Олег Гаркуша Фаворит Луны

Длинный человечек в узких брючках и чёрном пиджаке с нашитыми на него серебряными звёздами погас.

Войдя в «Борей», сложился пополам. Сел, коленки выше стола. Шумно пил чай и гремел подстаканником. Мы друг друга не слышали: я ждал приятеля, то и дело глядел на дверь. А Гаркуша мысленно был уже, кажется, в Израиле, куда завтра ему лететь на концерт.

Получился разговор двух идиотов.

– Давайте поговорим, – сказал я. – Но не сейчас, потом.

– Почему потом? – удивился Гаркуша.

– Ну так, – сказал я. Доставать диктофон мне не хотелось, я ждал приятеля, и мне было весьма не до Гаркуши.

– Потом я улетаю в Израиль, – обиделся Гаркуша.

– Когда?

– Завтра.

– Надолго?

– На неделю.

Через неделю меня не устраивало: полчаса тому назад редактору взбрендило, чтобы я написал пять гениальных строчек про Гаркушу. Где его искать – неизвестно. И тут же, перейдя через Невский, в подвале напоролся на Гаркушу, но он мне сейчас не нужен, а нужен потом, но через неделю редактор вспомнит, и я достал диктофон.

– Допустим, журналист пишет о вас пять предложений. Представьте себя на его месте.

– Давайте так, с регалий. – Гаркуша расправил плечи. – Шоумен группы «Аукцыон», президент клубного фонда «Сайгон», поэт.

– Автор какой гениальной строчки? В первую очередь? – Я посмотрел на дверь.

– Автор многих гениальных строчек, – приосанился он.

– Ну, например? – прищурился я.

– Я прилетел. Вот оно – море, вот оно – счастье. Я прилетел.

– Как она пришла? – строчка мне не понравилась. Но в воздухе зашуршали крылья муз, и я решил сопричаститься тайн творчества.

– Песня «Самолёт» называется, – почему-то ответил он.

– Как она пришла? – упорствовал я в своем желании быть причастным музе Олега Гаркуши.

– Как она пришла? Мы тогда летели с гастролей во Франции. Самолёт трясло. А я ещё до этого начитался. В общем, в совокупности получилась песня. Под названием «Стонал самолёт, ох самолёт», – честно ответил Гаркуша.

– В самолёте? – Я посмотрел на дверь.

– В самолёте. – Гаркуша тоже посмотрел на дверь, а потом на меня.

– Сидели одни в кресле? – спросил я и представил себя холуем с полотенцем (почему-то вафельным), перекинутым через согнутую левую руку, который кланяется барыне и говорит: «Как изволили почивать?» А барыня вся утренняя, в шёлках, духах и снах, ничего ещё не понимает, глаза с поволокой, и изумрудная зелень литературно блестит за приотворенным окном усадьбы…

– С товарищем, – ответил честно Гаркуша.

– С товарищем? – искренне изумился я.

– Ну.

– Чё, надоело? – сбился я, думая о диалоге лакея и барышни. Но взял себя в руки. – В смысле – во что вы писали?

– Блокнотик у меня всегда с собой.

– А карандаш?

– А?

– Ну, какая ручка?

– Какая ручка? Мне, как правило, дарят различные ручки. И я, как правило, пользуюсь, допустим, одной. А когда она кончается – беру следующую, – резонно ответил Гаркуша. Согласитесь: это его действие вполне разумно, ибо невозможно писать ручкой, в которой закончились паста или чернила.

– Ручка сама. Как она пишет?

– Ну вот у меня есть ручка. Её мне подарил мой друг из Центра анонимных алкоголиков. Женя Зубков. У них центр в Нью-Йорке. Здесь был адрес, но он уже стёрся. Так вот, он мне такую ручку подарил. На память.

– Так вот, я перебил. Насчет пяти гениальных предложений! – вспомнил я, о чем это мы, собственно, тут разговариваем.

– Каких? – забыл Гаркуша.

– О Гаркуше.

– Он – один из 1417 известных и влиятельных людей города Санкт-Петербурга.

– Почему такая цифра – 1417? – Цифра мне не понравилась. Действительно, почему 1417, а не 7141?

– Потому что такая цифра. Это ежегодник «Синие страницы» подсчитал. У меня есть грамота про меня. Торжественно вручили. Плюс – я ещё владею участком на Луне – 7x7 километров. Официально. У меня есть зарегистрированный участок. – Гаркуша покосился на меня, в правом его глазу сверкнул жёлтый зайчик.

– Когда, кем?! – взвился я: у меня участка на Луне нет.

– Специальной конторой, которая выдает участки на Луне. То есть мне, естественно, подарили. Но, в принципе, каждый желающий может купить себе участок, – ответил Гаркуша с радушием истинного латифундиста.

– А вам подарили? – Нас таким радушием не купишь.

– А мне подарили.

– Когда, кто? – Мне показалось, что он всё-таки врет. Левая какая-нибудь контора подарила, лицензии нет, права собственности нет, сиди дома.

– Есть такое агентство. Называется «Лунное агентство» или… я не помню точно, как называется. И мне просто решили подарить участочек. То есть у меня был выбор: Луна, Марс или Венера. Я выбрал Луну. Где-то там рядом сосед по грядке – Джон Траволта и ещё кто-то, – сообщил он убедительные подробности. Траволта, он ведь не станет держать дачку где-нибудь во Мшинской.

– На обратной стороне Луны или на лицевой? – Я прикидывал возможные недостатки: если на обратной, там тень и ничего вырасти не может. Значит, и завидовать нечему.

– У меня есть карта специальная. Там точкой отмечен этот участочек, – темнил Гаркуша.

– Я имею в виду: на обратной стороне или на этой? – Я уже злорадствовал, чувствуя, что ему подсунули на обратной.

– Не зна-ю! Не зна-а-ю! – сдался он.

– Надо слетать, – посоветовал я.

– Мои прапрапрапраправнуки, может, и правнучки слетают, – трепыхнулся Гаркуша, лёжа на лопатках.

– Что бы вы посадили на этом участке, будь возможность? – Я ослабил захват. Пошутили и ладно.

– Картошку. Все сажают картошку, – подхватил Гаркуша, обрадованный, что его больше не бьют на его же лунной территории.

– Олег, маршруты ваших земных странствий? По глобусу? – Я снова представил, что говорю со звездой, и добавил голосу подобострастия.

– Весь мир не весь мир, но вся Европа и отдельные страны: Израиль и Америка.

– И по деревням?

– Деревни не деревни, но не шумные города. Иваново, Ярославль, Владимир. Швейцарские и немецкие различные деревеньки. Праздник свиньи. Они устраивают разные такие оттяжки и приглашают разные коллективы выступать. Мы иногда там выступаем.

– И вот вы выходите на сцену. Это два разных человека: здесь и там – кривой, весь в звездах на пиджаке?

– Визуально, конечно, два разных. Но, в принципе, то, что из меня там выходит, это то, что я не показываю, но во мне это есть. – Гаркуша вспомнил, что он звезда, а звезде положено иметь богатый, но сложный и противоречивый внутренний мир.

– Вы можете назвать говнюков на сцене? – вспомнил я про звезд и MTV, которое сутками смотрит дочка. Как бы её отучить?

– Меня? – вдруг обиделся Гаркуша. С дикцией у меня плохо (пародонтоз), и думаю, что он услышал: «Вас можно называть говнюком на сцене?» Но я этого не говорил.

– Вы можете назвать говнюков на сцене? – членораздельно повторил я.

– Говнюков? – обрадовался он.

– Да, – твёрдо сказал я.

– Ну, это не очень прилично – называть своих коллег по сцене говнюками. Если человек даже пишет плохие стихи – ну пусть пишет. Я с такой ехидцей смотрю. Показывают, допустим, новую девушку, я так и говорю: «Вот, новенькая появилась!» – ответил Гаркуша, но такое благородство мне не понравилось. Назвал бы, было бы всем смешно. Поэтому, уцепившись за «новенькую», перевёл разговор на женщин.

– А симпатичные среди них есть?

– Нет. В моём понимании женщина должна быть обаятельной и чуть-чуть умной. Таковых не наблюдается, – сказал Гаркуша. Я понял, что развивать тему он не намерен.

– Вы алкоголик? – сказал я, чтобы перейти к чему-нибудь стоящему: алкоголизм, всякие там истории, мордобои, горячечные видения.

– Я бросил.

– Когда?

– В 96-м.

– И чего?

– И ничего.

– По творчеству не ударило?

– Почему должно ударять по творчеству, если талантливый человек?

– Ломает?

– Всё – досужие вымыслы.

– Что заставило бросить?

– То, что я хочу жить.

– Много пил?

– Я никогда не пил мало, всегда много.

– Много – это сколько?

– В день около четырех-пяти бутылок водки.

– Сильно.

– Сильно.

Оба склонили головы, задумавшись. Я думал: пять бутылок – так и умереть можно. Хорошо, что Гаркуша не умер, а бросил.

– А костюм? – вдруг вспомнил я о самом знаменитом, что есть у Гаркуши.

– Да, он теперь переехал на новое место. И как бы ждёт своего часа. В витрине, когда будет готов мой манекен или восковая фигура, его на неё наденут. И витрина будет украшена, извиняюсь за выражение, мною. В этом пиджаке.

– Он стоит… Тысячу? – сказал я наобум.

– Нет, пять тысяч, – твёрдо ответил Гаркуша.

– Зачем продавать? Денег нет?

– Появился другой. Тот выкидывать жалко, дарить не знаю кому.

– Кто сшил?

– Никто. Это третий или четвёртый мой пиджак, все покупал в комиссионных магазинах. Самый первый за 20 рублей. Это было в 1985-м.

– А брошки?

– Все началось с одной брошки, которую мне подарила одна барышня. Потом другая. Потом третья. И так пошло. Я пытался считать – сбился. То ли 70, то ли 60 брошек. Обычная чешская бижутерия.

Тут Олег стал рассказывать о том, что «Аукцыон» записал альбом «Зимы не будет» (я не поверил), что в «Сайгоне» выставляет митьков (Тихомиров, Шагин), а сам хочет открыть клуб «Гаркуша». Я думал о том, что он бросил пить.

– А что вы скажете человеку?.. – я щелкнул пальцем по горлу. Получилось звонко.

– Ничего не скажу. Если мало – могу даже сбегать.

Тут Олег стал рассказывать о славе. Что в Москве в метро машинист выскочил на остановке из вагона и побежал за ним. «Дай автограф!» «Поезд уйдёт», – сказал Гаркуша. «Поезд не уйдёт», – сказал машинист и получил своё. Звёздная болезнь у Олега, похоже, прошла:

– Всего за неделю, когда снимался во «Взломщике»… Теперь он раздаёт автографы, не задирая свой длинный нос, и ездит по Невскому в троллейбусе, как простой смертный: весь в тертой джинсе, не скажешь, что Гаркуша шоумен и фаворит Луны. Кстати, он и сам был некогда фаном, клянчил автографы и обивал пороги подъезда, где жил Борис Борисович Гребенщиков.

– Но некоторые поклонники действительно слишком наглые, похлопывают по плечу или пытаются влить в меня некоторое количество алкоголя.

Это ему не нравится.

Нравится – улёт и «полная медитация» во время концертов, полный драйв, когда «бьёт током» или «дёргает током» (его и правда как будто током на сцене дёргает и корёжит), а музыкой набит весь его большой рот.

Я пожал Гаркуше руку, потому что пришёл мой приятель. Гаркуша остался пить чай, а мы пошли в строительный магазин покупать маме рамы, маме надо остеклить лоджию, скоро зима, а если не остеклить, то будет холодно.

Юрий Шевчук Слава как проверка на вшивость

Васильевский остров. Холодная квартира с длинным коридором: окна и комнаты слева, глухая стена справа. Чай из огромных кружек, «Пинк Флойд» из огромного музыкального аппарата, яичница с помидорами.

О смерти

Была у нас такая детская игра. Мчится по шоссе грузовик. И нужно перебежать дорогу перед самым его носом. Вспомнишь – вздрогнешь. Дурацкая, надо сказать, игра, дурацкая. Шоссе проходило рядом с нашим домом. И периодически кто-нибудь попадал под машину.

Я люблю жизнь, поэтому всё время думаю о смерти. В средневековье отношения с ней были вполне свойские, семейные. Покойников хоронили во дворах в центре городков, с ними советовались, приглашали на свадьбы. Нынче боятся поцеловать. На Западе люди пугаются даже упоминания о смерти, настолько им понравилось существовать в теле. Они строят себе рай на земле и стремятся к вечной жизни без морщин. Чуть что – в клинику, лечите меня. Человек заслонился от смерти всеми достижениями цивилизации. В России же жизнь часто нелепая, дикая, жуткая, такая и смерть.

Я не герой и никогда им не был. Бывало, боялся смерти так, что ноги отнимались. Тело боится смерти, и в этом смысле героев нет. Но есть дух. И он связывает инстинкты самосохранения, и тащит свое тело на смерть, на амбразуру, если это нужно ради высшей правды. Это герои. Самоубийцы – не герои. Кончает с собой тот, кто поверил, что мир потонул во зле. Таким образом он хочет свести счёты со злом, которое подточило его изнутри. Не я это придумал, это говорит наша православная церковь. Но и в тебе, и в мире есть добро. Нужно только поверить, что оно есть, что оно не покинуло нас. Только вера в добро – хорошие тормоза, когда ты на краю. Если веришь, все совсем по-другому. В жизни всегда есть добро и радость. Я не проповедник. Просто верю.

Мы играли в Rolling Stones

Когда рок выпустили из подвалов, вдруг появилась возможность выступать на стадионах, а вместе с этой возможностью – и шальные деньги сшибать. Рубль тогда был рублём. И крыша у нас, конечно, съехала. Андрей Васильев, наш гитарист, очень любил выбрасывать из окон гостиниц казённые телевизоры. Однажды летающий телевизор угодил в машину болгарского посланника и, естественно, проломил крышу. Слава богу, что хоть болгарина в машине не оказалось. Скандал вышел грандиозный.

