– А где тут у них удобства? – спросил меня старший друг, великий журналист и гражданин Юрий Рост. Мы сидели с ним в ресторане Дома журналистов в Питере. Дело было весной 1995-го. Ресторан был похабным. Получив от меня инструкции по поиску мужской уборной, Рост удалился. В этот же момент, словно по сценарию, со стороны улицы в зал вошел ещё один мой знакомый. Он был невысок, немолод, неулыбчив и нетвёрд в походке. Его лицо газета «Комсомольская правда», тяготеющая к героизму, описала бы как «вырубленное из куска гранита». Недоброжелатели (а их за жизнь этого человека накопилось, судя по всему, немало) употребляли менее героическое «морда просит кирпича», но шёпотом. Определённая правда в этом определении безусловно была. Как и тонкая игра слов.
Седоватый человек меня не заметил. Нетвёрдой походкой он двинулся через зал в том же направлении, в котором минутой раньше исчез Рост. Движение мужчины по курсу обеспечивали два охранника, в одном из которых узнавался недавний чемпион по метанию диска, а в другом хоккеист. В отличие от настоящих охранников, смотрящих по сторонам, эти смотрели исключительно на охраняемое лицо, следя за тем, чтобы оно не упало. И оно-таки под их заботливым стереовзором не упало и проследовало через зал. А Рост через пару минут вернулся.
– Ну-с, продолжим! – сказал он радостным голосом человека, нашедшего облегчение от тяжких дум и хлопот.
– Не попался ли тебе там, где ты сейчас был, такой седой господин? – спросил я, наливая Росту очередную.
– Ещё бы! У соседнего писсуара стоял. С охранниками. Создавали тесноту, – ответил Рост с недовольством. – Я решил, что они будут помогать ему доставать предмет из штанов, а то шибко поддатый. Но ничего, справился сам…
– Видишь ли, Юрий, – перебил я Роста словами из бессмертного блокбастера, – это не просто охраняемое лицо. Это лицо в некотором смысле историческое.
Рост наморщил лоб. Пожилой господин с охранниками возле писсуара у него плохо стыковался с понятием об исторических личностях. И тогда я рассказал Юрию Михалычу кое-что из недавнего прошлого.
…Стоял конец 1990-го года. Впрочем, возможно, это было начало 1991-го, но оно стояло так же хмуро и безнадежно, как и конец девяностого. Жратвы не было решительно никакой и – что самое непривычное – нигде. Даже в самое махровое советское время, когда не было жратвы, каждый уважающий себя советский житель умел её ДОСТАТЬ, но вот пришло время, когда жратвы не стало практически совсем. На наших глазах отсутствие еды стала главной темой дискуссий, а сама еда – лучшим подарком. Моему другу на свадьбу подарили нарезанный белый батон. Между кусками хлеба были проложены ломтики докторской колбасы. Всё это было обвязано праздничной лентой. Невеста плакала от счастья. Старики в начале 90-х начали чаще вспоминать войну, а особо пессимистичные ленинградские старики – и блокаду. ТОТ ДЕНЬ запомнился мне в первую очередь потому, что я стал свидетелем фантастического зрелища еды. Это был стылый и сырой день. Под стать ему были двор на улице Коломенская и сама улица: мрачные, склизкие, истинно питерские. На Коломенскую я пришёл по делу к давнему моему знакомому Андрею Берлину. По какому делу? Теперь это уже не важно, но скорее всего – по компьютерному. Андрюша был технический гений и основатель первой в Питере студии компьютерной графики. Более того, у него дома стоял первый в городе 486-й компьютер, казавшийся в ту эпоху пределом человеческой мысли, дальше которого уже только божественное начало. Он был истинно гениален, Андрюша Берлин, выходец из семьи талантливых учёных. Его невероятный мозг постоянно придумывал что-то новое, в том числе – новые и подчас весьма экзотические способы обогащения. Увы, в силу своей близорукости Андрюша иногда не замечал границы между способами легальными и нелегальными. В такие моменты он опровергал представление поэта Пушкина о несовместности понятий Гений и Злодейство. В результате чего оказывался в местах, предназначенных для охлаждения злодеев, а иногда и гениев. Побывал он там несколько раз, будучи под следствием, но ни разу не дошел до реального срока: Андрюшу всякий раз выпускали – вероятно, оценив степень его гениальности. Говорили, что, присев однажды за очередную гениальную комбинацию, по ошибке названную злыми людьми аферой, Андрюша держал мазу с соседями по камере на то, что выучит иностранный язык по имеющимся в тюремной библиотеке словарям. Нашёлся словарь испанского – и он его выучил. Во всяком случае, убедил в этом доверчивых сидельцев. Убеждать он умел. Впрочем, немного зная Андрюшу, я не поручусь, что он не знал этого языка раньше. Мозги его шевелились так же быстро, как руки и ноги, приученные к этому занятиями каратэ.
Когда я пришёл, Берлин сидел один в абсолютно пустой кухне и питался. Дверь мне открыл не он. Из предметов обихода и посуды на кухне имелась лишь трёхлитровая банка, стоящая на столе. Из неё, собственно говоря, Андрюша и ел. Столовой ложкой. Банка была почти до верху заполнена чёрной икрой.
– Ждарова, – сказал он, прожёвывая очередную порцию. – Жахады.
Теперь вы понимаете, о каком зрелище еды говорил я в начале этого рассказа. Трёхлитровая банка чёрной икры, судя по зеленоватому отливу, самой дорогой на свете, белужьей. Подобного мне не случалось видеть никогда до и никогда после. Я сглотнул слюну и захотел спросить, не тяжело ли Андрюше бороться с банкой одному и не стоит ли пригласить помощников, имея в виду себя. Но спросить не успел.
Из комнаты рядом с кухней неожиданно появился незнакомый и немолодой седой человек. Сильно помятое лицо его несло следы недавнего нарушения спортивного режима. Судя по всему, мой приход разбудил этого человека: за дверью, в темной глубине комнаты виднелся на полу матрас с неубранной постелью.
– Жнакомша, – предложил Андрюша, дожевывая уже следующую порцию деликатеса. – Шлауа.
Я понял, что передо мной Слава, улыбнулся, изобразив смущение – всё-таки разбудил человека – и протянул руку. Рука моя повисла в воздухе. Слава смотрел на меня тяжелым взглядом, разминая сигарету. Чёрт! Сообразив, что забыл представиться, я пододвинул руку поближе к седому и сказал: «Кирилл». Слава посмотрел на меня ещё более тяжело:
– Я руку только врагам пожимаю. Запомни, Кирилл, – сказал он с упором на слова только, врагам и запомни. После чего повернулся и исчез в темноте комнаты с матрасом.
– Ты чего, не узнал? – прозвучал тут голос хозяина. – Это ж Кирпич!
И гениальный Андрюша рассказал мне, что Славу Кирпичёва по прозвищу, естественно, Кирпич, знает весь блатной – да и не только блатной, но и научный (в лице его, Андрея Берлина) мир нашей страны. И даже странно, что я его не знаю. Иначе бы знал знаменитую на весь Союз эту привычку Кирпича никогда и никому не подавать руки – за исключением врагов. Те, кому он пожимал руку, знали, что это всё равно что приговор, и сразу отправлялись писать завещания. И что Кирпич больше чем полжизни провёл на зонах, в сумме лет двадцать пять или около того. И что только что, совсем буквально два дня назад он как раз откинулся в очередной раз и прибыл в город великого Берлина с целью начать новый этап жизни. А познакомились они как раз там, где оба коротали дни не по своей воле, в СИЗО. Однажды блатные соседи Андрюши по камере собрались отлупить, а то и похуже, выпендрёжного очкарика, не выказывавшего им должной фраерской почтительности, однако в итоге огребли сами, ибо очкарик оказался не хил и знаком с приемами каратэ. В итоге всё кончилось бы для Андрюши плачевно, но в дело на правах главного в хате вмешался Кирпич, приказавший прекратить эту дурь – он оценил стойкость и безрассудную смелость очкарика и взял его под своё покровительство. Так они познакомились, а потом и подружиись. И вот Кирпич приехал к Андрюше.
– Поживёт пока у меня, – сказал Андрюша. – Комната есть, матрас есть, жратва тоже. Остальное придумаем…
В том, что два таких неординарных человека придумают остальное, сомневаться не приходилось.
…В тот вечер я долго не мог заснуть. Когда проваливался ненадолго в тяжёлый сон, перед глазами возникали трёхлитровая банка икры и склонённый над нею Андрюша со столовой ложкой в руке. В каждой из тысяч икринок, заполнявших сказочную банку, отражалось суровое лицо седого человека, пожимающего руку исключительно врагам, которым остаётся после этого только молиться и писать завещания.
С тех пор я Кирпича не встречал, ведь вращались мы хотя и в недалёких, но всё-таки разных сферах. Лишь однажды, сидя с Андрюшей в клубе «Джой» возле Гостинки, я узнал от него, что у Славы всё неплохо. Что новое время открыло в его душе новые чакры, и что туда, где провёл полжизни, Кирпич больше не возвращался, а переквалифицировался в весьма авторитетного бизнесмена и человека. Изредка его фамилия всплывала в уголовной хронике, но только по касательной. Прошли годы. И вот наступила весна 1995-го, и Слава Кирпичёв зашёл в ресторан Дома журналистов с целью посещения мест общего пользования…
– Теперь понимаешь, с каким интересным человеком ты только что стоял у писсуаров? – спросил я Роста, завершая рассказ. Рост был впечатлён. Его, как натуру творческую, особенно потрясло правило Кирпича пожимать руку только врагам.
– Это, – сказал великий журналист, – просто заход для большого художественного кино! Ты только представь: человек, проведший полжизни в тюрьме, начинает новую жизнь на свободе, бизнес и всё такое прочее и, естественно, знакомится с новыми людьми. А знакомство – это ведь рукопожатия… Какой психологический триллер, старик! Начинаться будет, как сейчас: в ресторан входит…
Закончить синопсис нового блокбастера Рост не успел. В тёмной глубине зала открылась дверь уборной, и показались мощные фигуры охранников. Между ними, почти незаметный, двигался Кирпич. Не слишком твёрдым взглядом он обводил зал и улыбался. Было видно, что человеку хорошо. Путь троицы на выход пролегал мимо нашего столика, и охранник из метателей диска узнал меня. Неделю назад мы с ним выпивали в компании других метателей диска, копья и молота и, обнявшись, пели дуэтом «Яблоки на снегу», однако сейчас он был службе и не позволял себе эмоций. Лишь слегка притормозил возле нас и приветственно прикрыл глаза. Следом за ним притормозил Кирпич. Взгляд его, бесстрастно проехав по великому журналисту, упёрся в меня. Видно было, что в голове Кирпича медленно задвигались колесики памяти, и я даже услышал их ржавый скрип. Чтобы лучше разглядеть сидящего, то есть меня, легендарный человек слегка наклонился вперёд и прищурился для фокусировки. Потом поморщился. Видимо, память всё-таки не дала ответа на вопрос, кто перед ним. Тогда он выпрямился, согнал с лица улыбку и протянул мне руку:
– Привет! – сказал он сурово.
– Привет, – ответил я, чувствуя, что душа находится уже в районе левой пятки и протягивая в ответ руку.
– Порядок? – спросил Кирпич, пожимая её.
– Более чем! – соврал я очень бодро.
– Тогда бывай…
И он двинулся по залу к выходу, поддерживаемый под локоть охранником из хоккеистов. Я смотрел ему вслед. Душа медленно возвращалась из пятки на исходную позицию.
– Может, обойдётся, – раздался рядом неуверенный голос Роста. – Ты не переживай раньше времени, ведь всё-таки уже много лет прошло. Вдруг он тебя не узнал? Да и вообще, времена изменились, и люди меняются, я думаю, паниковать не надо. Во всяком случае, пока…
Слово «пока» прозвучало у великого журналиста как-то натянуто.
Не могу сказать, что я хорошо спал в ту ночь. Главным вопросом, мучившим меня, был: где я прокололся так, что разгневал Кирпича. Как пишут в некоторых литературных произведениях, «я проматывал в бессонной голове всю свою жизнь и не мог найти ответа». Сегодня вам кажется это смешным? Это потому, что вы не помните тех времён, уже теряющихся в дымке прошлого, и не были знакомы с Кирпичом. Знакомые с ним знали, что он никогда не изменяет своим принципам. Так-то.
Однако вы читаете сейчас мой рассказ. Значит, судя по всему, в тот момент в ресторане Кирпич меня не узнал. Или к тому времени он уже изменил своему легендарному принципу, поддавшись течению и законам новой жизни. То есть он уже не был тем Кирпичом, которого знали и уважали когда-то Питер и страна. Весь блатной и научный мир.
А через год-другой газеты написали, что в один прекрасный вечер, который Кирпич коротал всё в том же клубе «Джой» у гениального Андрюши, с улицы вошёл некто, подошёл к Кирпичу со спины, разрядил в него пистолет и вышел. Стрелявшего так и не нашли.