Мой покойный приятель Серёжа Козлов (автор знаменитой сказки «Ёжик в тумане») рекомендовал мне завершить «французским фрагментом» повествование, где сначала бы я представал пытающимся прорваться (когда-то это называлось «протыриться») на футбол без билета мальчишкой, которого логика отношений с футболом приводит наконец в Париж на мировой чемпионат.

Но я не люблю вспоминать себя безбилетным.

И не на коне журналистики мечтал я въехать в Париж.

Тем не менее и сегодня считаю, что быть командированным туда на чемпионат мира по футболу совсем неплохо.

Пусть конь, на которого хотелось бы мне по-прежнему вскочить, все ещё пасётся на неведомых мне лугах.

Фамилии большинства минувших в повествовании персонажей да и некоторые из высказанных мною соображений потеряли за прошедшие годы свою актуальность.

Но как опыт журналистики парижские заметки сохраняют для меня некоторый – в том числе и автобиографический – интерес.

И в Париже просят милостыню по-разному.

Вот в такой, например, форме.

На перегоне метро «Распай» – «Монпарнас» втиснулся в наш вагон музыкант с гармошкой и с места в карьер заиграл (без пения) «Дорогой длинною…»

Я порадовался, что ему неведома добрынинская «соль на раны» – и всё выглядело по отношению к нам тоньше, тактичнее, может быть…

В парижском метро, между прочим, и не особенно лезут к пассажирам с напоминанием о мировом чемпионате (у нас бы в подобной ситуации наверняка написали бы что-нибудь вроде: «Москва – сердце международного футбола»).

Кому надо – знает.

И рекламные ходы во Франции своей внезапностью похожи на выход к воротам один на один с вратарём.

Скажем, в баре на Монпарнасе вместо скатерти на столиках – расписание игр турнира. Или в «Мулен Руж» есть специальный сеанс, где клиенты сообща смотрят на большом экране матчи футболистов, одетых «Найком» или «Адидасом».

Большие экраны для показа футбола на площадях – знак нынешнего французского лета в той же мере, что и цветушие каштаны.

И у Александра Дюма, изображённого на театральной афише, трёхцветная, как у футбольного фаната, раскраска.

Кому надо – знает.

На Елисейских полях попадаются чудаки, повесившие на себя плакатики с просьбой о билетиках на футбол. Их воспринимают, конечно, городскими сумасшедшими.

Но кто сказал, что в Париже зазорно сходить с ума на людях?

Зато в получасовых телевизионных новостях (вечерних) уже на стадии четвертьфинала футболу отведено целых двадцать минут.

И поскольку виртуальная реальность подавляет сегодня любую другую, образ страны, все дела от себя отодвинувшей ради футбола – и ничего так не жаждет, как победы в чемпионате, – втемяшивается в твоё сознание.

Хотя встречал я и людей, чуждых игре, приведшей нас сюда.

В кафе «У Севинье» (это неподалеку от Музея Пикассо) два мсье явно нетрадиционной сексуальной ориентации возмущались, что в «Паризьен» первые десять полос отданы футболу – и «нечего почитать»…

Мужчина (красивый француз с тёмно-живыми, как у нашего бывшего начальника Горбачёва, глазами) и дама (ни на кого из российских коллег не похожая, обольстительно смешная и вместе с тем проникающе убедительная в снайперской скороговорке) – ведущие информационной программы – с лёгкостью приняли на себя футбольную нагрузку (как если бы у нас Осокин и Миткова не перепоручали никому новости спорта). И эффект значимости темы чемпионата возрос здесь десятикратно. Люди, ассоциируемые с током информации, придавали хронике соревнований статус государственной важности. И одновременно – заговорщицкой интимности.

В одну из программ ведущий пригласил Пеле.

Пеле какое-то время, перебиваемый фрагментами последних известий с полуфинальных полей, заученно белозубо улыбался – и я успел подумать о драме канонизации.

Непременность Пеле на футбольных празднествах уже ничего к его славе не прибавляет, а значит, должна убавлять, утомляя однообразием проявлений.

И я предположил, что в чём-то он может и завидовать постоянно критикуемому тренеру сборной Бразилии Загало, по-стариковски утиравшему слёзы, когда Таффарел парировал второй из послематчевых пенальти.

Пеле давным-давно живёт вне критики – и в этом, может быть, главная его драма, драма пресыщения вежливым вниманием к себе, что для сошедшего спортсмена противоестественно.

Все уже и забыли, что ему когда-то потребовалось четыре чемпионата, чтобы выступить в свою силу.

В противовес выдвигались фигуры, призванные затмить Пеле: Эйсебио, Марадона, Ромарио, вот теперь Рональдо…

Эйсебио стал лучшим на чемпионате в Лондоне, где Пеле сломали.

Марадона всем богемным образом своей жизни бросал вызов бразильцу, никогда не попадавшему в скандальные истории.

