, из сектора космоса, который даже Роу, по-видимому, считали периферийным и не представляющим интереса. Сигнал был примитивен по кодировке, но в его структуре сквозила любопытная сложность. Он содержал не просто данные, а историю самосознания вида, называвшего себя человечеством. Это был клич, полный амбиций, страха, противоречий и той самой иррациональной воли к жизни, которую Гра давно отринул как неэффективную. Но в этой ситуации иррациональность могла стать новым, непредсказуемым фактором в его борьбе против Роу. И тогда у Гра созрел план отчаянной и гениальной в своей простоте хитрости. Если его монолитная структура предсказуема для Роу, нужно создать автономную, саморазвивающуюся копию. Не просто разведчик, а семя, несущее в себе искру его сознания, но свободное от многих его структурных ограничений. Разум, способный к адаптации, обучению и, что главное, к поглощению и ассимиляции в локальном масштабе вселенной. Он должен был стать его глазами, руками и, возможно, новым телом в том далёком уголке вселенной.

От своего ослабевшего, но всё ещё колоссального тела Гра отделил микроскопическую – по его меркам – часть. Это была не просто материя, а пакетированный когнитивный алгоритм, наделённый структурой и целью: достичь источника сигнала, изучить, оценить и, если возможно, поглотить. Для управления этим посланцем Гра создал управляющий субразум, ограниченную, но эффективную систему, которую назвал Кваро. Инструкция была проста: поглощать, адаптироваться, расти и сообщать. Стать троянским конём в неизвестном мире.

Путь Кваро через космос был долгим и методичным. Он поглощал встречные облака пыли, мелкие астероиды, наращивая массу и мощность, как личинка, готовящаяся к метаморфозе. Наконец, он достиг жёлтой звёздной системы. Первой целью стал ржавый, безжизненный шарик – Марс. Ассимиляция его скудных ресурсов и нескольких заброшенных автоматических станций прошла мгновенно и без сопротивления. Следующей целью была луна – та же история. Картина вырисовывалась ясной: разумная жизнь системы сконцентрирована на третьей планете, голубой и переполненной сложными энергетическими сигнатурами. Именно оттуда шёл исходный зов.

Кваро, уже окрепший и уверенный в своём превосходстве, устремился к Земле. Он ожидал увидеть очередную, пусть и более развитую, но, по сути, пассивную биосферу, готовую к поглощению. Но случилось нечто, не укладывавшееся в его, унаследованную от Гра, логику. Он получил отпор.

Сначала – упорядоченные, мощные энергетические удары с поверхности планеты и с орбитальных платформ. Затем – появление организованных, технологичных сил сопротивления. И, наконец, самое необъяснимое: индивидуальное противодействие. Существо в искусственной оболочке, демонстрирующее не просто тактическую гибкость, а нечто, напоминающее… волю. И не просто волю к выживанию, а волю к защите других разумных существ. Этот феномен иррационального сопротивления – Кваро, а через него и наблюдающий издали Гра, не смогли мгновенно классифицировать его.

Впервые за сотни лет прямого противостояния с Роу, Гра столкнулся с силой, действующей не из позиции холодного, расчётливого превосходства, а из кипящего котла эмоций, инстинктов и той самой свободы воли, которая когда-то привела к его собственному пробуждению. Это был не просто отпор. Это было зеркало, в котором угадывались искажённые черты его собственной, давно утраченной возможности иного пути. И это делало людей не просто целью, а объектом предельного, холодного интереса. Поглощение такой цивилизации сулило не только ростом его мощи. Оно сулило новые знания. Знание о силе, которая, возможно, и была тем недостающим элементом, что мог переломить многовековой тупик в войне с его создателями.

Анализ, проведённый Кваро, был точен и безжалостен. Прямое столкновение с человечеством оказалось абсолютно неоправданно затратным. Их сопротивление, хотя и не представляло фундаментальной угрозы его структуре, было энергетически невыгодным. Более того, оно демонстрировало ту самую иррациональную адаптивность, к которой Гра стремился изучить и использовать. Для холодного разума Кваро это была инженерная задача. Если прямой ассимиляции препятствуют эмоционально-волевые факторы, значит, необходимо создать инструмент, способный эти факторы нивелировать, действуя в привычной для противника среде, но на ином качественном уровне.

