Кто помнит, что «О доблестях, о подвигах, о славе» – была милицейская рубрика в советских газетах, – тот не особенно удивится, даже услышав стихи: «И веют древними поверьями её упругие шёлка» – в рекламе, например, ткацкой фабрики.
А всё-таки немного странно, когда какой-нибудь с мускулистым лицом субъект произносит: «Честь – имею!» – словно горделивый автобиографический тезис, точно горничная на выданье.
На самом-то деле тут ведь сокращённая формула преувеличенной вежливости. В прошлом веке и даже чуть раньше полагалось начинать рапорт или доклад словами: «Имею честь донести вашему превосходительству – (или там высокоблагородию)…» – и каждое мало-мальски официальное письмо заканчивать: «С глубочайшим почтением и неизменной преданностью имею честь быть вашим, милостивый государь, покорнейшим слугою». Как и следовало в бюрократическом государстве, канцелярский оборот вошёл в быт, сделавшись любезностью: «Я-таки опять имею честь вас ангажировать pour masure… Вы, может быть, думаете, что я пьян? Это ничего!..» (Лермонтов, «Герой нашего времени»). Ну, и так далее: честь имею представиться, имею честь засвидетельствовать почтение, наконец – честь имею откланяться. Последнее словосочетание удержалось дольше всех и сохранило в усеченном виде то же самое, что до скорого – и больше ничего. Нет ни малейших причин подпускать в голос грудные, задушевные, героические нотки. К тому же честный человек скажет о себе, что будто бы его невинность не похищена – только если он очень уж неумен. Честь – это ведь такая иллюзия: мы ни при каких обстоятельствах не сделаем ничего такого, за что презираем других. Но разве мыслимо так заблуждаться в XX веке, да ещё в нашей стране? Кто же не знает, что с человеком можно сделать всё – и превратить его в ничто – ничего не стоит? Что, например, в каждом большом городе имеется Большой Дом, а в нём специальные приспособления и люди, готовые в кратчайший срок избавить нас от каких бы то ни было иллюзий.
Впрочем, приспособления – это роскошь, и не обязательно тратить на них валюту. Маршал М. рассказывал Ольге Берггольц, что его излечили от гордыни самыми простыми средствами: следователь, избив, мочился ему в лицо. Академика Вавилова следователь дрессировал до тех пор, пока Николай Иванович не научился на вопрос: «Ты кто?» – без запинки отвечать: «Я мешок с дерьмом…» Ольгу Ивинскую презрительно попрекали извращённой страстью: к «старому жиду» – то есть к Б. Л. Пастернаку… Нынче эти следователи – давно уже генералы, ветераны труда и вооружённых сил, и о чести толкуют с удовольствием, это понятно, – а нам-то на что надеяться?
Или, скажем, какое может быть понятие о чести в армии, где никакой приказ не считается преступным?
Да что там! Советскому человеку идея чести в принципе не к лицу. Но, помимо теории, существует ведь и практика. История страны и её моральный облик создаются суммой биографий. Восемнадцать, что ли, миллионов состояли в КПСС, и далеко не все вступили по простодушию – ведь это было необходимое условие даже очень скромной карьеры, и ради неё приходилось позабыть о кровавых преступлениях передового отряда трудящихся, – то есть кое-чем поступиться. И в ГБ несчитанные миллионы служили и служат – это в штате, – а о сексотах и доносчиках официально сказано, что ежели их списки рассекретить – некого останется уважать. Короче, в опыте нынешних взрослых тьма политических подлостей, крупных и мелких (на собраниях-то кто не сиживал? кто ни разу не голосовал за что-нибудь заведомо скверное?), с таким опытом вообще-то стыдно декламировать: «Пока сердца для чести живы…» В оправдание утверждают, что это были не совсем подлости, что мы просто представляли собой сонм пламенных тупиц, – но что-то сомнительно, чтобы все до одного. И, опять же, что такое – честь тупицы?
Резко, даже отчасти неблагопристойно изобразил моральный кодекс строителя коммунизма Андрей Платонов в романе «Чевенгур»: «Всякая б…ь хочет красным знаменем заткнуться – тогда у ней пустое место, дескать, честью зарастет»…
Вот я и говорю: скромней бы надо, хладнокровней. В интонациях генералов, политиков и журналистов – больше благородства, чем допускает здравый смысл.
Отвратительно, согласен, что террористы захватывают заложников, и ужасно, когда в опасности женщины и дети. Но советская власть с успехом практиковала массовые расстрелы заложников – и в Советском Союзе существовал закон, по которому дети врагов народа подлежали расстрелу с двенадцати лет, – и ГБ провела бессчётное количество террористических акций сама и к тому же помогала оружием, деньгами, консультациями террористам всех стран, – и никто вслух не возмущался, пока не разрешили… Зачем же теперь с такой чрезмерной силой притворяться, будто для нас чужая жизнь что-то значит? Всё равно ведь никто не поверит.
Слово «бездарность» тоже употребляется почём зря – главным образом в том смысле, что вот, мол, никак не удается нашим полководцам всех искрошить. С этой точки зрения гением был Берия, не так ли? Но тогда утрите слёзы, господа аллигаторы.
Фальшивые интонации заполнили эфир. Играем людей. Но что-то не очень удачно.
Когда я слышу все эти «честь имею», или там «право на достойную жизнь», или «не стало идеалов», – почему-то всякий раз вспоминаю рассказ свидетеля об одном эпизоде сумгаитского погрома. Это было восемь лет назад, союз нерушимый республик свободных ещё указывал путь в светлое будущее всему человечеству.
«…Девушку раздели и бросили в ящики… Девушка раздвинула ящики и закричала. Тогда к ней подошёл парень, примерно 20–22 лет. Этот парень принёс с собой чайник белого цвета, с мелкими цветочками. В этом чайнике был бензин. Парень из чайника облил девушку бензином и сам же поджёг её…»
Это на глазах у целого города – и всей страны.
Мы сделали вид, что ничего не заметили.
А теперь хотим – счастья.
Февраль 1996