Два года мы хулиганили как могли. В шикарных ресторанах, знаешь, там бывают такие фонтанчики. Нам ничего не стоило нырнуть в такой фонтанчик и мокрой задницей залезть на чей-нибудь стол. Однажды завязалась драка. И какой-то поляк, здоровый мужик, положил трёх моих телохранителей (пьяны были). Смотрю – ребята валяются. И такая меня взяла тоска, что я очень расстроился и выбил поляку два зуба. Поляка унесли, а нас выперли из гостиницы. Помню, тогда заплатил поляку за каждый зуб по 300 рублей.

Всё было, и в шампанском купались, и… Даже говорить стыдно. Что после перелётов оказывались в кутузке – это вообще привычное дело. В самолётах творили такое, что милицию вызывали из воздуха прямо к трапу. Могли себе позволить взять в Киеве такси и сгонять в Ялту наперегонки… Сижу как-то в номере. Звонит девушка. «Юра, – говорит, – тебя Андрей Васильев покорнейше просит зайти». Ладно, захожу. Андрей сидит голый в номере, в гинекологическом кресле с рюмочкой коньяку. А две обнаженные барышни слева и справа его опахалами обмахивают. Под ногами, по всему номеру, ездят заводные автомобильчики – сотни! – и повсюду расставлены музыкальные шкатулки, играющие вразнобой «Светит месяц, светит ясный». «Юра, – говорит Андрей, – поздравляю тебя с окончанием концерта!»

Праздник закончился большой бедой. Результатом всех этих веселий стал колоссальный кризис. Рок рвался на стадионы, а звук был плохой, а на сцене – половина пьяных. И люди перестали ходить на концерты.

Страшной ценой, но мы вырулили, всплыли из этого дерьма. Перестроили ряды, стали серьёзнее относиться к жизни, разобрались с алкоголем. Началась работа над альбомом «Чёрный пес – Петербург». 92-й год считаю вторым рождением группы. Не застолья, телевизоры, обнажённые барышни и опахала, а музыка для нас оказалась главным. Как говорят в тусовке, покатила серьёзка.

Скучная жизнь

Внешне жизнь нашей группы очень скучна. Никаких праздников, никаких презентаций. День за днем репетиции, тренькаем на гитарах до полуночи. Жизнь полна работы, внутренней, настоящей. Чему я очень рад. Сколько сейчас людей занимается не своим делом! И от этого они глубоко несчастны. Мне катастрофически повезло, мы добились для себя этого права – заниматься своим делом, музыкой. Никуда не лезем. Скоро, наверное, и по телику перестанут показывать…

Я счастлив на сцене. Забываешь себя, не думаешь, что играешь. Всё живёт. Это такой момент добра и братства. И – дух витает над залом, как чайка над Невой.

Караул!

Когда я учился в худграфе, ночами ездил на вокзал. Брал перо, блокнот и делал наброски. Рисовал спящих бомжей, бабулек с мешками, детей. Я очень люблю наблюдать за лицами людей. А теперь едешь в метро, шепчутся: он – не он? Стоишь как голый. Не чёрные же очки надевать. Каждый твой шаг, слово оцениваются, переворачиваются. А я иногда как чего-нибудь ляпну. Таких случаев – караул. Люди обижаются, я каюсь, да поздно. Что касается ляпов, тут с головой у меня точно что-то не в порядке.

Ты был на Дворцовой? Помнишь этот концерт? Я помню. Вначале был страшно испуган. Мне казалось, что сейчас начнётся Ходынка. Многие были пьяны, ещё до начала концерта из толпы вытащили полупридушенных мальчиков и девочек. Любой концерт – это борьба за добро, за то, чтобы торжествовала музыка, а не хаос и ужас.

Поклонники, фаны… Я слушаю Rolling Stones, Окуджаву. Мне кажется, я им ровесник, я размышляю вместе с ними о жизни и музыке… Я горд, что мои слушатели не рвут на мне майки и что в моём подъезде не расписаны стены. Потому что мои слушатели думают вместе с нами.

Конечно, о славе мечтает любой художник. Слава – это средство производства, это условия труда. Как рабочий кабинет и книжная полка. Мне не нужно многого от жизни, но мне нужно работать, нужны деньги на новые проекты. И каждый день проверяет тебя на вшивость. Чтобы не затащился. Сегодня – Дворцовая площадь, аншлаги, а завтра никто тебя не помнит, забыли и смешали с дерьмом. И это тоже классно. Это мне очень нравится. Потому что жизнь – не банка варенья.

Творчество и бутылка водки

Бывает, звонит какой-нибудь богатый малый, охреневший от денег. Приходи, мол, на день рождения. За то, что ты там появишься и споёшь две песенки, – автомобиль. От таких подарков я всегда отказываюсь, и ребята тоже.

Как можно себя разменивать на такую фигню? Пушкин за свои стихи пошёл на смерть. Есть такое старое слово – честь. Я об этом слове думаю.

Многие, я знаю, играют на таких вечеринках. Не буду тыкать пальцем.

Семь лет мы прожили в коммуналке. И один московский банк мне очень помог, дал беспроцентный кредит. Я купил эту квартиру, рассчитался с долгами. Сейчас в долг стараюсь не брать, только-только расплатился. Долги – тягость.

Шапито за океаном

Русская попса ломанулась в Америку. Скупаются острова, побережья, недвижимость. Если раньше их музычка была слышна только в кабаках на Брайтон-бич, то сейчас они могут позволить себе арендовать самые роскошные залы, даже в Карнеги-холле выступают. Беспредельное шапито устроил в Нью-Йорке Алибасов. Для группы в гостинице был снят целый этаж. По слухам, этот «праздник» стоил ему 250 тысяч долларов. У американцев просто челюсти отвисли. Спрашиваю одного американца: как тебе? Он отвечает: «Юрий, это был караул, я столько икры в жизни своей не видел». А музыка как? «Какая музыка?» – говорит американец.

Америка страна пуританская. А наши парни приезжают в гостиницу и тут же требуют бабу. Им говорят: извините, мол, проституток в отель не вызываем. Тот достаёт тысячу долларов, две, три: бабу давай!.. Здесь, конечно, наша попса привыкла к иному сервису…

Мы давали в Штатах концерты, самый большой из них – в Лос-Анджелесе, в знаменитом Палладиум-холле, где пели «Битлз» и «Роллинг Стоунз». Мы не работали на Брайтоне и в кабаках. Мы там обедали.

Если я стану мудрым…

В 60-х годах поэты выступали на переполненных стадионах. Сегодня стихи остались, а люди ушли в тишину. И не только в России. Сегодня стихи живут в музыке. Завтра будет иначе. Да, нас слушают миллионы, да, мы звёзды первой величины. Или одни из первых. Ну и что? Это коммунисты с фашистами оперируют массами: миллион двинуть туда, миллион – сюда. Нет же! Каждый человек – вселенная. И я пытаюсь с ним говорить понятным языком. Я не говорю с миллионами, у меня нет мании величия. В стране живёт много мудрейших людей, великолепнейших поэтов. Почему их не печатают? Почему с ними не советуются? Это люди не скандальные, это люди мудрые. Когда-нибудь, если я стану мудрым, то и меня никто ни о чём не станет спрашивать.

Я всегда ненавидел «Пионерскую зорьку»

Не сказать, что рос оболтусом. Учился неплохо. Лидером не был. Одноклассники сейчас удивляются: вроде тихий паренёк был, и на тебе – рокер. Родился на Колыме, жил в Нальчике. Прогуливал уроки, отращивал волосы, занимался самбо. Учился не бояться, когда бьют по морде, учился держать удар. Это важно – умение держать удар.

О, я помню тот двор детства! Южные сарайчики, бабки, жареные пирожки, ночные набеги на сады… Нашу роскошную библиотеку, которую пришлось потом продать, потому что не было денег. В Новый год, перед полночью, любил выходить во двор и смотреть на звёздное небо. Любил это новогоднее ощущение тайны, легкого чуда. Хорошо думается о жизни в Новый год!

И – в 60-м году – первый запах войны на Кавказе. Мама забаррикадировала дверь, по улице маршируют солдаты и ползут танки. Первое ощущение ужаса.

Что ненавидел? Ненавидел бравурные марши по радио, все эти «пионерские зорьки», первые аккорды государственного гимна в утренней тишине. Я был очень романтично настроенным юношей, но с таким социальным взглядом на вещи. Первое стихотворение написал, кажется, в 7-м классе: «Угрюмая и пьяная шпана и кучки перекрашенных блядей, все нынче, как немодное тряпьё, уж снято. Все мысли, чувства, дух…» И так далее.

Я ненавидел школу, где врут, телевизор, где врут. Ненавидел всю эту бравурную коммунистическую систему – по-детски, без тогда ещё не прочитанных книг – Солженицына, Варлама Шаламова, Оруэлла.

Слезы первой любви

Старик Зигмунд был всё-таки в чем-то прав. Один обожжётся в детстве и всю жизнь ненавидит женщин. Или комплексует. Или становится циником. Другой выйдет только очищенным. Конечно, первая любовь была безответной. Но я никогда не скажу, что эта женщина – сволочь. Она – Беатриче. И, конечно, я её с ног до головы придумал.

Помнишь такой замечательный фильм «Ромео и Джульетта»? Раза три или четыре ходил на него, обливаясь слезами. Однажды сидит рядом мужичок такой, солидный, гладкий во всех отношениях, с двумя девицами. И комментирует. «Вот счас он её – ета! А счас она – ета! И они вместе счас – ета!» Не выдержал и треснул его по башке. Меня вывели из зала, и в милиции я потом долго что-то орал. Бывало и наоборот – бросал любовь, как трус, как…

Говорят, что любви нет. Как же её нет, милые мои? Она есть, и она есть безумство. На ней стоит мир, и ненависть тоже её производная.

О поклонницах

Совесть моя – вон на моём столе лежит. Письма, на которые я не ответил. Некоторые вообще замечательные. Тебя наполняют всеми качествами, которых у тебя нет. Я таким девушкам всегда говорю: нас, музыкантов, лучше любить со стороны. В быту с нами тяжело. Сам знаешь, когда сводит с ума мелочь – неправильно выдавленная зубная паста… Через неделю она думает: боже мой, какая он, оказывается, сволочь. Он ничего не замечает, не видит моих душевных стремлений, нежности, тонкости души, он все время занят своей работой, он толстокожее животное, он просто слон.

Что ж, в этом есть большая доля правды…

Господи, большая беда на мне, что нет во мне такого большого сердца, которого хватило бы на всех! Большая беда.

Не пишется

Когда наступают такие моменты, говорю себе: старичок, ты и вправду стал толстокож. Ты перестал чувствовать. Или душа грязная, или тело. Ты, как ватой, забит своим эгоизмом, своими комплексами и соблазнами. Поэтому стал тупым и глупым. Модное словечко – тонкие материи – улетело. Ку-ку! Не люблю я этих состояний…

«На свете счастья нет…»

Пушкин, как всегда, многогранен. В одной фразе – целая книга. Думаю, он имел в виду мимолетность счастья. Счастье не может быть твоим постоянным и вечным спутником. Есть абсолютно счастливые люди. Но это уже к психиатрам. Бывают секунды. И я бережно храню их в своей памяти. Счастья не должно быть много. Его наркотические замены – всего лишь замены, эрзац, суррогат.

Когда мы перейдем ту черту, мы, наверное, всё узнаем. Как там у Гёте? Напомни…

Я боюсь…

Самовлюблённости, сытости, покоя, к которому каждый из нас так стремится. Боюсь потерять интерес к жизни. Боюсь смерти при жизни, мертвечинки в себе…

Без названия

Океан плещется, песочек под ногами. Сидишь на пальме, смотришь на барышню, которая одета только в веночек из орхидей. Искусство, кораблики, теплый ветерок. Во все времена года – ха! – плюс 24 по Цельсию. Размышляешь о жизни, живописи и полёте комет.

И – нету этого ни фига. Не нужно. И это – честно. Потому что наши песни нужны здесь. Сейчас. Они мне самому нужны.

Я видел несчастливых и во дворцах. Совесть-то никуда не денешь. Вот такая штука.

Александр Невзоров Исключительно живописные хари

Жаворонок

Встаёт в шесть утра и идёт на конюшню, что пристроена к его загородному дому.

– Убираю навоз, кормлю. Смотрю, чего они там натворили за ночь в своих денниках. Замачиваю сено.

Лошадей зовут Петя и Боргез.

К девяти едет на работу на Чапыгина, 6. Много курит.

Не пьёт. Любит суши, чтобы угощали. Считает себя состоятельным человеком. В его речи политологические штампы переплетаются с терминологией ветеринаров и коннозаводчиков, среди архаизмов и книжной лексики легко себя чувствует жаргон улицы. «Извольте, схлопотал копытом по кумполу». Его «исключительно живописные хари» по-настоящему роскошны.

Панамка

Портрет Ленина с галстуком в крупный горошек. Всё – вполне советское. Панамка, шортики.

Лето в деревне. Выкапывал мины, патроны, снаряды, шнапс и немецкие консервы. Алкоголизированное крестьянство. Мордобои. Лето в пионерлагере. То же и пионерский галстук. Со стенда вырезал ножницами фотографию директора лагеря, приклеил в сортире.

– А все мальчики по очереди на неё писали.

Директора звали Сеня Нос. Его почему-то все не любили.

Но потом оказалось, что очень хороший был человек.

О родителях

– Я не знаю, кто мой папа, – хохот. – Что же касается матери, то такая же стандартная ситуация, как и у всех.

Деньги

Вслед за славой пришли деньги.

– Я богатый человек. Ну, относительно богатый. Деньги нужны на что? Ну, на тонну овса. Я, слава богу, имею возможность на эту тему не задумываться. Я хожу обдрипанный. Не одеваюсь ни от Версаче, ни от какого-нибудь ещё придурка. Меня не интересует одежда. Модные стрижки, перстни, сигары, бабы.

Первые какие-то деньги появились у Невзорова ещё во время каскадёрства. В «Мир тебе, входящий» (рабочее название, студия «Грузия-фильм») он художественно роняет винтовку и вместе с лошадью художественно же брякается. То в белогвардейской, то в красноармейской форме. В «Дубль невозможен» изображал артиста, это была роль с лицом. Затем – вечный жандарм в каких-то фильмах про Софью Ковалевскую. Падения, волочения, прочие трюки.