Ромарио играл за европейский суперклуб, как сегодня Рональдо…

Но Пеле был просто вынужден сыграть свой лучший чемпионат тридцатилетним.

В Швеции-58 он только огромно обещал (как во Франции-98 Майкл Оуэн), а героем стал Гарринча.

Через четыре года в Чили героем снова сделался Гарринча (по поведению в быту предтеча Марадоны, но менее удачливый), а Пеле помешала травма.

В Лондоне, как я уже говорил, костоломы сделали всё, чтобы поставить на нем крест – он тогда, разобиженный на весь мир, клялся не участвовать больше в чемпионатах планеты.

Но приехал все же в Мексику – и справедливость, наконец, восторжествовала: миф вошёл в берега реалий.

А дальше было всё и ничего.

Но вслух можно было говорить лишь про всё – про ничего следовало суеверно молчать (в футболе столько напрочь забытых, столько нищих и калек). И нести вместо креста, который поставил было на нём здоровенный негр из Мозамбика, выступавший за сборную Португалии, крест ставшей вскоре СКУЧНОЙ славы, когда постоянная широта улыбки невольно выдает грустную усталость глаз.

Пеле – по его сегодняшней роли – полагалось сказать, что футбол-98 выше футбола шестидесятых. Но он сказал в разговоре с французом-комментатором то, что обычно говорят полузабытые ветераны: футбол его прошлого был интереснее, если его рассматривать как Игру.

В соборе Парижской Богоматери под вырезанной из какого-то издания цветной фотографией грешного Марадоны, прижимающего к полосатой футболке сборной Аргентины «Золотую богиню», висит трогательно от руки написанное извещение про общие молебны Господу, чтобы он не допустил никаких столкновений во время чемпионата во Франции.

Молебны на разных языках футбольных стран проводились в соборе Богоматери Сен-Жени, где новый стадион.

Вот случай, когда Господь не внял молитвам. Или молились формально?

Судей на чемпионате-98 ругают единодушно. После матча Аргентины с Англией мой приятель – ученик Бескова по футбольной школе, а впоследствии знаменитый иллюзионист Игорь Кио – сказал с не свойственным ему отчаянием: может быть, всё-таки лучше, чтобы спортсмены соревновались, а не судьи?

Я не рискну взять судей под защиту, однако примерить шкуру рефери (которую с них обязательно спустят) всё же предлагаю.

От них не просто требовали борьбы с грубостью, но и наделили полномочиями, за использование которых мы теперь и обвиняем – судим судей; и действительно, удаления с поля портили игры, влияя на результат, но не охлаждая гангстерского пыла футболистов.

В футбол и не играли никогда вегетарианцы. В нескольких минутах ходу от Академии Бессмертных на витрине писчебумажного магазина выставлена карикатура (или, скорее, дружеский шарж) на матч французов с итальянцами в четвертьфинале чемпионата мира аж тридцать восьмого года. Рисунок по стилистике напоминает иллюстрацию крокодильца Костантина Ротова к рассказу Зощенко о драке на кухне коммунальной квартиры…

Но в сегодняшних потасовках на футбольных полях уже не столько ярость настораживает нас, сколько естественность.

Грань фола переходят, как само собой разумеющееся.

В жестах и движениях, грозящих увечьями сопернику, – привычность и умелость.

За рукав футболки (а то и за всю её ткань) хватаются не с цепкостью утопленника, а с доскональностью разученного приёма.

По ногам бьют с киллерской расчётливостью.

Словом, единоборства строятся исключительно на преднамеренном нарушении правил. Гнев вспыхивает от боли – и нередки импульсивно-силовые реакции.

Но само по себе нарушения с элементами крайней жестокости совершаются без видимой злости…

Перед началом игр и по окончании матчей мы наблюдаем радость встреч и общения после вызванного подготовкой к чемпионату перерыва.

Понятно, что все знаменитые игроки входят в единую футбольную (и вообще) цивилизацию: за одни и те же клубы выступают, в чемпионатах одних и тех же стран участвуют (и при взгляде на сентиментальные сцены братания не можешь не думать о причинах, мешающих нашим легионерам чувствовать себя в свободном мире своими).

Значит, цивилизация никакая не помеха проявлениям гладиаторской (а то и хуже, много хуже) сути, более уместной не в конце века, а при конце света.

И самое, наверное, страшное, что осуждая судей, требуя для них наказаний по всей строгости, никто не осуждает за нарушения игроков – они сражаются за победу (хотел сказать: за честь, но почему-то передумал) своих стран, и кто смеет мешать им, ограничивать…

Поэтому, может быть, не стоит возмущаться (нет, наказывать стоит, но если не возмущаться, то удивляться пора перестать) хулиганскими выходками футбольных болельщиков из разных стран.

Они видят перед собой приметы прилюдной (при сколько ещё людной) жестокости, обращённой к собратьям по профессиональной карьере.

Не ударить соперника своевременно по ногам – совершить преступление перед своей страной, перед согражданами.