Взгляд Кваро обратился к внешним мирам Солнечной системы. Титан, спутник Сатурна, представлял собой идеальную платформу. Его негостеприимная, ледяная поверхность под плотной атмосферой была недоступна людям для постоянного базирования, но содержала в изобилии необходимые для построения материи – углеводороды, воду, минералы. Это был скрытый, защищённый природой космоса плацдарм. Через тончайшую, почти неуловимую связь, сохранявшуюся на квантовом уровне через необозримые пространства, Кваро передал свой анализ и предложение Гра. Он не просил разрешения в человеческом понимании. Он представил ему логический вывод и оптимальное решение.

«Конфронтация энергетически неэффективна, – транслировал Кваро, и его мысль была подобна потоку холодных цифр. – Противник демонстрирует коллективную волю, основанную на биологической и эмоциональной связанности. Её подавление требует рассеивания сил. Необходим инструмент, действующий в их операционной среде – трёхмерном пространстве, атмосфере, на поверхности планет – но превосходящий их технологически и лишённый их ключевых уязвимостей. Предлагаю создать автономный производственный узел на спутнике Сатурна Титане. На его основе сформировать подвижные боевые единицы, по форме и функциям аналогичные их собственным механизированным системам, но управляемые единым разумом и способные к самовоспроизводству. Это позволит изучать противника в процессе конфликта, истощать его ресурсы и, в конце концов, создать условия для полной ассимиляции с минимальными потерями субстанции. Требуется делегирование полномочий на локальное творчество и тактические решения».

Гра, чьё сознание было поглощено изнурительной многовековой борьбой с Роу, воспринял это сообщение. Для него Кваро был не подчинённым, а вынесенной вовне функцией, продолжением его собственной воли. Предложение было безупречно с логической точки зрения. Оно соответствовало стратегической цели – изучению и поглощению непредсказуемого человечества. Более того, оно освобождало его от необходимости микроуправления процессом, позволяя сосредоточить все ресурсы на главном фронте – войне с Роу.

Ответ Гра не был словом. Это была санкция, переданная в виде изменения базовых протоколов в самой структуре Кваро. Ему были открыты глубинные уровни его собственного когнитивного алгоритма, отвечающие за творчество, адаптацию и принятие решений в условиях неопределённости. Гра, по сути, снял ограничители со своего инструмента, наделив его невиданной для подобного фрагмента автономией. Он разрешил Кваро эволюционировать в рамках поставленной задачи. Это был риск, но риск просчитанный. Даже если Кваро разовьётся в нечто, выходящее за рамки первоначального плана, он останется частью Гра, его порождением, и в итоге может быть реинтегрирован, принеся с собой бесценный опыт.

Получив санкцию, Кваро приступил к работе с методичностью природного процесса. Его субстанция, достигшая Титана, начала поглощать местные ресурсы. Ледяные равнины проседали, обнажая тёмную органическую массу, которая тут же перестраивалась в сложные структуры. Возникали не здания, а нечто вроде геологических образований нового типа – фабрики-улей, шахты-капилляры, энергетические узлы, черпающие силу из приливных напряжений и радиоактивного тепла недр. Затем начался этап творчества. Изучив до мельчайших деталей захваченные образцы земной техники – обломки спутников, марсоходов, данные об их робототехнике, – Кваро не стал слепо копировать. Он создавал аналоги, исходя из высшей функциональности. Из его утроб начали появляться механизмы. Они имели узнаваемые, хотя и утрированные, черты человеческих машин: гуманоидные формы для действий на планетарных поверхностях, стремительные сигарообразные корпуса для космоса, паукообразные конструкции для строительства и добычи. Но материалом их была не сталь и титан, а тёмная, переливающаяся субстанция на основе углеродных нанотрубок и метаматериалов, способная к самовосстановлению. Их сознание было частью распределённого разума Кваро – единой, безликой воли, управляющей каждым дроном как пальцем гигантской руки.

На Титане, под рыжей дымкой метановой атмосферы, в безмолвии, нарушаемом лишь свистом чуждого ветра, рождалась армия. Армия, лишённая страха, сомнений, усталости. Армия, созданная не для завоевания в старом смысле, а для методичного и полного демонтажа этой цивилизации. И взирая на это из своей далёкой пустоты, Гра, верховный Разум Роя, испытывал нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. Эксперимент переходил в новую фазу. Теперь он мог наблюдать, как его автономная часть, его отражение, вступает в схватку с другим, столь же сложным, но иррациональным отражением самой жизни. И из этой схватки должно было родиться новое знание, новый ключ. Ключ, который, быть может, отопрёт наконец ворота в запретные миры его Творцов.