– Подсечка стоила 110 рублей. А если ещё с двумя репетициями, так нам подписывали по 125 кэшем на руки. Платили хорошо.

Теперь Невзоров гусарствует. Однажды один налоговый инспектор подарил ему золотой зажим для галстука.

– Наверное, он сам её только что у какого-нибудь пожилого армянина, торговца напольными покрытиями, получил. И, не зная куда девать – видно, уже некуда было складировать, – срочно подарил мне эту золотую, с огромным сапфиром и бриллиантами защелку. Тяжёлая. А мне как раз привезли грунт для площадки.

Землю. И я понял, что там может быть много гвоздей, железок, всякой гадости. Собрал рабочих, которые занимались площадкой, показал им эту золотую хреновину: «Ребята, кто найдёт, тому она и будет принадлежать». И закопал её на площадке. Они – с металлоискателем. Три дня искали, нашли. Попутно набрали четыре ведра железа всякого ржавого.

Работа

– В действительности я выступаю в роли как бы такого старого информационного киллера. Мне дали заказ, я протёр пыльную оптику и залег на чердаке. Хло-бысь – нет движения. Хороший выстрел! Но поскольку я же как бы богатый, то имею возможность принимать одни заказы и не принимать другие. Кого мочить – кого не мочить – все эти вопросы обсуждаются в Москве.

Всю свою киллерскую работу Невзоров рассматривает как возможность оплачивать собственные развлечения.

– Только для этого, только для этого, только для этого, – повторял он, выстроив свою иерархию ценностей так: жена, лошадь, работа, собаки.

Аверон

Все эти истории, как и многие другие в изложении Невзорова, – трагичны. Так ли было на самом деле, неизвестно. К гиперболам он склонен. Самую жуткую из них, нарушив хронологию, расскажу последней.

Первая, как он выразился – «относительно моя лошадь», была Аверон.

– Чистокровка. На пятигорском ипподроме очень здорово шибко бегала. К сожалению, это был уже достаточно пожилой конь. Весь сломанный, больной. И, когда я расшибся на очередном трюке и долго очень лежал, Аверона повезли на мясокомбинат, и он покончил с собой, выбросившись из грузовика.

С Авероном же связана красивая легенда про спящего всадника. То было время «600 секунд». Неистовый репортёр очень уставал на работе. Однажды (стояли белые ночи) он приехал домой совершенно вымочаленный. Помнит только, как сел верхом и выехал за ограду конюшни. Проснулся только в семь утра от холода. Позднейшее изучение следов ночного путешествия показало, что Аверон провез спящего героя по всему привычному маршруту, что пролегал по живописнейшим окрестностям Лопухинки: через форелевый ручей, по галопной дороге, посреди которой было препятствие.

– Я не знаю, прыгал конь или нет. Наше расследование ничего не установило. Я знаю точно, что я спал. Но препятствие не было сброшено. Это – огромная тайна.

Рассказывая об этом, Невзоров был потрясен деликатностью Аверона:

– Он не воспользовался ни одной из лошадиных примочек, ни одним из лошадиных фокусов! Лошадь может стереть всадника о дерево, необязательно сбрасывать. Есть лошади, которые изумительно могут растирать всадника о кирпичную стену, забавляясь тем, как ты спасаешь собственные колени.

Я же, слушая Невзорова, был потрясен истинно немецкой пошлостью картины: белая ночь и конь со спящим репортёром в седле, летящий через горы и долы.

Похожая пошлость (пародия на нее) есть у Гессе: голый и дородный немец купается среди белых лебедей в холодном озере. Но, к чести первого рассказчика, природная его сентиментальность сбалансирована не менее природной грубостью.

Айва

– Она приехала из Киргизии. Порода джабэ. Страшная, косматая, с огромной головой и абсолютно голубыми глазами, что редко бывает у лошадей. Её вместе с целым табуном таких же дикарок выписал совхозный директор-идеалист из Ручьёв, дабы наладить в Ленобласти производство кумыса.

Александр Глебович разгружал лошадей из вагона.

– Ничего страшнее в моей жизни не было. Они били задом, передом и всем остальным.

Потом увидел Айву и влюбился.

– Я очень привязался к этому чудовищу. На протяжении полутора лет у меня с ней бурный роман. Более безобразной и злобной лошади я больше никогда в жизни не видел. Но с Айвой мне не нужны были никакие будённовцы, никакие мастистые и нарядные ганноверы.

Когда Невзоров в который раз оказался на больничной койке с переломами, друг Беня, каскадёр, привозил Александру Глебовичу потник Айвы, и будущий депутат Госдумы его нюхал из сентиментальных соображений.

Затем Айва оказалась в школе олимпийского резерва, и «внезапно и каким-то загадочным образом её продали».

– От неё осталась дочь. Я приехал смотреть. Такая же злобная, как её мама. И даже мои крики, что я был в близких… (хохот) отношениях с её мамой, не уберегли меня: дочка Айвы бросилась на меня, как волчица. Куда делась Айва, так и не знаю. Дорого бы отдал, чтобы её увидеть снова. Или, по крайней мере, что-нибудь узнать о её судьбе.

Взрыв

– Отмороженный безумец с испорченной скачками психикой. Запрещать нужно скачки, которые делают из лошадей абсолютных идиотов. У скаковых одна задача – только вперёд, и никаких других инстинктов. Лошади настолько привыкают к движению, что у них чаще всего вырабатывается порок под названием медвежья качка. Это когда лошадь постоянно себя наркотизирует, гипнотизирует постоянным качанием на одном месте. Развлекаясь таким образом, она добивает себе психику окончательно. Взрыв был очень нарядный: на белом чулке, на одном, с очень хорошей шеей. Поначалу польстился на его исключительную внешность, потом отдал даром. Я никогда не брал ни одной копейки за лошадей.

Теперь даже боюсь интересоваться его судьбой. Знаю, что он живёт в страшных условиях.

Березовский

– Восхитительный. Достаточно тонкий. Совестливый. Очень преданный своим друзьям. Очень нервно воспринимающий всё, что происходит. Может быть, в силу своей национальной принадлежности, поскольку еврей.

Петя и Боргез

– Петя арабобудённовец. Полное имя – Перст, сын Аргона и Стадии, потомок Стимула и Асуана, которого в свое время Аб дель Насер подарил Леониду Ильичу Брежневу. Вместе с вороной кобылой по кличке Боргез, которая принадлежит Лиде, жене, Петя обитает в домашней конюшне. По степени буйства с Петей не мог сравниться никто, к нему подходить боялись. И при этом он не был злобным. Он убивал веселясь. Ему отодрали яйца, к сожалению. Думая, что это исправит его характер. Если бы яйца остались на месте, им можно было бы крыть, крыть и крыть. И получать потрясающих по экстерьеру жеребят.

Характер это не исправило. Петя вставал на отвесную свечку и размахивал копытами. Получив несколько раз копытом по кумполу, стал носить черную жокейскую шапочку.

Вороная Боргез, купленная у знаменитого питерского коннозаводчика Владика Комарова, – та кусается. Причём точно знает, где у человека позвоночник, и старается укусить именно за него.

Но я не хочу старинный способ применять. Берётся брюква, варится и, горячая, заталкивается в рукав ватника, поскольку лошадь чаще всего кусает за руку. После этого – ожог, и лошадь уже больше никогда не кусается. Я подумал об ожоге, который получается от этой раскалённой брюквы, и решил: чёрт с ней, пусть кусается. Она – девочка со всеми характерными особенностями девочки, которая знает, что она – феноменальная красавица.

Боргез знаменита тем, что очень похожа на Бориса Абрамовича. Первой это заметила тёща, когда Боря приехал на конюшню. Он долго веселился. У Боргез тоже есть эта некая точность профиля и чернота.

С лошадью столько же проблем, сколько с человеческим существом. Дождь, снег, слякоть – изволь, голубчик, в седло. Не для собственного удовольствия. Ты обязан её отработать. Сказать себе: «Вот, я хочу на этой неделе отдохнуть от лошадей», – такого не может быть. Ребёнка можно отправить в город к бабушке. Или наоборот – на дачу к бабушке. А вот чтобы отправить лошадь в город к бабушке или, наоборот, на дачу к бабушке, я такого варианта даже, честно говоря, не рассматривал.

Недавно Витя Моголыцкий подарил две банки (по 2,5 кг) английского тертого чесноку для лошадей. Чеснок – это очень хорошо и для перистальтики, и для блеска шерсти.

Другой подарок – деревообрабатывающий станок для производства опилок – заброшен. Потому что оказался очень низкопроизводительным: за пять часов всего два мешка.

Убийство

– Убить лошадь. Как в романах. Выстрелом в ухо. Не мог бы. Хотя были случаи, когда я это делал просто. Когда вынужден был зарезать кобылу, и у меня не было даже ножа, чтобы это совершить. Она родила. И мало того, что у неё не вышел плод, ещё она и поскользнулась на навозе, и у неё был открытый перелом бедра, с торчащей костью. Это не лечится у лошадей вообще. Потому что лошадь не может висеть, как человек, или лежать в кровати. Она, к сожалению, стоит на этих ногах. И это все было в крови, и было понятно, что погиб и жеребенок, и погибает кобыла, которая орала. Я в жизни не слышал, чтоб так лошадь орала. И никого старше меня не было, я был самым старшим в компании детей, которые были в этот момент на конюшне. Маленькие дети притащили серп, и, в общем, это дело делал я. Так что это мне приходилось делать из глубочайшей жалости. Я редко как бы что-то всерьёз чувствую, но это были серьёзные ощущения.

Первый урок

– Первый класс. Первый урок. Помните, о чем говорили нам? О том, с чего начинается Родина. Я знаю, о чем не стану говорить. О том, что Россия распадается и распадается на удельные княжества. Что им предстоит жить в самый тяжёлый период её истории. Что им не повезло с местом рождения и что совершенно непонятно, почему так выпали кости. Почему одни дети будут иметь право на нормальное, счастливое детство, а другие дети – неизвестно, задавит ли их восьмибетонной железной плитой от каких-нибудь террористов или просто навсегда отключат электричество и придётся рубить любимый сервант и жечь игрушки. Нам всем не повезло. Суворовские солдаты, когда перед ними стоял выбор – Родина или смерть, – выбирали второе, потому что первое было гораздо ужасней.

Голос «600 секунд». Кожаная куртка (кстати, где она?). Над Родиной тучи ходят хмуро. Виртуальная птица сверкает глазом и хлопает крыльями. Очень страшно.

Народ

Вечер. Литейный проспект пустынен. Летит машина Невзорова. Конечно – «со страшной скоростью». На съемки в Таврический дворец для программы «Время». Нагоняет рокер. Весь в заклёпках, в бахроме, в чёрном. Под ним – хромированный «Харлей Дэвидсон». На полной скорости – стук чёрным кулаком в стекло. Убийца? Страшно.

– Саня, – кричит байкер, – как там «Зенит» сыграл?

И, не получив ответа, уносится в сумерки.

– Ничего остроумного я ему не ответил. Футболом не интересуюсь. И не мог прийти в себя ни от его исключительно живописной хари, ни от всего остального.

Пешком Александр Глебович не ходит, ещё общается с простыми трудящимися в самолётах. Недавно одна стюардесса сказала: «Митя умирает, ухи просит». В смысле – хотела устроить сына в телевизор практикантом. Невзоров споспешествует, потому что всегда открыт и исключительно доброжелателен.

Утро

«Здравствуй, мой день, серенький день, сколько осталось вас, мерзких?..»

Эта строчка Саши Черного никогда не приходит Александру Глебовичу в голову.

– У меня нет на этот счет ни отрицательных, ни положительных эмоций. Бесполезно негодовать или радоваться, что вместо реальности сна наступила эта реальность. Не встречаю новый день со страхом или без страха. Мне всё равно.

Энциклопедия

В ней о себе А. Г. хотел бы видеть строчку: «Александр Невзоров, хозяин арабобудённовца Перста, сына Аргона и Стадии, потомка Стимула и Асуана».

NN Завтра одной незнакомой девушки

Снимала на Петроградской комнату в подвале. Что меня устраивало в репортёрской жизни? Глупый вопрос. Денег совсем не платят, ты же сам знаешь, но было интересно – тусовки, презентации, всякие люди такие – это меня устраивало. Но меня злость стала разбирать. Я написала про… в общем, большую статью, – мне её сначала заказали, потом зарезали. Я хлопнула дверью.

98-й год, наверное, был, да, 98-й… Была незнакомая компания, одна девочка испарилась. Я осталась с двумя молодыми людьми у них дома. Когда они достали вино из холодильника и… я даже не знала, что это такое на столе было рассыпано – вот этот белый порошок. На кухонном столе. Они стали его нюхать по очереди. Они такие: иди нюхай. Они уже в таком состоянии были, что я поняла, что уже всё, что если сейчас не понюхаю, то меня возьмут за голову просто и помогут мне. Я тогда думаю: ну ладно, с меня не убудет. Вот… Потом мы пошли заниматься сексом – ну слава богу, что по очереди, тогда ещё так было. Ну и потом меня вставило, и мне было прикольно.

Потом… Уже в другие разы. Ну после кокса – сердце болело, сухость во рту и вообще состояние дрянное, как будто кол внутри – ну и некомфортно очень. А после «чёрного» отходняк – начинают слезиться глаза, сонливость – это первая стадия. А если человек уже на системе, как я была… Если употребляет постоянно, его ломает без наркотика, – меня когда ломало, слезятся глаза, текут сопли, сонливость. А в начале отходняка очень хочется мужика. А когда проходит это начало отходняка, уже ничего не хочется, тошнота такая, дышать плохо, сердце тоже начинает плохо работать.

В начале отходняка хочется мужика. Я постоянно своего мальчика хотела, а ему уже не до этого было, он уже лет пять торчал, у него уже все атрофировалось.

После первого раза я не употребляла примерно полгода, и мне не нужно было, я и забыла напрочь. Потом познакомилась с этим парнем. У меня контора была – и он тоже был хозяином собственной конторы, и мы с ним решили из двух контор сделать одну – слияние. Что за конторы? Ну, девочки по заказу.

