Москва утопает в деньгах. Ну, не утопает, но волны денежных знаков доходят ей до колен. Деньги делаются – должно быть, из московского воздуха, – в бесчисленных особнячках, сверкающих свежими белилами и позолотой (а давно ли казалось, что они доживают последние дни; словно неутомимый стоматолог надел фарфоровые коронки на тысячу и один фундамент). Там под усиленной охраной дистрибьюторы играют на компьютерах, или брокеры превращают факсы в баксы – короче, совершаются непонятные чудеса… Где декламировали Шиллера, теперь обслуживают дилера… ждут киллера… листают Веллера… Тучи загадочных слов слетаются на запах свежих денег. В свою очередь, доллары превращаются в храм Христа Спасителя и другие добрые дела. Только ленивый рэкетир не рвётся в спонсоры. Кстати, в журнале «Огонёк» будто бы платят автору по доллару за строчку – и в журнале «Русская провинция» чуть ли не по двести за печатный лист – в общем, вдесятеро больше, чем в петербургских изданиях. И литературная жизнь, можно сказать, кипит.

В понедельник – обед на полтораста персон в Доме архитектора по случаю вручения премии Букера. На этот раз – впервые, по-моему, – знатную сумму вручили автору произведения действительно незаурядного – Георгию Владимову за роман «Генерал и его армия». Правда, это не совсем роман – скорее длинный рассказ, – но хорошо написанный, притом на тему, не всем безразличную… Ну, а еда была бесплатная, публика – избранная, речи – умеренно неуместные. Например, Станислав Рассадин с жаром уверял, что просто не представляет себе, кто и какими средствами мог бы повлиять на решения возглавляемого им жюри. А герой торжества заметил, что его соперники тоже недурно владеют пером, но у них ещё все впереди: ведь они такие молодые (между тем в так называемом шорт-листе рядом с Владимовым значился Евгений Фёдоров – человек с опытом ещё сталинских лагерей). Ну и так далее. Разошлись поздно.

А во вторник вручали Анти-Букеровскую премию Алексею Варламову за роман «Рождение». Жюри ещё независимей букеровского (там и петербургские критики: Виктор Топоров и Михаил Золотоносов, и даже Мария Васильевна Розанова из Парижа), и премия больше – ровно на доллар, – а какой был обед и чьи это деньги – точно не скажу.

Во вторник же наиболее православные писатели угощались на приёме у Патриарха Всея Руси в Свято-Даниловом монастыре и вроде бы – по слухам остались довольны. А кого туда не позвали (академик Лихачёв и разные другие) – собрались на форум деятелей культуры, и к ним приехал премьер-министр, – и помечтали вслух, как Чичиков с Маниловым: дескать, до чего было бы славно, ежели бы молодых музыкантов не забривали бы в солдаты, да ежели бы меценатам за их пожертвования в пользу искусства давать какую-нибудь скидку с налоговых выплат – «как в цивилизованных странах»… В кулуарах говорили о вечном и высоком: обязан ли интеллигент жить бедней всех? И отчего, интересно, культуре никак не удаётся смягчить нравы? Фазиль Искандер на последний вопрос ответил так: откуда мы знаем, что не удаётся? Вполне можно представить, что без, допустим, литературы или музыки мир выглядел бы ещё ужасней… Обеда, кажется, не было.

В среду праздновали юбилей журнала «Знамя». Фазиль Искандер читал стихи, Тимур Кибиров – тоже, а Георгий Владимов, Владимир Войнович, Александр Кабаков отвечали на вопросы из зала. Вопросы были типа: ваши творческие планы? Планы у всех какие-то неопределённые. Дело было в Доме кино. Работали буфеты и бары.

В четверг… Но не довольно ли? В столице скучать некогда, вот и весь сказ, – поэтому там в моде исторический оптимизм, а беспокоиться о политических переменах в ближайшем будущем – это как бы дурной тон. Только Кибиров, перед тем как прочитать самое тревожное из старых своих стихотворений, позволил себе заметить, что тревога точит его и сейчас.

Впрочем, в одном разговоре мелькнул один сюжет… Начался он в Ленинграде. В конце семидесятых, в начале восьмидесятых подвизался тут человек под двумя фамилиями: некто К-в, он же П-в. Обе фамилии помню с тех пор – и зловещий над ними ореол, – а какая из них настоящая, какая литературный псевдоним – или не литературный, – точно не знаю. Он служил в Большом Доме – курировал, так это называлось, местную словесность: про помощи сексотов и техсредств наблюдал за поведением и творчеством незавербованных – кто чем дышит; если кислородом, то когда и как перекрыть; какие книжки сжечь из отобранных при обыске – тоже, наверное, приходилось решать ему, – да не вообразить всех обязанностей, но и это неважно; скромный труженик идейного сыска, вряд ли хуже других таких же. Вдруг выпустил книжку рассказов. Немедленно его приняли в Союз писателей. И очень скоро он отбыл в Москву. И – казалось отсюда – затерялся в толпе мастеров художественного слова. А теперь, через десяток лет, он возьми и объявись – где бы вы думали? В северных губерниях: баллотируется в Государственную думу, независимый разведчик, защитник обездоленных.

Вполне допускаю, что этот К-в – или П-в? – не худший из кандидатов. Допускаю даже, что и среди людей этой профессии встречаются лично порядочные в быту: ласковы с детьми, верны жёнам, не берут взяток. И в раскаянье поверю, хоть и скрепя сердце: мол, служил в этой организации, занимался такими делами – но искренне думал, что приношу пользу и поступаю нравственно; по невинности ума полагался на указания старших товарищей, – а не то чтобы нравились разные льготы и тайная власть. Наверное, и такие случаи возможны.

Однако бывает ли раскаяние без покаяния и какая ему цена? А если человек не раскаивается ни в чём – зачем ему заклеивать важную страницу биографии? Разве что перед нами спецагент на спецзадании – тогда вопросов нет.

О, старый крот, как ты проворно роешь! Кого в епископы, кого в депутаты, кого в писатели – чем ночь темней, тем ярче звёзды на невидимых миру погонах.

В столицах шум, гремят витии, а также бароны пируют, Андроны едут, – а из провинции доносится задумчивая частушка:

Декабрь 1995