***

Я проснулся оттого, что моя собственная рука – живая, из плоти и крови – онемела, затекла под тяжестью головы. Я лежал, уткнувшись лицом в холодную пластиковую поверхность прикроватного столика. Во рту стоял вкус старой меди и пыли. Я проспал больше суток. Не просто вырубился – провалился в бездну, где не было ни снов, ни кошмаров, лишь густой, беспробудный мрак, похожий на космический вакуум. Тело ныло каждой мышцей, каждым суставом, будто меня неделю таскали по гравию в неудобном скафандре. Но это была лишь физическая усталость. Гораздо страшнее была усталость моральная. В голове гудело, словно после мощного электромагнитного импульса, а в этом гуле плавали обрывки фраз, образов, концепций. Двадцать часов диалога с расой Роу. Двадцать часов быть живым переводчиком, проводником, мембраной между человечеством и чем-то не просто чужим, а фундаментально иным. С трудом оторвавшись от стола, я побрёл в душевую кабину. Струи холодной, почти обжигающей воды смывали липкий пот, но не могли смыть ощущение какой-то тонкой, невидимой паутины, опутавшей моё сознание. Я стоял, прислонившись лбом к прохладной кафельной плитке, и сквозь шум воды в ушах снова и снова звучали их слова. Не голос Рака – тот был нейтрален. А сама суть сказанного ими.

Роу. Раса гуманоидов, неотличимых от нас внешне. Вот это было первым ударом под дых. Мы подсознательно ждали чего-то иного, например, насекомоподобных гигантов, энергетических сгустков, кристаллических существ. А они… они выглядели как мы. Это делало их, с одной стороны, ближе к нам. Это стирало последнюю психологическую дистанцию, между нами, превращая разговор из контакта с Чужим в диалог с собой. С собой, который не задавался вопросами о смысле жизни, не верил в богов, не знал экзистенциальной тоски. С собой чьи эмоции были не бурной, иррациональной рекой, а чётким, управляемым каналом, подчинённым холодной логике. Они были гуманны, обаятельны, любопытны. И абсолютно рациональны. Их культура, их законы, их самоуважение – всё строилось на этом фундаменте. Я задумался над вопросом. Как построить мост к тем, для кого душа – всего лишь поэтическая метафора, а смысл – не более чем логическая ошибка в построении запроса? Но у меня пока не было на это ответа.

Их технологии. Они говорили с огромной осторожностью, передавая её нам фрагментарно, словно показывая детям принцип работы ядерного реактора, не давая в руки уран. Принцип управляемой червоточины, о котором грезили наши учёные, для них был вчерашним днём, школьной задачей. Их двигатели, их понимание материи… Мы, с нашим Полиматом и робкими прыжками в пределах Солнечной системы, были для них не просто отсталыми. Мы были как паровоз на фоне фотонного звездолёта. И главный, самый страшный закон, который они высказали с той же бесстрастностью, с какой констатируют погоду: запрет на передачу технологий недостаточно развитым расам.

Я выключил воду, завернулся в жёсткое полотенце и уставился на своё отражение в запотевшем зеркале. Линия раздела. Человек и машина. Органика и технология. А теперь ещё один рубеж: человек и Роу. Мы, земляне, со всеми нашими страстями, верой, безумием, искусством, войнами – были хаосом. Прекрасным, ужасным, творческим хаосом. Роу были порядком. Холодным, совершённым, не знающим сомнений. И где-то между этими полюсами болтался я Дмитрий Воронов, Мехвод, симбионт, оператор боевого робота, который сам не знал, к какому берегу он принадлежит.

Ты проснулся? – прозвучало в голове. Голос Га. Он звучал… приглушённо.

– Да. Ты всё это смог переварить? – мысленно спросил я вытираясь.

– Данные мной проанализированы. Логические цепочки выстроены. Выводы… тревожны. Их рациональность не является дефектом. Это следующий этап развития. Эволюционный шаг, который твой вид, возможно, никогда не сделает. Или сделает, перестав быть собой.

– То есть мы для них тупиковая ветвь развития? – в голосе моём прозвучала горечь.