Сняла квартиру, и однажды увидела шприцы на столе. Мы эту квартиру использовали как диспетчерский пункт, куда девчонки приходили, ждали заказов. Говорит: давай тебя угощу. Я полчаса ходила по квартире и думала – соглашаться или не соглашаться. Мне ещё подружка говорит: ты дура, ты чего делаешь? А я думаю, ну чего, один разочек, ну ничего со мной не будет. Мне первый раз не особо понравилось, не поняла в общем. Ощущения… Зрение стало лучше, острее. У меня близорукость, подошла к окну, а там цвета такие: зелень – как после дождя.

Это был опиум – производное от героина, героин-сырец – ханка ещё его называют, маковая вытяжка.

Вот, и когда уже второй раз, и третий, и наверное, уже на четвёртый раз – тогда поняла – да, это моё. Приход такой, как маленький оргазм, но спокойный, потому что чёрные наркотики – они спокойные. Потом несколько часов такого спокойствия непробиваемого, что ничего на свете не волнует, и ничего не надо, ни есть, ни пить, и двигаться не надо. Поначалу на разговоры пробивало – я такой по природе человек застенчивый, но под кайфом часами могла кому-то что-то рассказывать. Своему Саше, например. Где он сейчас, не знаю. Меня когда посадили, он пропал.

Мы послали девочек на заказ, а там менты оказались, причём я чувствовала, что не надо. Я обычно всегда чувствую, стоит ехать или нет. А тут почувствовала, что что-то не то – скользкие они какие-то. А там, короче, девочка одна, которая поехала, – это бывшая девочка Саши. И он мне, короче, с ней изменял. Я подумала – чёрт с вами, езжайте, и вот они попали, и нас сдали, там сидели менты.

Потом уже, когда я употребляла плотняком, меня взяли с наркотиками, с ханкой, я покупала на Дыбенко, на рынке. Статья 228 часть 1 – или условно, или, если в особо крупных размерах, могли до двух или до трёх лет дать.

Сейчас ханка пропала, доза героина – чек самый маленький – стоит 50 рублей или 60 уже, наверное. А такая стандартная доза начинающего наркомана – рублей 100–120—150. Можно сторговаться, зависит от качества, от того, кто продаёт и т. д.

Где покупают? – где угодно. Возле метро, на Сенной, на квартирах у барыг, или там звонят, забивают стрелки, прямо на рынках. Я говорила – есть чё? – и пауза. Если человек продаёт, он как-нибудь на это прореагирует, а если не к тому подошла, то по глазам можно понять, что человек к этому отношения не имеет.

Первый был кокаин. Потом ханка, потом я анашу попробовала. А нормальные люди начинают с алкоголя, потом «Момент», потом анаша, ну и дальше. У меня все наоборот получилось – анаша мне не понравилась. Потом опиум исчез, мне похожего чего-то хотелось. Похожий был только героин. За то время попробовала «джеф» – группа амфетаминов, но эти бодряковые приходы не по мне. В Питере героин появился, кажется, году в 98-м. Хочешь – не хочешь…

Гер вообще наколка. Там приход – вообще не приход, он просто снимает тебя, даёт вот эту тягу, когда ты сидишь и рубишься. По сравнению с опиумом видений тоже никаких практически нет, не знаю почему – хотя одна группа наркотиков. Просто сидишь и тупо рубишься – прожигаешь вещи, одеяла, вот и весь кайф.

В начале употребления я посылала девочек на вызов. Вызванивала сама клиента, а мне на дом деньги привозили. В конце я вместо девушки ехала сама. Нужны были деньги.

После всех выплат – диспетчерам, девочкам, за рекламу, шоферу ещё – там оставалось рублей по 600–800, иногда по 1000 на каждого за ночь. Чтоб промерить – доза одна стоила рублей 20, ну плюс там баяны, плюс кислое – чтобы вдвоём упороться – в сотку укладывались.

У меня был круг: пять постоянных людей. Ну, правда, скоро и к ним уже нельзя было приезжать, потому что я воровала, и по-крупному, и по-мелкому. Это был конец употребления. Случайные какие-то люди вокруг меня – с кем-то жила, непонятно с кем. С разными. Вообще это милое зрелище – он начуханный, я наторченна я, сидим, смотрим видик – вот так мы жили последние два-три месяца употребления.

А завязка – завязка была нехорошая. Денег у меня всё меньше и меньше становилось – а мне уже к тому времени надо было три раза в день по грамму героина ставить, и по часам. Я звонила отцу и рыдала: если ты мне завтра не вышлешь денег, я никуда не смогу лечь, ну и т. д. Если пропускала полчаса – то всё, полная неспособность ни говорить, ни дышать, ни пить, ни ходить. Я знала, что стоит ещё запустить там час-два-три, я уже совсем ничего не смогу сделать, никуда выйти – даже до двери. То есть всё, колесо запущено, мне надо кайф, и по часам. Поэтому – всё что угодно: переспать, украсть, кого-то подставить – всё равно.

Звонила бывшим. Я же говорила, я под кайфом общительная. Знакомилась с новыми людьми, либо они ко мне приезжали, либо я к ним. А тут уже дело техники, как быстренько взять деньги, съездить на такси за кайфом, вмазаться и потом переспать. Тут уж без проблем. Всё технично делалось, очень нормально. Иногда еду за кайфом, ловлю тачку, вижу: человек на меня ведётся – почему бы по дороге не заработать ещё денег? Ну и где угодно: переулок какой-нибудь, садик, кладбище. По минимуму брала – если вижу, что человек ненапряжный, там, старичок какой-нибудь.

Ещё что делала. Молодой человек моей подруги, спонсор, короче, предложил: давай я беру на себя технический момент, а ты наводку. Мы поехали к одному человеку, на которого я навела. Он был гражданином то ли Турции, то ли ещё чего. Взяли дубинку такую – снаружи она как бы резиновая, а внутри арматурина вставлена, один раз по голове – и хватит. Мы его дождались, но это просто бог отвел, что он приехал не один, как обычно (сколько я у него была в гостях, во двор проходил один, водитель его довозил и уезжал), а тут он с водителем пошёл в дом. А мы во дворе стояли и ещё 20 минут обсуждали, когда водитель ушёл, и турок один дома остался, что делать. В дверь если ему позвонить, он мне откроет – и всё сделано. Но что-то меня остановило. Я думаю: ладно, сейчас он тюкнет турка по башке, заберём мы деньги, ну а зачем ему делиться со мной? Он же меня точно так же тюкнет. Эти 20 минут… Это вот точно, меня бы уже не было на свете.

Девочек приезжих мало – местные, многие из нормальных семей, с папами, с мамами. По объявлениям: работа для привлекательных девушек. Когда девушки звонили, их вводили в курс дела. Они потом ещё и подружек приводили.

Мой первый опыт за деньги – это мой третий мужчина. Первый раз – по любви, второй раз – военный, такой благородной осаночки, пару вечеров ухаживал. У меня, конечно, какие-то иллюзии были. Мы к нему домой приехали, и он меня попросту изнасиловал. Я сопротивлялась сначала, а потом чего, ну и делала вид, что мне приятно, чтоб он особо не злорадствовал. Мне было страшно, что он начнёт издеваться. Ну и ещё шок был, иллюзии какие-то рассыпались. Я в метро, когда от него ехала, потеряла сознание.

Теперь даже если человека любишь, то с секса хочется съехать, для меня секс – все равно работа. Хочется объятий, прикосновений, тепла.

А первый раз за деньги… Это было до употребления, у меня был переходный период, я с одной работы ушла, а на другую ещё не устроилась. Конец мая, шли с подружками, с букетами сирени, на Марсовом поле наломали, останавливается машина, и машина кайфовая такая, и мужчина кавказской наружности предложил подвезти. Но поехали к его товарищу. Накупили всего – шоколадок там, лимонада, шампанского… Подружки, видимо, его не заинтересовали, а меня отвёл на кухню и говорит: «Давай мы с тобой». Я не согласилась сначала, а потом злость какая-то, и говорю: да, хорошо, только за деньги. Мы пошли в ванную. Заплатил он тогда ещё хорошо – почти месячную мою зарплату. Я потом кучу шмоток себе купила, продуктов на две недели, всего, чего хотела, и мне как бы это понравилось.

А первый раз по своему желанию за деньги, за 60 рублей – я не знала, сколько это стоило. Какой-то маньяк был, мучил меня специально – философией дао увлекался. Я как-то самоутверждалась, что ли: себе доказывала, что я как женщина привлекательная настолько, что мужики готовы деньги платить.

Потом я на какое-то время от этого отошла, устроилась на другую работу, у меня появился любовник, но он семейный был, в постели он для меня делал всё, но удовлетворения я не получала, потом оказалось, что у меня гонорея и трихомоноз, и за лечение столько-то денег, сумма для меня была нереальная. На лечение он мне денег не дал – сказал, что он здоров.

И я позвонила по объявлению в газету. Хозяин сам в конторе сказал: а чего ты будешь ездить-то, сиди здесь диспетчером. Он мне не нравился, мерзкий, потный, сальный какой-то. В итоге он меня изнасиловал: мы в квартире вдвоём остались, сопротивляться не имеет смысла, мужик все равно сильнее бабы. Потом выгнал меня. Но я потом отомстила.

Кстати, первый мой оргазм я испытала с клиентом – мальчик такой кайфовый был, квартира супер, ковры по щиколотку, картины: с ним как-то так получилось, первый раз в жизни я почувствовала что-то в постели с мужчиной.

Я не думаю, что мужики – это какая-то грязь. Ну да, зажравшиеся мужики – их интересует, когда он один, и возле него девочки что-то делают с ним, или друг с другом, или они вдвоём, а девочка одна – вот это извращенный секс.

Сколько мужиков было, не считала – деньги считала, а мужиков нет. Ну около ста, я за проверенных держалась, новых из необходимости заводила, когда деваться некуда.

Жалость и отвращение они у меня вызывали – пустота у них какая-то внутри, которую они пытаются заполнить – девочками, шампанским, жестами какими-то. Те, которые прибандюженные, – любят власть показать – взять девочку на два часа и оставить до утра.

В губы не целуюсь, не люблю, но бывает, кому-то романтики хочется.

Я чувствовала себя мамочкой, мне было жалко их, и я была выше них.

Отношение такое: чего с них можно взять – чего-нибудь из квартиры стащить или деньгами? Если я ничего не стаскивала, кроме того, что мне давали сами, то это день неудач.

Что самое ужасное было, не могу рассказать – большое количество за один раз в состоянии наркотическом не важно. Да и потом меня бог проносил. Как-то приезжаем в квартиру, а там 12 человек и все… Но я сбежала, попросилась за выпивкой выйти. Подружка осталась, но потом и её отпустили: испугались, что я ментов могу привести, выкинули просто из квартиры.

Но это не страшно – страшно, когда ночью без денег, ещё если кайфа не было на утро. Ты сидишь, никому не позвонить, и тебе не хочется, чтобы наступало завтра.

Владлен Гаврильчик Глаза детские, а борода лопатой

Жил да был художник бедный

С колоссальной бородой,

Видом сумрачный и бледный,

Духом смелый и прямой.

Был он скромен, был он честен,

Не ловчил и посему

Совершенно неизвестен

Был народу своему.

Зажился я на этом свете, задержался. Встречаю тут на Восстания Армена Аветисяна. «О!! – говорит, – а мне сказали, что ты умер».

Один раз по заданию учительницы русского языка и литературы в пятом классе написал стихотворение. Я его помню. Продавайте – не жалко. «Петух, спрыгнув с забора, прошёлся медленно вдоль двора». А училка наша, Нина Борисовна Фахри, говорит: «Стихотворение хорошее, Владик. Но: прошёлся медленно вдоль двора». Я говорю: хорошо, Нина Борисовна, тогда: «Петух, спрыгнув с забора, прошёлся медленно вдоль двора». Так я впервые столкнулся с официальной филологией.

Но стихов никогда в юности не сочинял. Сочинял научно-фантастические рассказы, начитавшись подобной литературы в дореволюционном «Огоньке». Издавал школьную стенгазету с названием «Ванька-встанька». Как понимаю, меня уже тогда, в пятом классе, тянуло к абсурдизму. Она повыходила немножко, и её немедленно назвали по-простому, «Крокодилом».

В 43-м году, когда на отца пришла похоронка, загремел в Ташкентское суворовское училище. Отец был батальонным комиссаром, Курская битва и – амба.

Ну а там такая бурсацкая обстановка. Дневник вести нельзя, письма все просматриваются-прочитываются. С тех пор у меня нелюбовь к письменности. Всё сочиняю в уме. На ходу, вышагиваю, как Маяковский. Полная конспирация!

А за мольбертом приходится сидеть, никуда не денешься, такой материал.

Рисовать начал, когда служил на Дальнем Востоке, когда стал приходить в чувство после бурсы. Мы совершали походы Владивосток – Чукотка и обратно вдоль Курильских островов. Рисовал, как Миклухо-Маклай: вот бухта, вот береговая черта с обязательным указанием, с какого точного пеленга виден данный пейзаж… Это был 52-й год. Мы пили различную водку.

Однажды цветными карандашами скопировал из журнала «Огонёк» картину «Охотники на привале». И что бы вы думали! Купила какая-то офицерская жена. Выдала десять рублей. Ну, думаю, блин, даёшь. Сразу закупили три бутылки водки.

Потом в Тихом океане срисовал – чтоб вы думали? – «Алёнушку»! Как полный идиот.

Году в 53-м сочинил первое стихотворение. В доме с печным отоплением в гнилом углу во Владивостоке. Стихотворение такое: «Мороз космических лучей, За окнами стоит ненастье. А у меня огонь в печи, Чай на столе и в сердце счастье». Думаю: вроде ничего. Нормально. Складно, как у больших.

После смерти Сталина вступил в партию. Партбилет до сих пор хранится. Как сувенир.

В 55-м удалось смыться с погранфлота. Мой пароход прохудился, списали по сокращению штатов. С тех пор в Питере. Добывал морской песок. Был шкипером на барже.