А судья, удаляющий нарушителя с поля, уж точно враг той страны, где ждут победы (любой ценой).

И за гол – забитый или непропущенный – простят все. Не будем себя обманывать – и мы простили бы.

Да только некого.

Счастливая идея (и возможность, разумеется) провести футбольный чемпионат XX века во Франции – стране, где Память (чаще всего воплощённая в застывшем полете старинного камня) не утратила Власти над порядком жизни, где едва ли не в каждом городе самый старый мост именуется Новым.

Парижская мэрия устроила «Выставку утопий». Сто лет назад архитекторы, журналисты, художники, писатели строили предположения: каким будет мир в 2000 году? Занятно: что-то угадали, что-то из мечтаний не сбылось и за полтора столетия. На картинках в основном люди, старомодно одетые, но с крыльями, с пропеллерами, как у Карлсона, на снегоходах, как Ельцин или Березовский, на роликах, как все тинейджеры… Мы падки на громкие имена. Большинство из высказывавших предположения были мне неизвестны, а к эскизам Корбюзье я, конечно, бросился.

Корбюзье приезжал в Советский Союз (в Москве есть дом на сваях по его проекту) – предлагал Сталину построить у нас целый город.

Сталин за это предложение не ухватился.

В шестидесятые годы Виктор Некрасов, не подозревая тогда, что доживать будет в Париже, звал великого зодчего снова приехать в Россию: «Сталина уже нет». – «А у меня нет времени», – сказал Корбюзье.

В разговоре с другой советской знаменитостью – Эренбургом он признавал себя человеком поражений. Эстет Илья Григорьевич, однако, заключил мемуарную страничку о Корбюзье оптимистически: «Теперь его идеи побеждают во всём мире». В молодости мне очень нравилась эта фраза. А теперь я смотрел на небоскрёбы Корбюзье, уместные в Нью-Йорке, и думал: какое счастье, что Париж не перестроен по проектам Корбюзье…

Много написано о беспощадности властителей.

Но почему никто не скажет о беспощадности новаторов и реформаторов?

Призвав в сборные ветеранов, чемпионат-98 до некоторой степени позволил себе экскурс в прошлое – можно сказать, что в некоторых командах партнерствовали поколения отцов и детей, вспоминая про возраст Маттеуса, Дунги, Бергоми, старшего Лаудрупа…

Зачем брать в сборную ветеранов?

Пригоден их опыт?

Турнир не так длинен – по силам выдержать (что, кстати, не вполне подтвердилось)?

Укрепление тренерского влияния посредством нравственных опор в команде?

Традиции победителей (и Маттеус, и Дунга, и Бергоми бывали чемпионами мира)?

Необходимость играющей и строгой няньки при футболистах на поле. (Дунга постоянным ворчанием и едкими репликами по ходу матча напоминал нашего Игоря Нетто, у которого для молодых партнеров-спартаковцев других, кроме как «баран», «пижон» слов не находилось…)

Правда, среди партнеров Гуся не было ни миллионеров, ни всемирных звёзд, а Дунга поначалу, кому-то показалось, перебарщивал – и «партия молодых» сердилась на его наставничество, но в итоге приняла придирки к постоянному сведению, что, однако, не спасло.

Маттеус жаждал успеха на пятом для себя чемпионате – и включённый не без колебаний Фогтсом в состав, попробовал выступить в той же роли, что и Дунга, но вскоре понял, что лучший выход – ограничиться личным примером, на который ветерана немецкой сборной едва-едва, но, в общем, хватало.

Бергоми же ничего сверх программы игрока на себя не брал – и про его возрастную функцию легко можно было и забыть.

А про возраст Микаэля Лаудрупа в ходе турнира никто, кажется, и не вспоминал.

Что еще?

Про ещё у меня мелькнула мысль в совершенно неподходящем для того месте – я даже засомневался: надо ли обнародовать сам факт? Но – смешно. Пусть и рассердит тех, для кого футбол самодостаточен (я к таким людям с пониманием отношусь, сам им часто уподобляюсь).

В Музее Пикассо – очень по-парижски разместить музей наисовременнейшего из художников XX века в замке середины XVII – я долго чувствовал себя нелепо с аккредитационной карточкой, дававшей право на бесплатное посещение массы достопримечательностей.

Но сам же Пикассо от этого состояния меня избавил – в экспозиции нашлись и две фигурки футболистов, вырезанные им из жести в шестьдесят первом году.

На поверхностный взгляд, путь Пикассо – геометрическая прогрессия усложнения средств выражения.

На самом же деле непрерывность этого пути – в свободе возвращений.

Допустим, после Первой мировой войны: от кубизма – к реализму.

Но особенностью каждого возвращения становилась возрастающая техника – набить руку на похожести не фокус и для нищих коллег Пикассо с Монмартра, рисующих туристов.

С новой техникой, отвечающей новой силе, новой мысли, он возвращался к уже затронутым некогда им темам и образам…

Футбол изначально был тихо помешан на скорости.