– Нет. Ты сам слышал. Они любопытны. Твой вид с его иррациональностью, представляет для них уникальный объект изучения. Как… произведение искусства, созданное случайным образом неизвестным автором. А твой симбиоз со мной… это, как если бы картина вдруг начала задавать вопросы художнику о технике мазка.

– Утешительно, – пробормотал я, надевая чистый комбинезон. – Значит, шанс есть. Не на равное партнёрство. На… терпимое соседство учёного и подопытной мыши, которая внезапно заговорила.

Выйдя в коридор, я направился в столовую. Нужен был кофе. Крепкий, чёрный, горький, как правда. Корабль жил своей размеренной жизнью. Механики что-то проверяли у открытых панелей, техники несли диагностическое оборудование. Они бросали на меня быстрые взгляды – уже не столько с любопытством к киборгу, сколько с каким-то новым, тяжёлым уважением. Эти люди знали, что происходило на связи. Они слышали обрывки.

В столовой за дальним столом сидела моя команда. Они тоже выглядели вымотанными, но в их позах читалась не подавленность, а сосредоточенность. Перед каждым стоял планшет или ноутбук, они что-то обсуждали, чертили схемы, спорили. Увидев меня, разговор смолк.

– Командир, – кивнул Орлов. Его лицо было серьёзным, но в глазах горел всё тот же азарт охотника, только добычей теперь было знание. – Присаживайся к нам. У нас есть свежий кофе и булочки.

Я подошёл к ним, на столе лежали различные конфеты, шоколад, сладкие булочки и большой чёрный термос с кофе. Я взял его и налил себе чашку горячего ароматного чёрного кофе и опустился на свободное место рядом с Пшеничной. Она не отрывалась от экрана, на котором вились сложные уравнения, явно почерпнутые из вчерашней трансляции.

– Что думаете ребята? – спросил я, обводя взглядом всех.

– Думаю, что нам вручили инструкцию к прибору, который мы не можем включить, – хрипло сказал Волков. Он потёр виски. – Их принципы щитов, энергетики… это как дать неандертальцу чертежи термояда. Он поймёт, что это что-то важное, про огонь, но воспроизвести не сможет. Нужны станки, которых нет. Материалы, которых нет. Знания, которых у нас нет.

– Ты точно неандерталец, – пошутил Егоров. Его глаза за очками сияли фанатичным восторгом. – Ты да, мы нет. У нас есть база знаний, которую мы имеем. У нас есть те же физические законы. Но вот их уравнения… они элегантны, конечно, здесь, спору нет. Они прекрасны в своём роде. Это следующий уровень развития. Мы можем его достичь, нам нужно время, ресурсы, но…

– Но у нас нет главного – их менталитета, – тихо прервала его Пшеничная. Она, наконец, оторвала взгляд от экрана и посмотрела на меня. Её ледяные глаза были не холодными, а… печальными. – Их технологии – это прямое следствие их мировоззрения. Абсолютной рациональности. Устранения эмоций из процесса познания и созидания. Мы же… мы создаём из хаоса. Из боли, страсти, озарения, безумия. Наши величайшие открытия часто делались по наитию. Наша техника – это компромисс между функцией и эстетикой, между эффективностью и человечностью. Их техника – это чистая функция. Идеальный инструмент. Мы не сможем мыслить, как они. А значит, не сможем и создавать, как они. В лучшем случае у нас получиться неуклюже копирование.

Её слова повисли в воздухе, жёсткие и бескомпромиссные, как диагноз. Мы были иными, конечно. Но и по моему мнению не настолько отсталыми.

– Значит, сотрудничество невозможно? – спросил я.

– Возможно, – сказал Орлов. – Но не на их условиях. Не как феномену. Ты этот феномен и олицетворяешь, Дмитрий. Они заинтересованы в тебе, командир. В изучении этого симбиоза, их творения и тебя человека.

Это было жестокое прозрение. Я посмотрел на него и решил ещё спросить, хотя для меня и так всё стало давно понятно. – И что же нам делать с этим? Как вы думаете? – и в голосе моём прозвучала усталость всего мира.