Вчера включил телевизор посмотреть фильм моей юности «Поезд идет на восток». Юность! Завоняло так! Вот эта вся вонь ли-це-мерная!.. Но… Я никогда не диссидентствовал. Зачем мне залупаться? Я всегда берёг свою задницу. У меня талант на шее висит.

Всё время мечтал стать юмористическим писателем. Эх, думаю, что-нибудь бы вроде золотого телёнка. Или как Зощенко!

Занимался в изостудии. На Рубинштейна, 13 (там по воскресеньям старички голых баб рисовали), встретился с одним парнем. Он считал себя кубистом и мне показал свет в окошке. Через год за формалистические кривляния меня из изостудии вышибли. Это был 60-й год.

Мы ходили на этюды. Брали круглый хлеб, треску горячего копчения и ехали на природу. И там наэтюдивались. Вася чего-то выпендривался, а я и не писал этих этюдов. Пошли они в задницу. Пили водочку, не по-чёрному. Вася увлекался Хлебниковым. И вдруг Вася задумался. «Вадик, – он меня почему-то звал Вадик. – Вадик! Я сочинил стихи! Структурные стрекозы Задали стрекача…»

А меня как бес толкнул в ребро: «Крапивой ноги обстрекала Толпа задристанных девчат!»

И я сел на Хлебникова. Я его знал наизусть. Кубизм и сочинительство шли параллельно. Однажды попался Саша Чёрный, и я сдетонировал. Я запомнил, на каком стихотворении: «Губернатор едет к тёте, Нежно-кремовые брюки. Пристяжная на отлёте Вытанцовывает штуки». Всё! Я понял, как нужно писать.

Мы основали течение. Называлось Маразм-Арт. Бросили лозунг: «Никакого сотрудничества с советской властью. У нас в изящном искусстве натуральное хозяйство. Сами сочиняем, сами себя читаем. А вы пошли на хрен». Девушки приходили, водочку пили. Но все было стерильно, сплошное целомудрие, никакого ятства.

Мы никого не читали. Кроме, может быть, Горбовского. Я жил на Коломенской. Горбовский жил на Пушкинской, 8. Там же познакомился с Бродским, который тогда только что вышел из ссылки. К 8 утра я ходил на работу, придерживался режима. Ложился в два, вставал в шесть. Читал много теософской литературы. Это очень помогло, кстати, в просветлении ума. Строевой устав стал выветриваться.

Потом у меня набралось 21 стихотворение. Собралась книжечка. Я придумал ей название – «Изделия духа». Вышла тиражом три экз. – у меня была подруга, которая увлекалась переплётным делом. Ничего не сохранилось.

Было одно чтение. Кто же меня одобрил? Захаживавший в нашу компанию старший научный сотрудник Пушкинского Дома, ныне покойный Эдик Шубин. Всё-таки Пушкинский Дом, центр филологии, блин!

Был такой Борис Синявин, хороший плотник, у него мастерская была на Джамбула. Однажды зашёл туда, скука, выпить нечего. Человек пять – десять собралось. Мне говорят, прочти, говорят, свои стихи. Я взял – делать-то нечего, людей мало, не стыдно, начал читать: «Колбасники, едрит твою, сошлись на карнавал…» Довёл девушек до истерики, поплыли, рассыпались, до слёз. Это было первое публичное выступление. Кажется, 71-й год.

Олега Григорьева я ещё мальчишкой знал. Мы дружили, он меня всегда подъя… «Владлен, мы с тобой два единственных поэта в Питере. Ты – номер один, а я – номер два!» Ну что, какие между нами могли быть номера…

Я пил аперитив, 19 оборотов, рупь семьдесят две он стоил. Кушал всего лишь бутылку в день. Опохмелялся сушняком в мороженице. Любил пить один, только один. Но пишу только по большой трезвости. Цикл. Один день пью, второй опохмеляюсь, третий день полирую кровь, четвёртый день, когда наступает совершенно ясная трезвость, – могу писать.

В пьяном виде – ни одного стихотворения, ни единого, ни единой картины. Это всё – произведения трезвой души.

Впрочем, уже полтора года я ничего не пью.

…Другая меня нашла, на двадцать лет меня моложе. Только что окончила институт культуры и отдыха. Вон та мадам, которая тебя в дверях встретила. Я говорил: куда ты лезешь, дура! Я – человек бесперспективный! Но вот – уже серебряную свадьбу справили.

Через Костю Кузьминского стихи попали в шемякинский «Аполлон». Это была первая публикация. Нет, были ещё какие-то. Где-то печатали…

Я не любил поэтов-современников. Пехота, не моряки. Кроме Олега Григорьева.

Картины. Покупали наши коллекционеры, физики, химики.

Недорого. Перестройка! Столько накопилось картин, что я был рад избавиться. Но первым купил Русский музей, три картины, заплатили хорошо. А на то, что купили в перестройку, – оделся, жену одел, ботинки купил, мебель. Разбогател. А так меня ребята снабжали. Я не считал западло. Дарят мне костюм, я и ношу костюм.

Никогда не думал о том, чтобы заработать литературой. Абсолютно. К литературному труду я не способен.

В редакции никогда не ходил. Рисование и чистописание считаю своим глубоко личным делом. Стихи рассматриваю как побочное увлечение. Но однажды сообщают: пришел грант, 500 долларов. Ни хэхэ себе! Пришёл, взял, отдал Тамарке. Она стала богатая буратина.

Стихи? Мне противно к ним прикасаться. Они у меня разбросаны везде. Но все я помню наизусть. Самая полная книга вышла в 95-м году в «Борее» на деньги Сороса. «Изделия духа», около ста стихотворений.

Последнее место работы – Адмиралтейское предприятие «Лентеплоэнерго», машинист насосной станции, переулок Гривцова, дом номер шесть. Просидел я там десять лет. Как только исполнилось 60 лет, я оттуда уволился, получил шикарный адрес, где меня благодарят за добросовестную службу, и пятьдесят рублей премии. Пишу картины.

Сейчас. Живу я хорошо. Дружу с Борисом Останиным. С Борисом Ивановичем Дышленко, с Уфляндом дружу. С остальными не враждую. Картины почти не продаю, жена это не поощряет. Дочь подросла – с первого класса до второго курса Института им. Репина. Хорошая девочка, не пьёт, не курит, на дискотеки не ходит. Исключительно музеи и книги. Жена по специальности балетмейстер. Учит детей танцам.

Юноше, обдумывающему житьё, скажу: иметь профессию, желательно не экономическую. И обязательно иметь благородное увлечение. К их числу отношу шахматы, коллекционирование, рисование, сочинение прозы или стихов. Пусть они будут для домашнего круга. Пиши в альбом. И читай как можно больше.

У меня всё. Слава тебе, Господи!

Владлен Гаврильчик, петербургский поэт и художник. Родился в 1929 году в г. Термезе Узбекской ССР. Суворовец, морской офицер. Первая выставка – 1974 г., ДК им. Газа. Первая книга – «Изделия духа», 1995 г. Не член ни чего. Инвалид холодной войны, капитан-лейтенант запаса, пенсионер, православный, живет в коммуналке на Восстания с женой, дочкой и тремя соседями. Классические стихотворения – «Славен город Замудонск…», «Целую ль морду девушки…», «Как-то, будучи с похмелья…», «Колбасники, едритвою…» А самое моё любимое такое:

Р. S. Слова «Глаза детские, а борода лопатой» – из интернета, из письма, в котором одна дама делится с другой своим впечатлением о встрече с любимым Владленом Гаврильчиком.

Константин Симун

I. Разорванное кольцо

– …Могу заговорить? Родился я б апреля в Ленинграде. В 34-м году. Угол Звенигородской и Правды, в большой коммунальной квартире. Я мог ездить на самокате по коридору и заходить в любую комнату. Я был красивый мальчик.

Потом была война. Мы жили на даче в Дедеркое. Я нашёл в кустах пивные кружки. Отдал человеку, который работал в ларьке. Там была кража. Он мне подарил пирожное. Через день или два после этого началась война. Приехал отец. Мы собирали какие-то подушки. Я помню на небе много воздушных шаров и на стёклах наклеенную бумагу.

Поезд ехал долго. Позднее я прочитал стихи Рабиндраната Тагора: поезд остановился, как кость в горле. Была бомбёжка. И мы бежали куда-то. И снова ехали.

Зачем была война? Я не понимаю. Если и так можно умереть, дождавшись.

О'кей. Мы жили в Вятке, в каком-то доме. Гена Старовойтов рисовал матросов. И за то, чтобы показать, как он рисует матросов, он брал у меня бутерброд. Бутерброд был валютой. Как доллар. Я ему отдавал бутерброды, потому что мне было интересно посмотреть, как он рисует.

Какое-то время я жил в детдоме. Воспитательницы вышивали мужчин. Тогда они были для меня взрослыми, а сейчас я понимаю, что это были девушки. Они вышивали мужчин, потому что мужчины были на войне.

Когда я вернулся в свой город, знакомый до слёз… Поезд ехал почему-то очень медленно. Я всё время видел на горизонте города. Мы ехали в товарном вагоне. Мы приехали в какую-то квартиру, про которую отец сказал, что это наша квартира. Но нас выселили. Потому мы оказались на 11-й Красноармейской. Мама работала бухгалтером. И у неё была бумага. На этой бумаге было написано: сальдо и кредо.

Я рисовал самое интересное, что мне казалось на свете: девушек. Они были отчасти похожи на Аню. Но – в кирзовых сапогах. Сапоги были вывернуты. Я рисовал углём, и только для губ мне нужен был красный карандаш. Моя мама их развешивала на стенке.

Я был маленький. Я был всегда самый маленький в классе. Меня всегда били. Чтобы утвердить свою силу, наверное.

Я рассказывал про Старовойтова. Собственно, это была моя первая встреча с изобразительным делом.

Еще война шла. Я был очень раздосадован Ленинградом. Я с сожалением увидел тут деревья. Деревья мне напоминали эвакуацию. Я думал: город не должен иметь деревья. Это должны быть одни камни.

Меня мама хотела куда-то пристроить как еврейского мальчика. Это была музыкальная школа. Но за целый год я так и не научился брать ни до, ни ре. И меня выгнали.

Тогда я пошёл в ДПШ. Это возле Обводного. Я был заморыш. Я рисовал. У нас были отдельные школы: женская и мужская. Джугашвили очень блюл половую светлость человеческую. Я бы сейчас даже сделал урок е.

Потом я поехал во Дворец пионеров. И решил поступить учиться изобразительному делу. Не потому что я думал о живописи. Потому что я думал: скульптуру делают только для того, чтобы делать Ленина и Сталина.

Я сдал экзамены на живопись. Принимали Горохова и Юдин. Мне дали бумажку. И я её потерял. Так же, как документы позавчера. Я думал: найду. Стал заглядывать в каждую дверь. Заглянул – а там лепили. Скульптуры маленькие делали. Была преподавательница – Валентина Китайгородская, отчества не помню. Она говорит: чего стоишь – заходи. Дала мне глину, станок. И я вылепил, помню, собачку.

Потом она перешла в СХШ, взяла трёх ребят, в том числе и меня. Я там учился. Потому меня как еврея не принимали в Академию художеств. И я оказался в Таллине.

Зачем биографию рассказывать?

Действительно, одна из лучших моих работ – на Дороге жизни. Это не совсем правда. Для меня все работы – лучшие. Для вас – Дорога жизни. О'кей.

Больше ни одной моей работы в Ленинграде нет. Всё, что оставалось в мастерской на Пискаревке, – уничтожено. Сходите, там осколки.

Одна – это Разорванное Кольцо. Как это случилось? Расскажу.

Мирьяма, внучка моя, говорит: дедушка, ну что ты там копаешься, как черепаха? Я там копаюсь. Но приеду сюда – умирать. На что мне там жить? Зачем мне там жить?

Ты читал в Библии про Руфь? Одна женщина с двумя сыновьями и с мужем. Был голод в земле Израильской. Они пошли в землю Моавитянскую. Сыновья женились. И умерли. И муж умер тоже. И она сказала: зачем я буду тут жить? Пойду к себе домой. И две невестки сказали: мы пойдем с тобой. Она им сказала: зачем вы пойдёте со мной? Даже если бы я родила мужчин, вы бы не смогли спать с ними. Идите обратно. Одна ушла. А другая сказала: пойду с тобой. Это была Руфь. И они пришли. Ну, в общем, она была прабабкой Давида.

Я тебе рассказывал? Она потрясающая девка. Она рисует здорово, на лошади катается здорово. Часто не может заснуть. Я довольно скучно это делаю. Иногда я её укачиваю, пою песню, вы знаете такую – «Тёмная ночь»? Она не понимает. Наутро поёт: «И широкая темная тётка. Пролегла между нами».

Потом я ей рассказываю такую сказку. Я накрываю её одеялом. Я старый человек, я иду пи-пи в шесть утра. В пять. Но перед тем смотрю: закрыты ли одеялом ноги, – знаете?

Я накрываю её. Она при этом чмокает губами.

Я ей рассказываю сказку. Жил-был дед. Жила-была баба. У них курица Ряба. Снесла она яичко. Не простое, а золотое. Мирьяма, моя девочка, говорит: пришёл дед и стал бить куру. Вы слышите? Вы сами понимаете, что резон был бить ту куру, которая снесла золотое яичко. Надо носить нормальное яичко. Не золотое. Не было бы проблем. А?

I am sorry.

Про Кольцо. Меня выгнали из Академии. Перевели в Таллин. Но тут Сталин, б… такая, сука…

У меня сейчас выставка в Русском музее, в корпусе Бенуа. И вы знаете, что я об этом подумал? Я хочу и думаю, мне никто не может запретить думать, между прочим. Это вам не то что там кто-либо. Я вам скажу, что я – советский художник.

Я вам расскажу одну историю про одного художника, моего друга. Этот художник говорил, что он начал учиться у немца, антифашиста. Я рассказал о нем своему другу, Володе Волкову. А тот плохо слышал. Это в мастерской было у меня. А тот говорит:

– Как так, Костя, – антифашиста?

Я говорю:

– Да, Володя, у антифашиста.

А он говорит:

– Ну, хоть и анти, а всё-таки фашист.

