Каким бы одиноким не чувствовал себя человек, он всё-таки не сойдёт с ума и не махнет на жизнь рукой, пока перечитывает «Историю одного города» и «Капитанскую дочку» – от морока бессмыслицы, от густопсовой государственной лжи эти два сочинения помогают.
Щедрин, как многие считают, современней. Его книга на тридцать с чем-то лет ближе к нам и вдобавок написана в эпоху вроде нашей: когда обнажилась тщета либеральных мечтаний. Разумные, необходимые реформы доставляют власть негодяям, богатство – плутам, страдания – народу. Люди, оказывается, не хотят ни свободы, ни правды. Глупость и Страх раболепно жмутся поближе к Насилию и Произволу. Но «История одного города» написана о том, что Народ не виноват:
«Никто не станет отрицать, что это картина не лестная, но иною она не может и быть, потому что материалом для неё служит человек, которому с изумительным постоянством долбят голову и который, разумеется, не может прийти к другому результату, кроме ошеломления».
Тысячелетняя история без малейших проблесков правосознания – она-то как раз и оставляет шанс: если «снабдить людей настоящими якобы правами» – вдруг ещё через тысячу лет или даже гораздо раньше они поумнеют и станут добрей?
Но история России остановилась, повернулась, пошла обратно – и пародия Щедрина, словно ему назло, превратилась в Апокалипсис. Не ведая, что творит, Щедрин предугадал главное: неизбежную победу партии ленинского типа – и разные подробности, вплоть до поворота рек и экологической катастрофы. Чеченская, скажем, война предсказана и ход её разобран в главе «Войны за просвещение».
Однако именно теперь, когда почти всё сбылось, в Щедрине легко опознается сентиментальный демократ: роль народных масс он понимал как чисто страдательную; так называемые простые люди – «людишки и сироты» – убивают друг друга будто бы не из ненависти, а от невежества и по многовековой привычке повиноваться безжалостным и бездарным градоначальникам:
«Поэтому я не вижу в рассказах летописца ничего такого, что посягало бы на достоинство обывателей города Глупова. Это люди, как и все другие, с той только оговоркою, что природные их свойства обросли массой наносных атомов, за которою почти ничего не видно…»
Взгляд Пушкина, как ни странно, глубже и бесстрашней – настоящий трагический. В жертве улюлюкает палач – и мнит себя мстителем, – а в палаче рыдает жертва, – и они без конца меняются ролями – и, злобно презирая себя и жизнь, сплошь состоящую из этих самых наносных атомов, с наслаждением отнимают её друг у друга.
Короче говоря, в неисчислимых, безумных жестокостях имперской истории закаляется, как сталь, новое сознание – и новая общность людей – и тоска о самозванце: его именем позлодействовать, как бы по праву.
…Вестник Рока в «Капитанской дочке» – изувеченный башкирец: без носа, без ушей. Капитан Миронов тотчас угадывает в нем одного из бунтовщиков, наказанных в 1741 году – тридцать с лишним лет назад. Кто же забудет этот допрос в главе «Пугачёвщина» – и как башкирец «застонал слабым, умоляющим голосом, и открыл рот, в котором вместо языка шевелился короткий обрубок».
Чтобы мы никогда не позабыли этого ужасного лица, – Пушкин применяет средство необычайно сильное: вдруг переводит часы на тридцать лет вперёд; мгновенно – и на одно лишь мгновение – Гринёв превращается в старика, из героя событий – в автора записок; и забывает о сюжете – и проговаривается именно тут! – ради чего взялся за перо:
«Молодой человек! если записки мои попадутся в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений».
Связь идей не очевидная, требует усилий ума: страшная, уродливая тень, – а за ней политическое завещание… На всякий случай – желая, чтобы непременно поняли, – Пушкин выводит этого башкирца ещё раз: верхом на перекладине виселицы, с верёвкой в руке; это он вздёрнул капитана Миронова и доброго Ивана Игнатьича – и едва не вздёрнул Гринёва.
В особенном примечании к «Истории пугачёвского бунта» Пушкин ещё раз напоминает – лично императору: за тридцать лет до пугачёвщины было усмирение башкир.
Около 130 человек были умерщвлены посреди всевозможных мучений. «Остальных, человек до тысячи (пишет Рычков) простили, отрезав им носы и уши. – Многие из сих прощённых должны были быть живы во время пугачевского бунта».
Эти многозначительные слова стоило поставить эпиграфом к брошюре об операции МВД РФ в чеченском селе Самашки 7–8 апреля 1995 года. Брошюра издана «Мемориалом», представляет собою доклад Наблюдательной комиссии правозащитных общественных организаций в зоне вооруженного конфликта в Чечне, – а называется эта брошюра так: «Всеми имеющимися средствами…». Пересказывать нет смысла. Вот несколько фамилий из списка погибших в ходе так называемой зачистки села:
Ахметова Аби, 59 лет, вышла с поднятыми руками из подожжённого дома, сразу застрелена. Гунашева Хава, 17 лет – застрелена с проезжающего БТРа, в тот же день труп сожжён вместе с домом. Масаева Раиса, 24 года – ранена гранатой, затем огнестрельное ранение при попытке защитить отца, сожжена. Сурхашев Саид-Хасан, 69 лет – застрелен, когда хотел вынести парализованного брата из подожжённого дома…»
И так далее. В списке 103 человека, факты подтверждены свидетельствами о смерти, показаниями очевидцев. Само собой, власти все отрицают. Ничего не было, просто одержана очередная победа над очередной бандой. Безоружных не убивали, не привязывали пленных за руки проволокой к идущим БТРам, 155 домов жители сожгли сами, а обгорелые кости вообще неизвестно чьи.
Что касается трупа с вырванным сердцем, сфотографированного на Степной улице у дома, № 102, то, как сказано в докладе, «ситуация исключала возможность проведения экспертизы и выяснения причины смерти». Да и мало ли кто мог вырвать сердце несчастному. В любом случае, это сделал советский человек.
Иван Бездомный видел во сне «неестественного безносого палача, который, подпрыгнув и как-то ухнув голосом, колет копьём в сердце привязанного к столбу и потерявшего разум Гестаса»… Что снится детям в чеченском селе Самашки?
Январь 1996