И в прежних классных командах непременно находился скоростной игрок – кинжал комбинаций.

Но не надо путать его с «бегунком», который сам себе «Мерседес», без мастера вождения.

Ценилось чудо неожиданного включения скорости, когда распоряжается ею мозг, склонный к игровому остроумию.

Майкл Оуэн покорил всех во Франции своей свежестью, я бы сказал, весёлостью скорости.

Её БЕЗРЕЛЬСОВОСТЬЮ, прежде не принятой в английском футболе.

Оуэн сыграл свой лучший матч в одной восьмой финала – и неизвестно, хватило бы его на всё дальнейшее.

Но в той фазе чемпионата он смотрелся выигрышнее, чем Рональдо, нажимающий на стартер без прежней детской радости. С ним, кстати, скорость сыграла некорректную шутку, когда, не притормозив, он не дал себя сбить голландцам у ворот и второго гола не получилось, а то был бы пенальти – и в финал бы бразильцы вышли без унизительной лотереи серии одиннадцатиметровых ударов.

Сегодня скорость требуется от каждого игрока, независимо от амплуа.

Но скорость не только фора, но и ограничение. (Игрок как бы сам рождает течение, а потом вынужден идти – то есть работать с мячом – против него. И зрелищность теряется, и, главное, рвется нить игры.)

И есть опасение, что на скорости можно промчаться мимо ценностей, исповедуемых футболом, но в горячке перемен забытых и реформируемых с опасной безоглядностью.

Скорость смывает «островки», с которых только и можно увидеть, понять и повернуть игру изнутри.

Эти «островки» вечных тем футбола и должны бы обживаться молодыми с их новым умением, помноженным на скорость.

И вот здесь бы миг партнёрства с ветеранами – «робинзонами» мог стать вполне уместным.

А вот пословица насчёт старого коня и борозды к футболу менее приложима – от излишней пахоты «робинзонов» бы лучше уберечь: устанут, как Дунга во втором тайме с французами…

Чемпионат во Франции стал турниром игрока, а ещё точнее, индивидуальности.

Подтвердилась истина: если в команде есть хоть один игрок высочайшего класса, она уже ни при каких обстоятельствах не выглядит заведомым аутсайдером.

В компании с таким игроком и все остальные поднимаются, даже если служат ему верой и правдой, и только.

А в лучших командах чемпионата-98 собирались компании замечательных игроков, подчинявших себя одному-двум выдающимся.

Настроение компании всё и определяло.

К тренерам мы подходили с прежними мерками: твёрдая рука, хитроумнейший тактик, – разочаровывались в них, а потом вынуждены были, в зависимости от результата, менять свои оценки.

Тренеры удачливых команд выступали во Франции талантливыми парапсихологами, верными душеприказчиками.

И твёрдость (или упрямство) если проявляли, то исключительно при определении состава (что, конечно, немало). Поворотных, однако, решений не принималось, коварных ловушек не расставляли, и не припомню, чтобы кто-нибудь купился на домашнюю заготовку.

Я хотел было сказать, что таких бы вот игроков, как на турнире, да в руки бы наших Бескова и Лобановского (времен их лучших сезонов) – они бы (и те, и эти) с ними (с теми и другими) чудеса бы сотворили.

Но подумал: а почему надо сотворять чудеса нашим тренерам с чужими игроками, если они со своими (и весьма одарёнными) не сотворили?

Может быть, в мировом футболе выходит из моды тяжёлая тренерская палка? И ставка, как на заре века футбола, делается на игрока с правом на импровизацию?

Не из области ли это, однако, футбольных мечтаний? Они-то ведь точно не в моде.

Правда, на наш старорежимный взгляд, многое – в тактическом, прежде всего, отношении – делалось по старинке.

Иногда казалось, что властвует (только на высочайшем уровне) немудрёное: «Сзади построже, спереди поактивнее!» И первая часть постулата выполнялась более чем пунктуально.

При том что «спереди» активность проявляли индивидуальности – на загляденье.

Падали, подкошенные, раз за разом. И все равно улучали момент – и голы создавались, как произведение, унижающее разрушителей.

Индивидуальность и только индивидуальность решала судьбы команд во Франции летом девяносто восьмого.

И неудивительно, что публика эту ставку на индивидуальность принимала на «ура!» Как ни хороши были некоторые из партнеров Рональдо и Зидана, накануне финала в Сен-Дени все ждали прежде всего концерта от легионеров «Интера» и «Ювентуса» – и самые восторженные почитатели Зидана в минуту его торжества все равно в глубине души жалели, что его бразильский конкурент оказался не в «голосе» (от слова «гол»).