И так я думаю. И я вам честно скажу, что я – советский. И вот антисоветский – это тоже советский. Потому что я думаю: все люди – братья. И все девушки – сёстры. Я тебе скажу честно. То ли от моей лени ума, но я всё стал воспринимать как знак небесный. Каждую встречу, каждый разговор. Я в Америке, да и тут, не хожу ни в церковь, ни в синагогу. Никуда. Я хожу по улицам. И всё. Я думаю: зачем ходить туда? Любая церковь, любая синагога, на мой взгляд, – это какие-то партийные органы. Уверяю вас.

А! Про это Кольцо? О'кей.

Я вам расскажу, почему у меня получилась эта работа. Эскиз я сделал в 65-м году. Это не был заказ.

Я действительно думаю, что самое удивительное происходит по недосмотру начальства. Если был бы конкурс и всё как полагается – никогда бы вы не увидели этой работы. Ведь никто никогда никому ничего не разрешал. Никто никогда не разрешал быть Моцарту – Моцартом. Это произошло – и всё. А почему? Управдом, может быть, был пьяным. А Моцарт родился в это время. Вы знаете, это очень серьёзно.

Я вам скажу, почему произошла эта работа. Никто бы не сделал эту работу – человек, который бы не родился в этом городе. Это точно. Потому что в этой работе есть воздух. Вот воздух, река, Нева.

Всё происходит от скуки. Никакого заказа не было. У меня мастерская – дом. Её построил скульптор Шервуд. Вы могли бы знать о нём. Он ещё сделал адмирала, кажется, Нахимова, – в Кронштадте. Он сделал ещё памятник советскому воину. В длинном пальто такой, в тулупе. Он лучший скульптор, чем кто-либо.

И я очень беспокоился, что мою мастерскую сломают. И я слышал, что организовали штабы благоустройства. Я говорю: Тамара, запиши меня в штаб. Она сказала: о'кей. Я оказался в Калининском райисполкоме. Он сказал – Михайлов его фамилия была, – чтобы мне дали участок. Каждому давали участок. Мы сели в чёрную машину. «Волга», абсолютно чёрная. И он показал везде, где что-то уже сделано или сделают. Как примеры. Тут я вам скажу: хоть и советская власть была, но жизнь была дворянская. У каждого был свой участок. И он привез на свой участок благоустройства. Это была Ладога. Довольно такая низменная хлябина. Понимаете слово «хлябина»? Это была хлябина. Вышел из машины архитектор и сказал, что ему кажется, что тут надо что-то поставить.

Это все придумали не в Смольном. Это все придумали в сердце.

Я думал, что пространство нужно оставить свободным. Разорванное Кольцо – это памятник. Это как бы молитва. Это молитва.

Кольцо мне не приснилось. Я вообще-то не сонный человек. Я его сделал из пенопласта. Эта работа будет жить независимо ни от кого. Начальник помрет, я помру. А работа будет. В ней есть музыка.

Кто одобрил? Чиновник. Один чиновник, он, по-моему, умер уже. Ему просто понравилось. Понравилось – и всё. Как девушка.

Я не умер ещё. В Америке – я не последний скульптор. Меня знают. Мои работы говорят о любви.

Я старый сентиментальный еврей. Господи, что я несу?

О чём я сожалею? Тут, в России, стоит человек, на нём табличка: нет денег на похороны жены. Я не мог поверить в это. Я спросил у тёщи. Она говорит: да, может быть такое. Потом я искал этого человека. И не нашёл. Я должен был ему отдать деньги. Я – ай эм сори – должен был ему отдать деньги. Когда в Америке у меня спрашивают деньги, причем люди с более сытой мордой, чем у меня, я говорю: ай эм броукн. Я опустошён. И они отстают. Но честно вам скажу: я буду подавать больше.

Я живу в Бостоне, в квартире, которую ненавижу. Кто покупает мои работы? Сумасшедшие. Случайно я сделал то, что на Дороге Жизни. Абсолютно случайно. Больше мне никогда не повезло. Nevermore!

Откуда ты слышал про Иглу? Да, у меня был такой проект. Я подумал: Ленинград – это шпили и горизонталь. И Нева течёт. Нужна диагональ. Мне казалось, было бы замечательно найти диагональ. Над Невой – золотую диагональ. Я работал честно. Это был плевок из «Авроры» через Неву. Золотая игла. И на ней тётка должна была быть. Быть может, похожая чем-то на Аню. И она трубила, что наступили другие времена. Это было в 60 каком-то году.

Я уехал в 88-м.

Я там, в Америке, – самый лучший художник. Но они ещё не знают об этом. Мне противны художники, которые занимаются сами собой. Я совсем не такой. Я просто художник. Как портной. Believe me.

Я люблю всех. Включая тех, которые у меня что-то украли.

Впрочем, на самом деле, украсть ничего нельзя. Но я хожу по улицам и плачу.

Я не успел сказать самое главное. Самое главное – отношение к богу, к божественности жизни. Единственный момент в жизни моей: а кто бог и где он? Если вы знаете – позвоните, я живу в Бостоне, мой телефон: six-one-seven-seven-three-one-two-one-five-four.

Константин Симун, 63-летний скульптор, автор Разорванного Кольца на Дороге жизни. Мы пили две ночи напролёт. Он много плакал и потом уехал.

II. О чём играет на дудочке смешной человек

21 сентября 2001 года в Бостоне установлен памятник петербургскому артисту Игорю Фокину работы Константина Симуна. Скульптура сделана по заказу администрации Кембриджа, на центральной площади которого разыгрывал свои представления эмигрировавший из России человек-театр. Игорь Фокин был живой легендой Новой Англии. – Его действительно любил весь Бостон. Театр Игоря Фокина – это кукольный театр в чемодане. Он приносил его на площадь, не спеша выбирал куклу, ставил проигрыватель, и марионетки оживали на глазах публики. Иногда кукла прыгала к какой-нибудь бостонской девочке на ногу, на руку, о чём-то с ней говорила. Самой любимой у детей была кукла Дуду, у которой нос – хобот, а точнее – флейта. Я помню его куклу, которую звали Поль Робсон. Ещё был велосипедист, скелеты. Они все жили в чемодане. Он делал их сам.

Он приехал в Бостон, когда ему было, кажется, около 33–34 лет, сразу вышел на площадь и сразу нашёл почитателей… Большой, чернявый, высокий, с бородой, очень опрятный… Ну, представьте себе эдакого огромного русского баяниста в косоворотке. По тому, как он работал с куклами, как он говорил с людьми, чувствовалось, что этот молодой человек обладает большой духовной силой и совершенно уверен в своем даре.

Почему он уехал? Он говорил мне об этом. Просто в Петербурге ему было не на что жить. Сборы от уличных концертов были недостаточны для того, чтобы прокормить семью. Его жену звали Ася, у него было двое детей, мальчик и девочка, и незадолго до его смерти родился ещё мальчик. Они поселились в Кембридже. Собственно, в Бостоне нет больше другого места, где бы выступали уличные актёры. Он пришёл в Кембридж и сказал: я хочу тут работать. Это там, с одной стороны, сложно, а с другой – совсем нет. В таких случаях тебе отвечают: иди в муниципалитет, заплати 15 или 25 долларов. Получаешь лайсис, то есть лицензию, право на выступления, скажем, на год. Причем кембриджские власти заинтересованы в том, чтобы это место всегда было живым. Они очень доброжелательны к артистам, художникам. Кстати. Даже есть веб-сайт этого циркового пятачка. Это такое оживлённое туристическое место. Там рядом кладбище, церковь, старые камни, магазины, банки, магазинчики: книжные, кофеварные, галантерейные. Рядом – единственный в Бостоне киоск, где продаются газеты всего мира.

Когда я формовал на площади эту фигуру – ночью, – выступал какой-то эквилибрист. Он брал огромные ножи, заставлял зрителей натягивать канат, шёл по канату, разговаривал с ними, потом клал шляпу, и ему кидали деньги… И все местные актеры знают Фокина.

– Ты что делаешь? – спрашивают у меня. – А, Фокина… – они все его любят.

Он выступал утром и вечером… Какие там погоды? Тут очень подходят слова Марка Твена: «Если тебе не нравится погода в Нью-Ингланде – подожди секунду». Буквально. Сейчас солнце – пффффффф – гроза, снег, ветер… Океан. Небо выше, чем здесь. Вот в Великом Новгороде небо – опрокинутой чашей. А там – просто поднятый высокий стол. Хотя, мне рассказывали, не менее высокие небеса в Китае, в Гонконге, но я там не был.

Один мой знакомый переводчик любит на этой площади играть в шахматы. И рассказывает мне. Появился какой-то… музыкант, который очень громко играл на чем-то. И мешал им играть в шахматы. Переводчик позвал полицейского, что за безобразие! Мы играем в шахматы, а он орет нам в ухо. Полицейский подумал и выгнал шахматистов. «Если вам это не нравится – уходите».

21 сентября – пять лет со дня смерти Игоря. Сердце. Ему было 37 лет. Производил же он впечатление просто сильного и здорового молодого человека. Деньги для его семьи собирал весь Бостон… Как проявление любви, заботы о них… Была статья в «Бостон Глобе»… Другие. Ася не осталась в Америке. Вместе с детьми она уехала в Петербург.

Мне заказал эту работу муниципалитет. Памятники в Бостоне ставят. Но знаете, такие же малоинтересные, как новоделы Петербурга. Я прохожу мимо Гоголя и не вижу Гоголя. Он как бы есть, и нет. Там много подражаний Кальдеру. Кальдер замечательный был скульптор, американец. А подражания – вульгарные, площадные. Двигаются от ветра – ну, о'кей, двигаются. Много колониальной скульптуры девятнадцатого века…

Я долго рисовал. На моём эскизе арт-консул Кембриджа написал резолюцию: «бриллиант пропоузл». По-русски – бриллиантовое предложение. И мне самому эта работа нравится. Я всё думаю: о чём же играет на дудочке этот смешной человек? Быть может, о жизни и смерти.

Константин Симун пробыл в Петербурге несколько недель, снимая квартиру на 8-й Советской у знакомой. Здесь он бездомен. Не из желания есть колбасу он оказался в Америке. И теперь Россия и Петербург один за другим отвергают его проекты, которые он привозил сюда: Анну Ахматову, чьё драгоценное платье – камень в каркасе колючей проволоки, маршала Жукова на двух страшных асимметричных топорах, Новую Аврору, которая трубит о новом тысячелетии с высоты наклоненной над заливом Эйфелевой башни. Уезжая, скульптор Симун отправил губернатору Петербурга письмо о своей мастерской (скульптурная мастерская на Пискарёвке, построенная в 1911 году архитектором Шервудом и купленная в 1957 году будущим автором мемориала Разорванное Кольцо на Дороге жизни Константином Симуном). «Разруха, яма, вот во что превратилось место, где я много работал, где в 1965 году я сделал модель памятника Разорванное Кольцо, – обращается он к губернатору. – Ни дома, ни значка, ни спасибо. Горечь и обиду я испытываю за город, в котором вырос, в который, я считаю, много привнёс. Быть может, Дорога жизни останется одной из лучших работ о Великой Отечественной войне. Это так. Я не жалуюсь. Я говорю из прекрасного или ужасного далёка о городе, который люблю, и судьбе художника в России, в которой хочу работать. Потому что, в конце концов, остаюсь гражданином этой страны. Я не жалуюсь, просто мне больно».

Мы отправили это письмо в Смольный. Ответа, конечно, не было.

– Помнишь у Блока в дневнике: «Вот и съела меня матушка Россия, как незадачливая свинья своего поросёнка».

Что в Америке? Автомобиль, похожий на помятый апельсин. Мастерская с электроплиткой, сковородкой, яичницей и пластинкой аргентинского танго Астора Пьяццоллы, работы: «Американский флаг» (матрас, бутылки из-под кетчупа), «Бродский» (фотография, дерево), «Небоскрёб» (американские молочные бутылки и пластмассовые коробки из-под них), «Бостонская мадонна» (автопокрышки), «Доллар» (автопокрышки), «Жуков. Вариация на тему» (швейная машинка Зингер), «Венера» (гипс и морская ракушка), «Бейсбол» (бронза, файберглас), «Граждане» (гладильные доски), «Граждане Чернобыля» (костыли), «Король, королева и я» (стулья, дерево), «Актриса Мамаева» (мрамор), «Чапаев» (медь), «Ленин» (файберглас и лампочка Ильича), «200 гр. Победы» (кварцевое стекло и булыжник), «Жуков» (бронза), «Аврора» (файберглас), «Американская икона» (дерево и пластик), «Памяти Игоря Фокина» (бронза).

Виктор Конецкий Так что не огорчайтесь, ребята

Петроградская сторона, шестой этаж, лифт не работает, и Виктор Викторович неделями не выходит из дома.

– Лестницу эту треклятую теперь не осилить.

Плод вынужденного затворничества – книга «Судьба играет человеком, а…». Она собрана из писем – в их числе восторженных В. В. Каверина, сдержанных А. И. Солженицына… Здесь же воспоминания о встречах с Виктором Шкловским, Виктором Некрасовым, Олегом Далем, который жил в квартире напротив.

– Главный герой «Судьбы…» – читатель. Последняя глава называется «Из Зазеркалья». В ней послания только сумасшедших женщин. Работать над этой главой было куда труднее, чем писать прозу. Пожалуй, впервые в жизни, работая, я пил водку. Без водки я не мог всё это переварить. Боже мой, как страшно одиноки женщины в нашей России, какие ужасные судьбы!..

После книги наступила глубочайшая депрессия. Поехать на выступление, вас, простите, принять, даже на телефонный звонок ответить – всё это требует напряжения. И ещё добавляется с каждой газетой… Потому что – ну кожа тонкая. Без дураков. Есть ребята, у которых кожа погрубее, у меня тонкая, ничего не поделаешь. Вот в Москве поэтессу опять эту посадили… По улицам ходят страшные бандиты и плюют на всех. А девчонку берут под ручки и – в тюрьму. Я сразу представляю: камера, восемь – десять баб. Одна мастурбирует, другая бьётся в истерике, третья… Я это сразу дурацкими своими глазами вижу и оказываюсь с нею вместе. По сердцу бьёт – в самом прямом смысле. Потом сказали, что она лимоновка. Какого чёрта! Коли эти парни такие крутые, пусть девчонку от милиции отобьют и в Ниццу спрячут, под пальмой.

