Испанец Хуан Антонио Самаранч был тот ещё чувак. Непростой. Во-первых, настоящий маркиз; во-вторых, при фашистском режиме Франко работал министром; в-третьих, был президентом банка; в-четвёртых – дипломатом и трудился послом в Москве. Такая многогранная деятельность его, конечно, многому научила, в том числе никогда не повышать голос и всегда сохранять лёгкую полуулыбку, как у Джоконды: чёрта с два поймёшь, что у человека на уме. Полезная вещь. Представим себя на месте министра, посла или банкира. Если на твоём лице написано, что ты на самом деле думаешь, ты недолго протянешь. Что на уме у Хуана, не понимал никто, и это давало ему большие преимущества. В итоге он стал президентом Международного олимпийского комитета, занявшись его превращением из жалкого любительского страдания в миллиардный бизнес. Проделывал он это всё с той же полуулыбкой на устах. И почти никто и никогда не видел на лице президента МОК выражения простых человеческих чувств, например, гнева, восторга или изумления, когда становится ясно, что человек от чего-то реально обалдел. Почти никто не видел. Но мне повезло. Я – видел. В 1994 году. Совершенно уникальный случай.

Дело было в Лиллехаммере. Лиллехаммер – это далёкая норвежская провинция. Могучие избы из некрашеных брёвен посреди синевы снежных полей. С дороги снег здесь убирают не лопатой и даже не трактором, а бульдозером, выгрызающим коридор со стенками высотой в рост среднего норвежца. И вот в 1994 году среди этих изб и снегов проходит зимняя Олимпиада. Для России она особенная: впервые выступаем отдельной командой после развала СССР, в связи с чем испытываем невероятный подъём патриотических чувств. Одновременно испытываем невероятный дефицит презренного металла. Настроение есть, а денег – ни копейки. Еле наскребли, чтобы сборную подготовить, ведь время миллиардных газпромов, роснефтей, россетей и разных росглупостей ещё не пришло. Что же, совсем никаких спонсоров не было? – можете спросить вы. Почему же. Кое-какие были. Разные и часто неожиданные. В начале 90-х повсюду стали возникать неожиданные люди с деньгами – время был такое. И вот, например, по прибытии в Лиллехаммер я на буклете олимпийской команды вижу спонсорскую рекламу: мороженое АНИС. Никогда раньше его не видел, и поэтому подумал, что мороженое, наверное, анисовое. А оказалось, что это имя владельца: Анис. Веселый парняга лет тридцати пяти – сорока. Один из олимпийских спонсоров новой волны – из тех самых неожиданных новых людей. В Лиллехаммере он, как и другие спонсоры, обретается в Русском доме и ведет себя по-хозяйски.

– Лёня! – говорит он большому спортивному начальнику, человеку сильно старше себя, – принеси-ка из подвала ещё ящик. Да похолоднее!

И Лёня, как мальчик, стремится в подвал за шампанским вместо того, чтобы послать пославшего подальше. Но посылать спонсора подальше никак нельзя, ведь благодаря ему, может быть, всей команде форму сделали. Или билеты в Норвегию. А то, что он не до конца воспитан – так негде было, но он ещё научится.

Кстати, вы, возможно, не знаете, что такое Русский дом. Это клуб нашей команды. В Русском доме проводят торжественные встречи, снимают интервью с чемпионами и продвигают иностранцам прелести России. Самых важных иностранцев угощают блинами, икрой и водкой – ведь русские всегда едят блины с водкой и чёрной икрой – ежеутренне, перед работой. В Лиллехаммере под Русский дом нанята у местной семьи суровая изба с подвалом для припасов и большой комнатой для официальных мероприятий. Избу обрядили во всё русское. На полках по стенам стоят хохлома, матрёшки и плюшевые красноармейцы в будёновках, к 1994-му году уже слегка вышедшие из моды. Всё это – сувенирные запасы олимпийского комитета, оставшиеся ещё с советских времен.

В один прекрасный олимпийский день я узнаю, что Русский дом посетит сам маркиз Самаранч с кратким официальным визитом. Следует непременно снять об этом репортаж для российского телевидения. Хватаю за шкирку оператора с телекамерой и мчусь. В нашем клубе все в ожидании высокого гостя. Массовка уже на месте. В качестве таковой пригнали девушек-участниц олимпийской команды в официальной парадной форме: светлые пальто, на головах – фетровые шапки ведром, похожие на турецкие фески, и громадные русские платки в цветах. Видимо, инструкции с указанием, что надевать сначала, а что потом, к форме не прилагалось. Поэтому головы двух прибывших спортсменок повязаны платками, на которых сверху стоят вёдра, другие же две чемпионки, наоборот, сначала поставили на головы ведра, а потом примотали их платками. Так они и сидят рядком на диване в ожидании Самаранча – в платках, вёдрах и в пальто. Им нестерпимо жарко, но приходится терпеть, дабы президент МОК смог составить целостное впечатление о нашей форме, этом шедевре высокой русской моды. Спортсменки, между прочим, сидят не рядовые. Среди них знаменитая биатлонистка Резцова Анфиса и лыжница Егорова Любовь, уже выигравшая в Лиллехаммере аж три золотые медали. Она – самая главная героиня Олимпиады.

Президент МОК задерживается. Чемпионки преют. Вдруг на улице раздаются голоса. Наконец-то! Увы, радость преждевременна: это не Самаранч. Вместо него возникают три мужские фигуры в одинаковых черных дубленках. При ближайшем рассмотрении они оказываются вице-премьером новой России Сосковцом и двумя охранниками. В своих тулупах эти трое смотрятся на фоне сияющих снегов, как представители семейства врановых: также неторопливо и широко вышагивают с высоко поднятыми клювами, не глядя по сторонам. Вице-премьер прибыл специально для короткого официального переговора с Самаранчем. А тот опаздывает. Сегодня, в силу опыта, приобретённого уже в 21-м веке, мы знаем, что первое лицо может опаздывать ровно на столько, на сколько ему хочется, но тогда на дворе ещё стояло старомодное дряхлое двадцатое столетие, и правила действовали старомодные, поэтому народ в русском доме роптал в голос.

Прошёл почти час. Ждать чертовски надоело, но уходить нельзя, ведь на Родине телезритель ждет увлекательного репортажа о посещении Самаранчем Русского дома. Собравшиеся в кружок вокруг Сосковца официальные лица вполголоса рассказывают друг другу скабрёзные анекдоты; массовка, сидя на диване, обсуждает чемпионские премиальные; журналюги переживают, что поднятое по случаю высокого визита из подвала шампанское стремительно греется. Наконец, ОН приезжает. В обыкновенном пуховичке, из всей «элитности» на котором – нашитая эмблема международного олимпийского комитета. Можно начинать. И начинается обычный скучный официоз.

На диване сидят рядком потеющие звёзды спорта в вёдрах и платках, а стоящие перед ними солидные мужчины говорят гладкие, как морская галька, слова о святости олимпизма и величии новой России, которая вот прямо сейчас, вот прямо тут начинает отсчёт своим новым и бесспорно великим спортивным достижениям, и, конечно, счастлива, что сам г-н Президент МОК посетил… Посетивший президент слушает эту муть, слегка наклонив голову, с полуулыбкой Джоконды на лице… Наконец, ему предоставляют слово. Настоящий дипломат, он может говорить часами, не напрягая ни ум, ни память – пока не устанет язык. Однако сегодня он краток, ведь впереди много дел, Олимпиада в разгаре, к тому же он понимает, что люди и так потратили много времени в ожидании. Да и шампанское в углу комнаты греется прямо на глазах. Поэтому Самаранч сворачивается быстро.

– Желаю больших успехов спорту новой России и здесь на Олимпиаде, и в будущем!

Уф-ф! Присутствующие, начиная с дам в вёдрах и заканчивая плюшевыми красноармейцами на полках, облегченно вздыхают. Наконец-то! Скорее на улицу! Глоток свежего воздуха срочно! Но Самаранч вдруг решает напоследок сыграть в столь не свойственную ему демократию и спрашивает, не хочет ли кто-нибудь ещё что-то сказать? Конечно же нет, ведь после главного лица говорить в приличном обществе не принято. Окружающие демонстрируют правильное смущение: да нет, да что вы, господин президент, да уж лучше, чем вы, не скажешь…

И тут из-за их спин раздаётся уверенное:

– Я хочу!

Отодвинув олимпийского царя тяжёлым плечом и не извинившись, в центр комнаты протискивается могучий мужчина лет пятидесяти, одетый по-домашнему. На нем застиранный спортивный костюм, а на ногах шлёпанцы. Куртка с трудом обтягивает торс, брюхо мощным арбузом нависает над приспущенными тренировочными штанами. Полуулыбка Джоконды сползает с лица Самаранча. С широко раскрытыми глазами он вопросительно поворачивается к стоящему рядом российскому официальному человеку. Забыв от ужаса все английские слова, человек произносит шёпотом то, что слышно на всю комнату: «Спонсор». Глаза Самаранча округляются ещё больше. Ему случалось видеть разных спонсоров и получать с них сотни миллионов долларов, но одеты они были несколько иначе. Во всяком случае, не в шлёпанцах. Однако главное потрясение ждёт впереди.

Оператор толкает меня в бок: «Знаешь, кто этот толстый?»

Знаю ли я? Кто ж в 90-е годы не знал Отари Квантришвили, по спортивной специальности – борца-тяжеловеса. Его прошлое для большинства было закрыто туманной завесой. Судя по отдельным просачивавшимся из-за завесы сведениям, оно было непростым. Помимо любви к борьбе Отари отличался любовью к жизни во всех её проявлениях и к деньгам. Эта любовь постепенно перенаправила его со спортивной стези на другую, где тоже требовались борцовские навыки. Широкую известность в узких кругах он приобрел ещё в советские годы, а в постсоветские уже развернулся во всю ширь своей могучей фигуры. К 1994-му известность Отарика имела всероссийский масштаб. От вип-лож Большого театра и Лужников до кабинетов на Петровке, 38 и мест не столь отдалённых – всюду звучало его имя, хотя и с разными интонациями. Он был чрезвычайно авторитетен, что нравилось не всем. С одной стороны, дружбы его искали очень серьёзные и очень знаменитые люди – нельзя сказать, что все они искали её бескорыстно. С другой стороны, серьёзные люди в погонах искали возможности Отарика посадить – и никак не могли. Он продолжал возвышаться, как скала над бушующим морем – бушующим морем российской жизни начала 90-х годов. Решал серьёзные вопросы. При этом сохранил искреннюю любовь к спорту и его героям, которые в обычной жизни были не всегда так же успешны, как в спортивной, и часто влачили жалкое существование. Для помощи им он даже основал специальный фонд – Фонд помощи спортсменам имени Льва Яшина. Красивая идея, между прочим. На Лиллехаммер олимпийской команде Отари денег подкинул тоже. Были они проведены официальным контрактом или даны кэшем, в российских дензнаках или американских – сегодня нам установить не удастся, да и не нужно. Факт остается фактом: Отарик был спонсором и дорогим другом спортивного руководства новой России и в Русском доме в Лиллехаммере чувствовал себя как дома. Соответственно, одевался и обувался по-домашнему.

И вот этот человек в сползающих под пузо спортивных штанах и шлёпанцах отодвигает плечом самого президента МОК и выходит в центр комнаты.

– Я что хочу сказать, – начинает он с лёгким грузинским акцентом. – Тут присутствует… (свысока смотрит на мелкого Самаранча; тот невольно отшатывается, в глазах испуг)… присутствует… наша Люба Егорова, наша героиня. Которая прославила нашу страну здесь на Олимпиаде и завоевала уже три золотые медали! Как мы можем отблагодарить её за это? Мы, простые болельщики? Никак, потому что это великий подвиг. Все, что мы можем, это вот… Преподнести ей маленький сувенир на память о нашем преклонении перед ней, вот эту…

Отарик делает шаг назад и откуда-то из-за спин Самаранча и остальных не менее обалдевших граждан достаёт шубу. Не знаю, были это соболь или норка, но точно знаю, что шуба была до пят – роскошная и натуральная. В то время зелёная экологическая чума ещё не расползлась по Европе, и дамам дарили только натуральные меха. Да и разве мог себе позволить такой человек, как Отарик, подарить героине шубу из синтетики?

Потрясённая чемпионка Егорова поднимается с дивана. Вряд ли раньше ей случалось встречать таких поклонников. Болельщик в шлепанцах водружает на неё подарок. Рядом они смотрятся весьма колоритно, ведь лыжницы не бывают могучими, а тяжеловесы – мелкими. Журналюги щелкают фотиками. Операторы снимают. Немая сцена. Люба смущённо смотрит на шубу. Отарик ласково смотрит на Любу. Я смотрю на Самаранча. Распахнув глаза и приоткрыв рот, словно прихватило сердце и трудно дышать, Самаранч качает головой. О чём он думает в этот момент? Ну конечно же, о величии России и широте души её народа, о чём же ещё. И, возможно, об особенностях русского дресс-кода.

…А теперь отвечаю на три вопроса, которые наверняка шевелятся в голове у читателя.

1. Какова судьба щедрого болельщика в застиранном адидасовском костюме? Через три месяца после описываемых событий председателя Фонда спортсменов О. Квантришвили уже не было в живых. Его убил снайпер при выходе из Краснопресненских бань.

2. Какова судьба шубы, подаренной им олимпийской чемпионке Любе Егоровой? Каюсь: уже четверть века я собираюсь спросить об этом депутатку Любовь Егорову, но никак не соберусь.

3. Был ли включён в репортаж о приезде Самаранча эпизод с дарением шубы авторитетным болельщиком Отариком? А как вы сами думаете?