С зеркала памяти подробности достаточно быстро стираются – и французское телевидение изо дня в день крутило что-то вроде дайджеста-меню с лучшими из футбольных блюд, приготовленных за дни чемпионата Оуэном, Зиданом, Бергкампом, Клюйвертом, Тюрамом, Илие, Рональдо, Клинсманном, Бирхоффом…

И теперь, надеюсь, телезрителя среди ночи разбуди – он воспроизведёт вам в деталях любой из заслуживающих места в истории эпизод турнира.

Но откуда берутся индивидуальности, отчего исчезают опасно надолго, существует ли благоприятная среда для их обитания?

Многие беды в нашей стране происходят от путаницы слов-понятий, говорим одно, а подразумеваем другое.

Это не проходит бесследно – ни для мозгов, ни для всего прочего.

То чудовищное, что творилось у нас десятилетиями, лишив страну лучших умов и сердец, называли культом личности почему-то (в общем-то, можно и объяснить почему, но не в заметках же о чемпионате мира по футболу во Франции, хотя неучастием нашей сборной в этих играх мы обязаны и невнятице в тех формулировках, которыми по-прежнему руководствуемся, даже действуя ногами).

Происходившее при Сталине можно назвать культом чего угодно, только не ЛИЧНОСТИ.

Личности-то и давали бой в первую голову (пока голова какое-то время оставалась на плечах).

Культ личности, если он у нас и существовал, – в чём впору засомневаться, – то в какие-то очень далекие времена, а его последствиями все мы пользовались, пока не ликвидировали (один, кстати, из любимых советских глаголов: ликвидация кулачества, ликвидация безграмотности) окончательно.

И в других странах – тоже, между прочим, футбольных – случались диктатуры, тоталитарные режимы. Но в них крепостное право так надолго не затягивалось – и почва была менее унавожена.

В общем, в ситуации, когда нам культ личности необходимо бы официально насаждать, её днём с муниципальной милицией не сыщещь.

И вправе ли мы обвинять одних футболистов за личные несовершенства?

И колоть им глаза численностью нашего населения и размерами территории – твердить: посмотрите на хорватов, напоминать, что в Бразилии экономика не лучше нашей, а Красноярская губерния вместит в себя пять Франций…

У хорватов Бобан играл в «Милане» (да и другие лидеры не беспризорники), в Бразилии футбол – религия (а мы, несмотря на воссоздание Храма Христа Спасителя, не верим всерьёз ни в Бога, ни в чёрта), а зимний Красноярск дал нам как-никак Романцева и Тарханова.

И потом: сколько удавалось нам в XX веке всему вопреки.

Какой же резон сегодня (на исходе столетия) подчиниться убийственной логике…

Символическую сборную по итогам чемпионата выбирали за два дня до финала. Это в значительной степени акция опять же в защиту индивидуальности. А то после финала игроки попавших в него команд нередко вытесняют – и отнюдь не самым выдающимся исполнением – из сознания тех, кто определял содержание всего турнира.

Систему чемпионата, точнее его формулу, неизменно ругают.

Да, я согласен, чемпионат мира не гамбургский счет (он в футболе и едва ли возможен: покойный Андрей Петрович Старостин неизменно повторял, что у команды утром, днём и вечером разный, как он выражался, «удельный вес»).

Но все огорчительные несправедливости не притупляют сюжета – каждого из нас колотит в день финала (кого бы он с кем ни свел).

И не зря – правда, умом, далеким от футбола, этого не понять никогда.

А чем понять – не знаю.

И откровенно говоря, не хотел бы и знать…

Жизнь футбольная не заканчивается чемпионатом. И в дальнейшую жизнь очередной чемпионат мира входит уж действительно образом в образ – и происходит взаимность преображения.

Потеря для всех нас – несправедливость судейская, проявленная к англичанам.

Отнятый у них выигрыш (у достойных успеха аргентинцев) стал тем не менее залпом-сигналом, что для латиноамериканцев наступило время собирать голы в своих воротах после ударов европейцев.

Но чемпионат – зрелище. И Всевышний пожалел, может быть, и не самих бразильцев, а нас, не желавших с ними преждевременно расставаться.

Бразильцы уступили по-настоящему свое первенство в матче против голландцев (случай с не забитым Рональдо вторым мячом стал как бы намёком, и в голе Клюйверта символики было не меньше, чем красоты).

Мировой футбол в долгу перед голландцами (им задолжали ни больше ни меньше как чемпионство) – в долгу за тотальный вариант. Однако у всех ли верных эстетике Игры ценителей есть уверенность, что с тотальным вариантом мы ещё не наплачемся?

Вместе с тем голландцы, а не итальянцы, допустим, не говоря уж о разочаровавших, хотя и талантливых испанцах, доказали, насколько же не беден европейский футбол, если такими сборными можно бросаться, не впадая в отчаяние и не предаваясь трауру. (Потом, когда чемпионат завершился, землякам Круиффа выпала масса комплиментов за лучший футбол, а вот в день их несчастья каждый из нас даже душой, пожалуй, не покривил, облегченно вздохнув при виде везения Таффарела – вот ведь тоже лавры, предназначавшиеся парагвайцу Человерту, достались совсем другому, а иначе бы Елисейские поля слезами умыли и мы бы узнали, как весельчаки-французы умеют горевать – всякий, кто раз в жизни ударил ногой по мячу, не устоит перед желанием лишний раз увидеть обращение с ним бразильцев…)

Мне показалось, что в голландской компании совсем невовремя начались какие-то нелады – и это сказалось на выборе тех, кто пенальти бил бразильцам, и в матче с хорватами.

Хорваты, которым выпала миссия представить славянскую линию в футболе на последней стадии чемпионата, напротив, явили единство в своих рядах. Положение в футбольном обществе давало им фору. И они незакрепощённо играли с французами, правильно считая, что и четвертое место – успех (и мы тоже так считали, получив утешительную бронзу в Лондоне тридцать два года тому назад). Правда, в матче с французами они повторили пройденное «Спартаком» в московской игре с «Интером», когда очень быстро забили итальянцам гол – и удача сломила, а не наоборот.

По-моему, команда Зидана отквитала мяч у тех, кто целовался на газоне, вместо того, чтобы поспешить выстроить оборонительные порядки…

Хорваты, казалось бы, не были и не могли быть фаворитами перед игрой с голландцами. Но опять же на их стороне оказалось особого рода психологическое преимущество.

Противники славян не без раздражения осознавали, что по-глупому упустили возможность с очевидными шансами побороться за чемпионское звание – при всем положенном уважении к победителям турнира замечу, что творческая сторона чемпионата-98 ничуть бы не пострадала, окажись компания Клюйверта и Бергкампа посплочённее и поудачливее в концовке игры с Бразилией.

Голландцев – единственных – я бы рядом с англичанами поставил – по тем возможностям, которыми эти сборные располагают.

Но хорваты, повторяю, исполняли миссию – и к тому же показали себя спортсменами, а не просто мечтателями.

И всё же успех сборной Хорватии в Париже скорее упрек другим, чем достижение, хотя и достижение, разумеется, тоже…

Пример англичан (и в какой-то мере голландцев) убеждает, что поражение поражению – рознь.

В поражениях-провалах тоже есть своя градация.

Легкомыслие нигерийцев, вообразивших себя сборной Бразилии времён юности Пеле (чего и нынешняя бразильская сборная, при всех к ней претензиях, себе не позволяла: вкус бразильцам не изменял и не изменит), осуждать слишком уж строго не стоит – шалости вносят оживление, если не повторяются регулярно.

Провал болгар печален. Таланты ушедших лет все же из чувства самоуважения не должны были так бездарно и безвольно подставляться под испанские ножи.

Немцев не могли без конца выручать – к продолжению разговора об индивидуальностях – Клинсманн и Бирхофф.

Все мы – как и в истории в бразильцами – догадывались, что «былого нельзя воротить». Но кто бы отказался от зрелища хотя бы ещё одной удачи форвардов, преодолевающих тренерскую карьеру Фогтса в сборной.

И проигрыш бразильцев – как это ни горько (но ведь и обнадёживающе – поймут же они, как всегда понимали, что же с ними происходит?) – провал.

У больших актёров бывают провалы в «не их» ролях.

Бразильцы провалились в своей – чемпионов мира.

И в футболе тоже архаисты бывают в большей степени новаторами, чем сами новаторы, как и новаторы соответственно архаистами.

Вроде бы и следишь за футболом по роду занятий, читаешь, что пишут о нем, слышишь в узком кругу, что говорят специалисты.

И всё равно инерция въевшихся представлений довлеет.

Перед чемпионатом я готов был считать англичан музейными классиками, а жизнь запихнула под стекло музейного стенда великолепных бразильцев (команду, конечно, а не отдельных звёзд, вроде Рональдо).

И не в одном выдвижении Майкла Оуэна дело. Хотя в остановившемся футболе на такого игрока вряд ли бы поставили, а он понят и принят с терпением и чуткостью тренером и, главное, партнёрами (и Ширером прежде всего).

Сборная Англии-98 – следствие того только оживления, что замечено знатоками во внутреннем чемпионате с легионерами иного, чем было принято на британских полях.

Виалле в «Челси» – не знак ли перемен?

Мне возразят, что итальянский чемпионат много интереснее и богаче, а сборная ничего нового во Франции не предъявила.

Но в Италии, возможно, «затоваренность» великими легионерами, и «национальные кадры» невольно превращаются в захребетников…

Сборную – чемпиона мира так боялись перехвалить за чемпионство, что поспешили заявить, что победила страна, а не футбольная команда.

Справедливо? Справедливо!

А может быть, всё-таки несправедливо? И с этим согласен – несправедливо.

Но кто сказал, что мир (и футбол в нём) справедлив? Тем не менее справедливость иногда (в футболе, пожалуй, чуть чаще: оттого он и завоевал этот мир) побеждает, временно…

В день победы не грех сказать: прекрасный футбол прекрасной страны.

Страна, между нами, прекраснее своего футбола. Но он впервые сумел ей соответствовать.

Не самая сильная из команд сильнее всех сыграла.

А лучший её футболист – без сомнения – сегодня сильнее всех.

И послужил он делу Индивидуальности.

Поэтому при всей нашей грусти, что Бразилия сошла со сцены, порадуемся, что победил её не кто иной, как алжирец из Марселя Зидан…

В пресс-центре на бульваре Виктора мне показалось сначала, что я никуда и не уезжал из Москвы, а предался привычному занятию – смотрю по НТВ «Футбольный клуб».

В специальном аквариуме разметили крошечную площадку с засеченными воротиками – и наиболее выносливые из журналистов выплескивали там излишки энергии, гоняясь за мячиком.

Единственным заинтересованным зрителем оказался наш Василий Уткин. Я хотел было пошутить, что нашлись наконец люди, последовавшие его призыву: играйте в футбол! Но хорошо, что удержался. На колкости коллегам мы все горазды.

А кто похвалит огромного Васю за ту каторжную работу в течение пяти недель, когда дважды в сутки появлялся он на экране, нашпигованный приобретенной информацией, позволяющей нам чувствовать себя в футболе все двадцать четыре часа? Правда, как острили до войны: «Во Франции каждый школьник пишет, как у нас Катаев…»

Когда сталкиваешься с постановкой дела на французском телевидении, понимаешь: а) что плохого футбола не бывает, а бывают плохие комментаторы, б) что плохих комментаторов среди французов нет – и у нас бы любой из них, несмотря на наши интриги и блатмейстерство, утёр нос подавляющему большинству из тех, кто мнит себя первачами.

Мы предпочитаем подражать, копировать, калькировать, а надо учиться, учиться и учиться (прошу прощения у демократов за ленинскую цитату, но в утешение им сообщу, что на Елисейских полях развёрнута выставка «Спорт и демократия» – так что наше дело, может быть, и правое, как говорил Сталин, лишь бы нас не разбили, отняв столько лет уже близкую победу).

Рабочий зал пресс-центра производит на меня всегда подавляющее впечатление – сотни серьёзных физиономий перед дисплеями: на глазах происходит превращение футбола в бесконечное чтиво.

Правда, нельзя бывает и не вспомнить иногда того ленинградского бухгалтера, который самовольно срезал авторам гонорар, приговаривая: сухо пишете…

Но вдруг иначе и нельзя?

Выработался специфический язык-пароль, эсперанто, объединяющий людей футбола.

Замечаю, что газетными словами изъясняются игроки, тренеры…

Людей, в сущности, сближают неоригинальные идеи, затёртые слова.

Вместе с тем…

Вместе с тем на Елисейских полях, в салоне, где торгуют автомобилями марки «Мерседес» – выставка художника Франсуа д'Альбинека (1903 года рождения).

Мсье Франсуа оказал кое-какие услуги фирме «Мерседес» (какие точно, я с моим знанием языка не разобрался). Но дело не в этом.

Художник рисовал футболистов, и рядом с полированными телами машин – полувековая история футбола под нервной кистью д'Альбинека…

Альбинек и сам играл в футбол, но, как подчёркнуто в проспекте, рисовал всё же лучше, чем играл. Вернисаж разбит на темы: балет (футбол не балет, но тем не менее, тем не менее), юмор (чего нам всем так не хватает, когда изображаем мы футбол), болельщики (ушедшие типы, любившие в футболе то, что из него теперь ушло), виртуозы («технари» по-домашнему), в клетке (вратари; чувство юмора не оставляло мсье Альбинека ни при каких ситуациях), артиллеристы (бомбардиры, то есть предшественники Рональдо)…

К чему я?

К тому, что на рисунках Франсуа д'Альбинека всегда схвачена индивидуальность человека с мячом. И что самое интересное – на фотографиях, предваряющих разделы выставки, футболисты с их тогдашней техникой выглядят допотопно, а у художника, предпочитающего экспрессию личного взгляда подробностям, игроки – в сегодняшнем дне…

Когда-то начальники вычёркивали из заметок про футбол всякое живое, необычное, не знакомое им, начальникам, слово.

Теперешним редакторам не до стиля.

Но странно, что во вседозволенности сразу же возникли свои клише – лихие, эпатирующие, а все равно клише, все равно штампы.

И нечто похожее замечаю в натуре – в футболе (в нашем, главным образом, как будто российские футболисты прилежнее всех других читают отечественную прессу).

Кто же на кого больше влияет?

Кто кого НЕ вдохновляет?

Сен-Дени (только то, что у Дюма) было со мною (или во мне), когда я впервые попал на футбол – осенью более чем полувековой давности. Футболисты на «Динамо» вытеснили из моей фантазии мушкетёров.

А сейчас обратная дорога – в Сен-Дени, но тоже на футбол, проходящий на мушкетерской родине.