– Читатель несчастен. И писатель, похоже, немногим счастливее его. Отчего ж они оба пьют так страшно, беспробудно, до смерти?..

– Тяжёлая тема. Вы бы лучше спросили, отчего писатели плачут. На моих глазах от водки погибло столько талантливых людей… Чем талантливей, тем быстрее. Если хотите узнать все про наше исподнее, читайте «Дневник» Нагибина. Там пофамильно. Любой пьяница найдет вам кучу объяснений. Снять перегрузку, начать с бутылки новую жизнь. Или просто, чтобы сблизиться с человеком, который тебе интересен и нужен. Вот налижусь с ним до положения риз, выпотрошу и запишу. Причина может быть какой угодно. Затосковалось, понимаешь. Рассказ не печатают. И вообще, ты – говно собачье. Господи, мало ли всяких причин.

Я как-то плохо представляю себе Пушкина, который идёт, шатаясь, по Невскому. И наоборот. Среди ленинградских писателей не качался, кажется, только один, Даниил Гранин. Большинство пили так, что лучше об этом помолчать. Меня, во всяком случае, забирали в милицию раза три.

– В милиции, в очередях были ли случаи, когда вы били себя в грудь: «Я – тот самый Конецкий!»

– Нет. Могу вам категорически сказать – никогда. Была смешная история. Появился как-то в квартире один тип. Сказал, что хочет писать киносценарий о сестре моей мамы – балерины дягилевского балета. Поговорили. Ушёл. Хватился – нет писательского удостоверения. Через полгода звонок из Киева: «Виктор Викторович? Как вам не стыдно! Я старый писатель, так вас уважал, а вы взяли у меня 400 рублей и исчезли». Так продолжалось года два. Звонили из разных уголков России: «Верни деньги, Конецкий!» Однажды звонит Елена Соловей, такая актриса, сейчас, кажется, эмигрировала. Этот тип к ней явился. Пишу-де сценарий, хочу сделать вас главной героиней, а сейчас иду на приём во французское консульство, дайте несколько сотен. Она денег не дала, а пошла к режиссёру Игорю Владимирову, который меня хорошо знает. Говорит ему: был Конецкий, но какой-то уж очень странный… И вскорости мой двойник погорел. В переходе на Невском подошёл к капитану 3-го ранга: «Я – Конецкий, дай сотнягу, по-морскому прошу, опохмелиться не на что». Тот: «Ну как же! Конецкому не помочь! Конечно! Приходи завтра на Исаакиевскую площадь в гидрографию».

Назавтра гада связали. Дали три года. Так он мне ещё из зоны, перед освобождением писал: «Хочу начать новую прекрасную жизнь, помогите материально!» Мало того, домой явился. Его спасло, что жена дома была, бросилась, не дошло дело до рукоприкладства.

– Виктор Викторович, как-то академик Лихачёв, выступая в морской стране Эстонии, сказал, что от нынешней русской литературы в XXI веке останутся Фазиль Искандер и Виктор Конецкий…

– Приятно, конечно. Но не думаю, что он прав. Я хорошо знаю свой шесток. Очень хорошо. Уверен, что это высказывание случайное, ибо Дмитрий Сергеевич с детства умный, к тому же влюблённый в моря.

– Если книги умеют учить, ваши расскажут, как жить, чтобы к тебе не прилипала грязь. О чём бы вы сегодня, с высоты возраста и книг, рассказали первоклассникам на самом их первом уроке?

– Я был бы старомодным. Вероятно, о Родине стал бы говорить. О том, откуда само это слово. О том, как она огромна. О Пушкине бы говорил. Может быть, о Павле Степановиче Нахимове.

– Может ли поэт быть подлецом?

– Поэт – нет. А стихотворцев-подлецов знаю множество. Им хочется и стихи писать, и живыми оставаться. Впрочем, я не читаю современной литературы. Повторюсь: старомоден. Я пожилой человек и уже вышел из ритма эпохи. Литературу должны делать молодые люди, полные физических сил. Мы доживаем. Водка и годы сделали своё дело. Сейчас-то я больше сплю, чем работаю. За все свои ночные вахты добираю. Рад бы и вовсе не работать, но приходится. Пенсия-то… Только на лекарства. Сотрудничаю с небольшим, но любимым мною питерским журналом «Капитан». Вот уже год готовлю собрание сочинений. В стол, конечно. Успеть бы самому. Вставлю туда много архивных документов, которые в свое время легли в основу моих книг.

– И «Полосатый рейс»?

– Это не книга, а сценарий. Мы везли с острова Врангеля трех медведей. Для цирка в Мурманске. Один выбрался из клетки и стал метаться по пароходу. Зверюги эти очень страшные. Кое-как, вооружившись пожарными шлангами, загнали его обратно.

– И в кино медведи превратились в тигров.

– Да, Хрущёв встретил, кажется, императора Эфиопии и повел его в цирк. На Маргариту Назарову, с тиграми. После представления Маргарита принесла в правительственную ложу тигрят. Хрущёв растрогался и говорит: у нас-де такая женщина замечательная, такие тигры, а кина нету. И по всем киностудиям страны был брошен клич: немедленно сделать фильм про Маргариту Назарову. Директорат – на дыбы. Стали искать сценарий. Я кое-какие потом читал. Один драматург поместил тигра в коммунальную квартиру. Сказали: очернение действительности. Другой накатал про колхоз, в котором такая зажиточная жизнь, что они свой зоопарк открыли. Ему отвечают: лакировка. Пришёл я к директору Ленфильма и рассказал свою историю про мишек. Он сказал: пиши. Дали аванс, заключили договор. И поехал я в Москву изучать жизнь тигров. А картина очень дорогая была. И мне в помощь подкинули очень матёрого Каплера, которого как раз из тюрьмы выпустили. Вот он и стал соавтором.

– Виктор Викторович, так называемая самая читающая страна в мире, которую кормили в школе Пушкиным и Тургеневым, не читает их теперь, а смотрит сериалы…

– Я думаю, что мы здорово этому самому русскому народу надоели. Ему надоело это государственное ханжество, которое насаждали в школе, на работе и дома. И маятник качнулся в обратную сторону. В порнуху, в духовную жвачку, в китч. Если в моей книжке герой целовал героиню, не оформив загодя свои отношения гражданским браком, редактор вскипала, как чайник. Ханжество? Да. Но когда молодой парень с утра до вечера смотрит по ТВ голых тёток, я не думаю, что это хорошо скажется на его потенции. Тайна исчезает. А сближение с женщиной должно быть тайной. Тайна всегда влечёт.

– Работают ли сейчас над вашими книгами редакторские ножницы?

– Над книжками нет. Но вот в красный день календаря согласился я выступить по ТВ. Главное, конечно, отрезали. Я так эффектно хотел начать с «Двенадцати» Блока. С «В белом венчике из роз впереди Иисус Христос». И как Блока понесли за этот образ и белые из-за границы, и красные тут, и как он запил горькую… На мой взгляд, он просто-напросто хотел сказать, что Россия повторит путь Иисуса на Голгофу и на Крест. И мы вживе взошли на Голгофу, повторяя путь Иисуса, и распялись на кресте, и на этом кресте отвисели 80 лет. И своими воплями «Земля – крестьянам!», «Фабрики – рабочим!» так напугали заморских буржуев, что умные империалисты своим работягам на подносиках: страховочки, профсоюзную защиту и прочие социальные блага. А мистеру Форду пришлось сбавить обороты своих конвейеров, дабы рабочий люд не перетрудился. При этом они могли позволить себе абсолютное бесцензурье и в литературе, и в кино.

Сегодня, когда мы корчимся, слезая с креста, обливаемся кровью и дерьмом, спускаясь с Голгофы, и ничего, кроме мглы и тьмы, не видим внизу у подножия… Мир должен не только шапки снять и не гуманитарную помощь нам подавать, а руки целовать. Ибо за всё американское благополучие заплачено сотнями миллионов «товарищей из СССР».

А вообще-то смешно мне слышать – «День согласия и примирения». Что, день пройдёт и опять можно как кошки с собаками? Глупо всё это.

– Да важно ли это?

– Куда больше меня интересует, с какой нынче скоростью вращается Земля. Никто не считал, как она похудела за последние столетия. Как я понимаю, сожжённые миллиарды тонн каменного угля, нефти и газа превратились в двуокись углерода – в ничто. Вот меня и волнует, почему наши астрономы не орут об изменении скорости вращения планеты, направлении её вращения, и чем нам всё это грозит. Знаю, что это размышления дошкольника. Но всё-таки интересно.

А ещё пуще плачу о капитанах, о флоте российском, которого теперь нет.

– Что с ним произошло? С чего начался развал флота?

– С унижения. Вот случай. Было это на заре перестройки, в Гавре. Война в Афганистане была в разгаре. К моему другу, капитану Лёве Шкловскому, поднимается на борт делегация французских докеров, так и так, завтра праздник, 1 Мая, в порту будет демонстрация. Вашего флага даже видеть здесь не хотим. Оплачиваем отход на рейд, лоцмана и задержку с выгрузкой. Будьте любезны.

Лёва ушёл на рейд и стоял на якоре сутки. А французы празднуют День международной солидарности трудящихся очень красиво: ландыши в петлицах и всё такое прочее.

Тогда уже нас на дух не переносили. Так мы теряли уважение к флагу и самим себе.

В последний раз я прошёл Северный морской путь в 1986 году. Начался рейс – трахнул Чернобыль. Когда возвращался с Чукотки – потонул «Нахимов». За свою капитанскую жизнь я провёз по Северному морскому пути миллионы тонн водки, будь она неладна, и продовольствия. Страна угрохала в освоение этой магистрали столько денег и человеческих жизней – подумать страшно!

Но был заселён русский Север. Теперь оттуда бегут. Атомные ледоколы стоят на приколе в Мурманске. В лучшем случае катают богатых туристов вокруг Антарктиды или Гренландии.

Я говорю о моряках. Но думаю, что то же самое скажут о себе и лётчики, и ткачихи, и крестьяне.

Что произошло? Произошла смена общественных формаций, и только. Когда ломается мир, жить трудно. И трудно сохранить честь. Я не могу понять, когда русские капитаны не идут на сигнал SOS, который подает гибнущее судно. Дескать, на хрена мне это нужно. Это позорно для чести русского моряка.

Недавно умер замечательный капитан Н. Г. Хаустов. Я плавал когда-то у него старпомом. Человек удивительной судьбы. В 1970 году попал в страшную аварию. Его теплоход «Сергей Есенин» столкнулся с канадским паромом «Королева Виктория» – три трупа, гигантские суммы издержек, суд в Ванкувере – суд пристрастный, вокруг оголтелая ненависть к нашему флагу: недавно полыхнула Прага. И вот он этот суд выиграл. Начисто!

Я хотел написать повесть обо всём, но не решался, не могу писать, если сам не был на месте действия, а в Канаду не заносило и не занесло. Теперь вдова передала мне документы судебного процесса. По этим документам леплю этакий отчёт о процессе, называется «Столкновение в проливе Актив Пасс». Подзаголовок будет: «Только для судоводителей».

– Капитаны уходят. Где вы находите силы переживать уход близких вам людей?

– Три года я работал на аварийно-спасательных судах. И в блокаду многого насмотрелся. Но от этого не легче. Очень страшная вещь смерть. Помимо всего прочего, она ещё и очень некрасивая. Видишь, в чём дело, дорогой мой, сейчас я на самом деле так близок к концу… Это не кокетство. Я это знаю. Конечно, страх очень большой перед смертью. Куда от него денешься. Но какая-то там мысль сидит, когда умирают товарищи: может, ещё встретимся? Так что не огорчайтесь, ребята. Но будет жалко, если со мной уйдёт из литературы море. Хотя оно никогда из литературы не уйдет, ибо вечно. Ну не хотят наши кремлёвские мужики знать, что Россия – страна океанская. И что без этих океанов нам гроб. Не проходит и недели, чтобы американский президент не вспомнил, что Америку омывают два океана. Береговая линия нашей страны почти как у всей Африки. Но мышление континентальное. Берёзки да Рязань. Мурманск будто уже и не Россия. Морские капитаны без работы. Полгода-год сидит старый моряк на берегу и умирает. Не может пережить, что суда ржавеют, стоят у причала или арестованными где-нибудь в иностранных портах. И что продукты проще купить на Аляске или в Сан-Франциско, а не тащить их Северным морским путём, они не все понять могут. Мрут мои друзья. Вот о чём я вопил и вопить буду: о славе морской державы, которую потеряло наше Отечество.

– Всюду клин, разговор у нас… Счастье – оно есть?

– Есть семейное счастье. Или когда солдат бежит и орёт: «За Родину!», он в этот момент сумасшедший, но счастливый. В своей жизни счастливого человека я не видел. Это мгновения какие-то, и только.

Рид Грачёв

I. Ничей брат

«Ему досталась та же участь, что и Батюшкову, горчайшая из всех», – пишет критик.

«Грачёв, собственно, экзистенциальный мыслитель», – пишет другой.

У Рида Грачёва вышло две книги – «Одно лето» в 1969-м и «Ничей брат» в 1994-м, уже после того, как случилась история, о которой – в следующей главке.

– Вам плохо? – однажды спросил Рид.

– Да, – сказал я.

Он поехал по квартире в коляске и привёз самое ценное, что у него есть, таблетки:

– Когда будет совсем плохо, выпейте девять. Мне помогает девять.

Через месяц на вокзале я вспомнил о них и выпил. Душа расставалась с телом, я изгрыз в кровь кулак, дома картины выходили из рам и садились ко мне на кровать, а люди становились картинами, единственный раз в жизни я видел галлюцинации.

Впервые о Риде мне рассказал любимый поэт, который однажды собрался умирать.

– Я сдохну, – говорил он, – найди Рида. Найди Рида, Рид гений, а я говно.

В Публичной библиотеке я нашёл его книгу «Одно лето», а потом его самого.