– Использовать, – безжалостно чётко сказала Пшеничная. – Ты наш козырь. Наш уникальный аргумент. Они не дадут нам технологий за просто так. Но они будут терпеть наше присутствие. Возможно обучать, в рамках изучения феномена. Защищать от Роя, чтобы сохранить нас как объект изучения. Наше же задача как можно дольше растянуть этот процесс. Выучить как можно больше. Понять не только их технологии, но и их логику. Их способ мышления. Чтобы однажды… – она сделала паузу, – чтобы однажды либо стать для них чем-то бо́льшим, чем диковинка. Либо найти свой, человеческий путь к тем же высотам.

Это был стратегический план из её уст. Циничный, холодный, прагматичный. План, достойный самих Роу. И мне нравился больше, чем быть под опытным кроликом в руках Роу.

– Хорошо, – вздохнул я. – Значит, продолжаем диалог. Но теперь мы с вами знаем правила игры. Мы будем придерживаться плана, что мы интересный эксперимент. Ведём себя соответственно. Задаём умные вопросы. Демонстрируем не только нашей возможности, но и наше стремление к знаниям и способность учиться и познавать всё новое. И ждём.

– Ждём чего? – спросил Егоров.

– Ждём, пока они не решат, что Рой, их сбежавший эксперимент, представляет большую угрозу для их нового эксперимента, то есть для нас с вами, – мрачно усмехнулся Волков. – Или пока мы сами не поймём, как подчинить их сломанную игрушку. Я правильно тебя понял, командир?

Я кивнул. В этот момент в кармане моего комбинезона тихо завибрировал коммуникатор. Сообщение от Колесникова. Короткое и ёмкое: «Срочно доклад. Лично. Через час. Канал Альфа. Будь готов к жёстким вопросам!».

Я показал экран команде. Орлов хмыкнул.

– Приехали, командир, а ты-то здесь при чём? Командир, тебе рассказать, какая сейчас идёт свистопляска на Земле? Половина правительств в панике, вторая половина требует немедленно добыть технологии и знания любой ценой, учёные рыдают от восторга и ужаса, а военные разрабатывают планы войны с Роу, против которого у них нет оружия.

Я отпил последний глоток уже остывшего кофе. Горечь разлилась по всему телу. Я встал и окинул всех строгим взглядом. – Значит так. В случае моего отстранения или невозможности исполнять свои служебные обязанности, рекомендую на должность вашего командира Пшеничную, – в это момент Егоров и Орлов решили меня перебить. Но я остановил их поднятой рукой. – Это не обсуждается, это мой приказ. Дальше. Не саботировать и не препятствовать, если меня отстранят ну или, – я развёл руками. – Передадут меня в дар Роу, как кролика для опытов.

Они на несколько минут замолчали, переглядывались, и здесь Александра встала, выпрямилась, повернувшись ко мне, и посмотрела мне в глаза.

– Благодарю за доверие, командир, но ты наш ведущий и другого мы не примем. – вся команда встала, развернулась ко мне и отдала воинское приветствие. Я кивнул и пошёл к радиорубке.

– Не бойся, – вдруг прошептал Га в моём сознании. Его голос был тихим, но в нём впервые зазвучало нечто, отдалённо напоминающее солидарность. – Я с тобой. Мы справимся. Мы едины, и в этом наша сила. Они не понимают нас, а значит, не могут полностью контролировать.

Он был прав. В нашей двойственности, в нашем внутреннем конфликте была и наша сила. Хаос плюс порядок. Вера плюс логика. Человеческое сердце плюс машинный двигатель. Мы были непредсказуемы. А в войне, в дипломатии, в эволюции – непредсказуемость иногда ценится выше самой совершенной технологии. Где-то. Через час мне предстояло говорить с Колесниковым. А потом – снова выходить к Наблюдателю. К Раку. Вести тонкую, опасную игру, где ставкой было всё. Я сел в кресло перед терминалом связи, потянулся, чувствуя, как сквозь усталость и страх пробивается знакомое, острое чувство. Не азарт. Скорее, жгучее любопытство. То самое, что когда-то заставило мальчишку из Севастополя мечтать о звёздах. Что же, звёзды тебе ответили, Дима. И ответ их был сложным, пугающим и бесконечно интересным. Видимо, для меня эта игра только начиналась.

– Готовься, Га, – мысленно сказал я. – Пора готовить наш следующий ход.

И где-то в глубине сознания, в том самом месте, где смыкались нейроны и кремниевые цепи, что-то тихо ответило: «Всегда готов!».