Меж двух стадионов – этим новым и старым динамовским – целая (и не короткая, пусть и промелькнувшая) жизнь.

И я бы должен позавидовать тем, чья очередь прийти на стадион впервые…

Но до такой (для любой другой – пожалуйста) зависти я ещё не созрел.

Пока я самому себе завидую – сколько впечатлений пришлось на мой полувековой роман с футболом: от Федотова до Оуэна.

И я ловлю себя на том, что думаю о том, кто из героев Парижа-98 дотянет до следующего чемпионата, а не о том, доживу ли я до него сам.

Мне забавнее представлять, что какой-то семилетний мальчик увидит Майкла Оуэна завершающим карьеру, сходящим, но поверит в его легенду, как я в середине века поверил в легенду Григория Федотова.

Аркадий Романович Галинский в последний год жизни охладел до враждебности к футболу, удручённый его жестокостью и тягой к примитиву.

Я, видимо, люблю футбол меньше, чем любил Аркадий Романович – и принимаю его таким, какой он есть.

Или же современная жизнь обнаруживает во мне черты, прежде мною от себя скрываемые? Не разобрался ещё.

Впрочем, к чемпионату мира девяносто восьмого года это, наверное, впрямую не относится…

Какой, однако, подарок нетерпеливым российским газетчикам от Михаила Юрьевича – заголовок: «И слышно было до рассвета, как ликовал француз».

Но я свидетель: действительно ликовал. После победы над хорватами на Елисейские поля вышли тысяч триста парижан и приезжих, возле ратуши, где футбол транслировали на огромный экран, бесновалось ещё не меньше двадцати тысяч. После финала количество ликовавших утроилось, а то и учетверилось.

До начала матча раскрашенные, размалёванные, наряженные в синие майки (цвета своей сборной) французы меня умиляли карнавальным энтузиазмом. Но толпа, грубо напялившая на себя футбольную победу, уже отталкивала, отторгала тупым однообразием, бычьей бесцеремонностью.

Я всячески смирял в себе раздражение, отмечая, что среди молодёжи нет пьяных, что в бесцеремонности агрессии к окружающим всё же нет (даме в метро сделалось нехорошо от гомона и духоты – и её состояние немедленно заметили фанаты и уступили ей место). Однако влиться в толпу, слиться с нею желания не возникало.

Говорили, что празднество напоминало день окончания войны в Париже сорок пятого. Ребёнком я застал этот день в Москве – и мне (из-за просоветского воспитания, допускаю), не хотелось бы тождества между днями побед в футболе и Отечественной войне.

И неужели никакая из побед до конца века не вызовет у толпы добрых чувств?

И способна ли вообще на добрые чувства толпа?

«У нас» в Сен-Жермен ан Ле (двадцать минут езды от Парижа на RER – гибрид метро и пригородной электрички), где некогда жили французкие короли, обычно тихо, но после футбольных побед тоже не умолкали автомобильные клаксоны и что-то взрывалось в темноте. А ночью совсем рядом с домом, служившим в средние века жилищем королевским кавелергардам, послышались частые удары по мячу: когда затем в окнах замковых очертаний вспыхнул электрический свет, я увидел соседского мальчика, метавшегося по брусчатке. Он не просто пятнистый шар пинал – он и финты пытался исполнить…

Утром мяч лежал на камнях четырнадцатого века под моими окнами.

И я изнывал от невозможности немедленно выйти – и прикоснуться к нему деревенеющей от плокостопия ногой.

Накануне отъезда мне все же повезло.

В парке, где любил прогуливаться Людовик XIV, навстречу мне двигался модно, по-солдатски стриженный брюнет-француз в очках и толкал перед собой точно такой же, как у соседского мальчика, мяч. Я понял, что умру от разрыва сердца, если мяч не докатится до меня – и сместился чуть в сторону. Мягко задетый мною внешней стороной стопы мяч вернулся к шагающему прямо владельцу – и он поблагодарил меня: «Мерси»…

Мелодия «Дороги длинной» (подлиннее, наверное, Транссибирской магистрали – в оставшихся от футбола десяти минутах информационных новостей если и вспоминали о России, то лишь в связи с шахтёрскими забастовками) и ещё раз настигла нас в парижском метро.

На этот раз со словами – зарабатывали себе на пропитание русские: парень в очках и с гитарой вместе с пиликающей на скрипке светленькой девушкой…

В аэропорту «Шарль де Голль-2» встретился взглядом с отставным тренером российской сборной Борисом Игнатьевым (мы немного с ним знакомы), но не разговорились. Я нервничал, что аэрофлотовский рейс задерживается в связи с «загруженностью неба над аэродромом» (русских и в этом случае превращают в аутсайдеров). И потом, над лентой эскалатора вывешено табло: «Забудь футбол!» (Задумайся о глобальных коммуникациях.)

А не забыть ли и на самом деле?

Но как?

Париж – Москва, июль 1998