Гости в его доме редкость. Он никому не открывает дверь. Интервью немыслимы, очень личное. Есть несколько его записок ко мне, его графика, его неопубликованные стихи и редкие пометки в блокнотах после встреч. «Костя! 1. У советского литературного начальства это называлось: „самовыражение“. (Любое литературное проявление любого автора является его «самовыражением»: способным – или – неспособным – интересным – или – неинтересным, психически нормальным – или – психически ненормальным, потребность такого личного «самовыражения», как литературное, – вообще – считается психически ненормальным, – у „полноценных“ местных (русскоязычных) людей советского времени – не бывает таких личных вопросов – как писание литературных сочинений; – определяется „слабый“, „художественный“ тип психики – по разнице с „рациональным“, „конструктивным“ – „полноценным“… – типом их собственной „психики“…)

2. В одном из номеров нового журнала «Родина» сообщалось, что у Гитлера был специалист по диверсионно-подрывной работе – Вальтер Шёлленберг, который, кроме разработки убийства Сталина, умел изготавливать английские „фунты стерлингов“, которые невозможно было отличить от настоящих (узнайте, как он это мог делать).

3. Как литератор „старшего“, в ваших глазах, – поколения я не советую Вам культивировать формально-бюрократическую литературу типа „модерн“… Рид».

Или: «Говоря чисто профессионально, – Вы не различаете – как автор – что Вам интересно писать – и – что читателям интересно будет читать… Более серьёзный вопрос, чем профессиональный: существует, как я Вам говорил, литературный специалист, который свирепо преследует „неправильную“, можно сказать, – литературу, если автор неправильно ориентирует читателей».

Курсив Рида.

Говорят, в 60-х за ним ходили по пятам и записывали его афоризмы. Рид афористичен, это его «Делают из людей зверюшек» (кажется, был включен телевизор), и «Однажды я написал голову с синими глазницами и от страха уехал в другой город».

Я не знаю, почему я почти не записываю. Вот что нашел, несколько заметок про один день.

«Понимаете, что… Одна моя знакомая, современная такая женщина. Я её спрашиваю: что с точки зрения возможности жизни представляет собой новый район? А она говорит: вы знаете, тот дом, в котором вы живёте, – очень плохой. Но есть и другие новые районы, которые я знаю, в которых возможность жизни прекрасна.

Костя, посмотрите, сколько у меня там свободных денег. Десять пачек беломора – много. Пять пачек беломора и одну пачку большую чаю. Чего-нибудь съедобное купите, в отличие от ваших котлет.

Я существую. Правда, довольно мрачно.

Искусство на своём месте, жизнь на своём месте. Искусство это одно, жизнь это другое, и всё это существует вместе.

Вы знаете, да, стихи и проза, в которых есть музыкальное обоснование, достаточно культурны. И стихи, и проза. И проза должна быть музыкальной по основанию, и стихи тоже. Если вы что-нибудь делаете, то вы знаете, что вы делаете, бессознательного творчества не бывает. До известной степени я знал, что я делаю.

Понимаете, в чём дело, личность в литературе и искусстве всегда имеет значение поколения. Так что понимаете, в чём дело, вам достаточно сказать себе – быть представителем поколения.

Если вы умнее этих событий – вам виднее. При этом я вас предупреждал, а вы сказали, что это не считается. Что существует специалист, который оценивает произведения людей только с той точки зрения, как эта литература оценивает читателя. А вы сказали, что вас это не волнует. А меня – вы видите сами.

Но кроме литературы довольно проклятая жизнь есть. Довольно проклятая при этом. Довольно проклятая. Как это у официального советского поэта? – „Зачем ты так уж, ведь мы свои же люди…“

Сердцу будет веселей. Станет, по-моему. Или будет. Просто это зависит от личного самочувствия.

Вы замечаете? вы подчиняетесь тем условиям, которые формируют нас. Существующие факторы формируют этого человека, его личность, его морально-волевое значение… Морально-волевое значение, Костя, ответственность, Костя, ответственность! Если бы я не был целевым литературным ликвидантом, весь материал, который у меня есть, существовал бы в другом выражении. Миленький, у вас цель…

Совершенно невозможно с моей ногой… Я придумал перемещение на табуретке… Вместо костыля. Очень интересно. И лучших условий у меня нет».

II. Этим летом в Ленинграде

20 дней как пропал Рид Грачёв. Мы напечатали фотографию в газете и дали объявление по телевизору. Ни одного звонка. Впервые мне рассказывали о нём лет десять назад. Что жив, что спрашивает: почему эта банка такого цвета?

«…Ибо Рид Вите – лучший литератор российский нашего времени – и временем этим и людьми нашего времени вконец измучен. Всяк, кто поднимет на обладателя Грамоты этой руку, да будет предан казни и поруганию в этой жизни и проклят в будущей, а добрый – да будет благословен.

С чувством горечи и надежды и безо всякой улыбки писал это в лето Господне 1967-е раб Божий Иосиф Бродский, поэт».

До лета 1994-го Рид Вите (Грачёв) жил на проспекте Блюхера в однокомнатной квартирке: стол, кровать и пианино. «Жизнь пройдёт, а прошлое не повторится», – писал он.

С омоновцами на катере. Банки и пластиковые бутылки не знаю, почему в воде каналов. «Труп женщины несёт от Дворцового к мосту лейтенанта Шмидта», – хрипит рация.

– Однажды, – рассказывают, – нашли мы в Неве сумку, а в ней початая бутылка водки, стакан и огурец!

Трупы вылавливают в акватории Питера штук по 10–15 в день.

У Петропавловки играют в пляжный волейбол. Три мента столпились вокруг тётки, которая никак не хочет надевать лифчик.

Вечер у Виктюка, репетиция. Маэстро орёт и кроет матом актёров и актриску.

– Что, – спрашиваю, – актёр – это такая большая сволочь, которой нужно отбить почки?

– Актёр – большая сволочь, – отвечает мэтр. – Бить его плёткой можно и должно, но удары не должны касаться кожи.

– Вы – товар штучный, или же виктюков должно быть десятки? – спрашиваю.

– Он гений, он гений, – замахало на меня руками испуганное окружение.

– Почему всё чаще вас видят в Питере? – спрашиваю.

– Россия – невеста, а Петербург – её обиталище. Невесту насиловали все, всякая сволочь. Она проснулась – фата помята, окна вышиблены, двери настежь. Жениха нет. Нет спектакля, спектакль – свадебный обряд. Что всегда поражает в Петербурге? Выстроены грандиозные декорации, поставлен свет, собраны лучшие музыканты. А действия нет! Мне бы хотелось быть тем человеком, который первым войдет в минуту, когда в этом городе начнется спектакль.

Откуда это: «благорастворение воздухов»? О чём это? Помолимся.

Зимой подарили деревянную флейту. По легенде, на ней играл Высоцкий. «Научишься, – говорят, – играть за ночь – все твои желания сбудутся». Я дул-дул, ничего не выдул. Придет гостья, просвистит «И мой сурок со мной» и уйдет.

Продолжим про цаплю:

Весна в Назрани. Бетонный забор в клубках колючей проволоки, надпись краской: «Мины». С капитаном-снабженцем наворачиваем тушенку.

– Ты где остановился? – спрашивает.

– В гостинице.

– Тебе чё, – заинтересованно, – жить надоело, они же русских не любят, и все при оружии!..

Вечером палили в воздух из ДШК. Муфтий Ингушетии пересказывал Магомета: «Магомет говорил: ты хочешь этого, а я этого. Что бы ты ни делал, ты всё равно сделаешь, как я хочу. Но если ты будешь делать, что хочу я, то я тебе помогу делать, что ты хочешь».

Гость с порога пучит глаза, делает «страшного дядю».

– Ты знаешь, что тебе конец?!

– Знаю, – отвечает дочка.

Три дня мурыжил:

Красное ль красное? – в ящике чёрт, хоть выколи глаз, – вишня цветёт!

Разговор на крыше 17-этажного дома:

– Ты в каком городе живешь – Ленинграде или Петербурге?

– Не знаю. А ты?

– Знает ли лягушка название своего болота?

– Ты – не лягушка.

– Я болото.

Таврический дворец. Сидят двенадцать генералов, командующие погранвойсками бывших союзных республик. Говорят о том, как делить Каспийское море. Если, говорят, это море – нужно так. А если озеро – то совсем по-другому. Русский генерал сибаритствует, узбекский глядит орлом, армянин и азербайджанец – на соседних стульях.

«Прибалтийская». Показывают диванчик, на котором сам Кунин делал заметки для супербестселлера «Интердевочка». Заметки с натуры. 100-долларовых девочек здесь всегда хватало. Правда, последние месяцы обосновалась казанская семья, которая время от времени устраивала дамам профсубботники. Разбежались барышни.

Разговор с дочкой.

– Давай кричать, как кричат динозавры.

– Давай.

– А где динозавры?

– Они умерли.

– А кто их убил?

– Они умерли оттого, что стало холодно.

– Значит, придется зима, пройдет зима, снег растает, и они оживятся.

– Значит.

Рид нашёлся. Его выкрали бандиты. Держали, били, требовали, чтобы переписал на них квартиру. Выпустили, увидев фото в газете (сбрили бороду, сличили с газетной фотографией и выгнали на улицу): думали, гопник, а оказалось, писатель, которого ищут.

– Если б не газета – грохнули бы его, – скажут мне потом в РУОПе.

Четыре дня он кружил по городу. 24 дня он ел только хлеб и воду. У порога его ждали кошки, которых прикармливал.

Беру такси, едем на Литейный, 4: пусть займутся делом. Рид ест бананы, шоколадное печенье и пьёт пепси одновременно. Дохлую курицу после трёх часов допросов мы на Литейном так и забыли.

– Пусть супчик сварят, – сказал Рид.

Дочка:

– Пойдем, мы с тобой покушаем сушечки с маслом. Это так вкусно!

В «скорой» рассказывают: звонит старушка. Малиновое пятно, говорит, на стене высветилось, и после этого цветы опали. Утешаем как можем.

День открытия Игр. Рид в психбольнице.

– Что вы ели сегодня?

– Супчик, в котором плавало ровно две вермишельки.

Во Мшинской у Сосноры. Посчитал, кого вспоминали этим вечером. Пикассо, Дали, Маяковский, Гоголь, Есенин, Набоков, Пушкин, Щедрин, Артём Весёлый, Горбовский, Битов, Кусиков, Бур, Конев, Рокоссовский, Сталин, Ленин, Горбачёв, Ельцин, Хрущёв, Некрасов, Молотов, Белый, Блок, Цветаева, Мандельштам, Дворецкий (драматург), Державин, Добычин, Вагинов, Шёльвах, Барахтина, Мариенгоф, Бахтин, Лихачёв, Асеев, Веласкес, Хлебников, Рембрандт, Малевич, Кулаков, Зверев, Михнов, Грицюк, Леонардо, Платон, Пикач, Кабаков, Суворов (писатель), Кунин, Шаповалов (ученик Грицюка), Вольф Мессинг, Шекспир, Татьяна (соседка по даче), Ахмадулина, Вознесенский, Собчак, Анвар, Слава Овсянников, Бунин, Лиля Брик, Кручёных, Давид Бурлюк, Вацлав Нижинский, Першин, Сурков, Джек Лондон, Тарковские Андрей и Арсений, Айги, Гордин, Арьев, Прокофьев, Дюма-отец, Толстой Алексей, Толстый, Грозный Иоанн, князь Святослав и князь Игорь, Альфред Нобель, Шахерезада, Аксёнов, княжна Тараканова, Магомет, Рид Грачёв, Хемингуэй, Зданевич, Пиросмани, Екатерина II,

Державин, Елизавета, царь Давид, Иисус, Петр I, Александр Невский, Дидро, Руссо, Гёте.

Рид:

– Прочитал вашу книгу. Все ваши стихи только ваше факсимиле. А этого маловато.

Рид:

– Что вы любите в литературе?

Я:

– Жизнь.

Рид:

– А я, знаете ли, молодой человек, музыку люблю в литературе, музыку, знаете ли.

«Ханжи ждут гения. Понимая всю противоречивость, всю отвратительность своего бюрократического прозябания, они ждут барина, который приедет и рассудит их. Человек Возрождения восстал против бога. Устрашившись себя самого, он будет покорно ждать своего хозяина и порки… Но нет ни бога, ни дьявола, есть жизнь и есть смерть. Нет жизни после смерти, но есть смерть при жизни», – писал Рид Грачёв 35 лет назад.

Боже, какое отчаяние.

Дочка:

– Почему у тебя страшное лицо?

Я пишу:

Прошёл тест для волонтёров. Уровень самомнения нулевой, самодостаточности высший, интеллекта – восемь из десяти (где ещё два балла?), депрессии и ненависти к окружающей обстановке абсолютный.

Выставка в Манеже. Комната, где стены, унитаз, полы, бельё на верёвке – все в куриных перьях.

– А курить здесь можно?

Полотно: коричневые кони в черно-коричневом воздухе: не вырваться из тьмы.

Мимо старых чемоданов, которыми выложено слово «Мама», прошла девушка совсем без трусов. Ну и что дальше?

На Марата пьём пиво. Одно худо: все пытаются завести разговор то о патриотах, то о евреях, то о Солженицыне. Я что-то мекаю. Красное ли красное? И если красный цвет – вовсе не красный, тогда какой? тогда что? тогда почему и кто? Заходите, поговорим.

В загоне, где их выгуливают, пекло. Больные в вафельных полотенцах спорят, правда ли мэр разогнал тучи, или просто лето такое.

Рид рассказывает о соседе по койке. Прошел сапером всю войну. «Здесь не самое страшное, – утешает он Рида. – Попался – так что ж? Сиди и не чирикай».

– Я и не чирикаю, – говорит Рид.

Рид прячет спички в носок – в палате спички не положены.

Все птицы охотно едят дроблёные семена конопли, тыквы, кабачков, арбузов, яблок; снегири и свиристели – плоды бузины, черёмухи, конского щавеля; чечетки – плоды лебеды, щеглы – плоды репейника (лопуха); синицы и дятлы – семечки подсолнуха.

Рид Грачёв, 1967 год: