Танзиле и Станиславу П.

После того как я расстался с этой Юлей, я решил, что никогда ни на ком не женюсь. Отношения с ней вымотали меня, как нескончаемые американские горки – восторг и веселье улетучились в самом начале, осталось лишь головокружение и тошнота. Я уверовал в то, что пережил настоящую любовь, измену, обман, предательство и что больше меня ничего хорошего не ждет. Мне как раз исполнилось двадцать три. Самое время кончать с собой, разочаровавшись в жизни. Но перед этим я собирался отметить Новый год.

Эта Юля (конечно, я называл её по-другому, когда мы были вместе, но теперь, после расставания, мне хотелось от неё абстрагироваться, поэтому – не просто Юля, а эта Юля, конкретная, но уже абсолютно чужая девушка с неимоверным набором опилок в голове) имела своеобразные представления о межполовых отношениях. Для начала она решила, что мы всегда и всё должны делать вместе. Она тащила меня к подругам, которые были мне неинтересны, и увязывалась вслед за мной в гаражи – к Митьке и Пашке. К провонявшим бензином и пивом Митьке и Пашке, которых она терпеть не могла и которые отвечали ей взаимностью. Удивительно, как это ей не приходило в голову ходить со мной в туалет или на работу. А всё почему? Потому что ей втемяшилось, что влюблённые должны стать единым целым.

Поначалу было, конечно, приятно. А потом мне стало трудно дышать. Я не успевал соскучиться по этой Юле – она душила меня своей любовью, словно огромной пуховой подушкой. Я выныривал из её объятий, сбегал «в командировки», что-то врал, а потом устал от редких передышек и объявил, что беру тайм-аут. Я не был готов к таким отношениям. Вообще не готов. Я был готов ходить в походы, лазать по Саянам, плавать в Енисее, пить пиво за гаражами, слушать на кассетнике Егора Летова и вяло подумывать о будущем, имея на руках свежий диплом инженера-электрика. Я бы готов на любые авантюры – лететь на Луну, на Северный полюс, переезжать в Москву (что в те времена по степени безумия было примерно равнозначным), но я оказался совсем не готов к такой всепожирающей любви.

Эта Юля была в истерике. Сначала она умоляла меня не уходить. Потом угрожала самоубийством. Потом исчезла на две недели, а когда проявилась, заявила, что была от меня беременна и сделала аборт. Я почему-то поверил. И укрепился в своем желании повеситься. Или утопиться – я пока не решил. Но сначала Новый год – это всё, что могло меня порадовать в этом пустом и печальном мире, где не осталось любви. Не осталось вообще никого, кроме таких же дур. И мир, полный дур, понятное дело, мне был совсем не по нраву, но при этом я плохо представлял свою жизнь без женщин. Замкнутый круг. Единственное, чего я хотел, – как-то дожить до нового года.

Матушка моя, дама своевольная и властная, радостно аплодировала, узнав о нашем расставании с этой Юлей.

– Ничего, я познакомлю тебя с одной хорошей девушкой, – с энтузиазмом объявила она. – У меня есть молодая сотрудница, очень приличная.

После этого мне ещё больше захотелось повеситься. Или прыгнуть со скалы – я пока не решил. Я едко ответил матушке, что предпочитаю мужчин, и ушёл за гаражи к Митьке и Пашке. Они как раз притащили откуда-то бутыль самогона, которая помогла на время забыть мир, полный дур. Правда, пришлось вспомнить о мире алкогольной интоксикации, тошноты и головной боли. Но это была осознанная жертва.

Новый год, на который я уповал как на единственный способ избавления от страданий, начался оригинально. Вечером я вошёл в дом с ёлкой в руках и твёрдым намерением её нарядить, выпить с матушкой шампанского под бой курантов и речь Ельцина и быстренько умотать на квартиру к Пашке и Митьке, где замышлялся разнузданный сейшен с музыкой и фейерверком. Зимой, как понимаете, за гаражами в Красноярске праздновать было холодновато.

– Это ещё что? – спросил я. Вместе с матушкой на кухне суетилась рослая чернобровая девица, бодро расставляя тарелки.

– Это Танечка, – сказала мать совершенно буднично. – У нас гостья будет, я тебе говорила.

– Здрасьте, – не менее буднично сказала Танечка.

– Здрасьте, – полным ненависти голосом сказал я. «Хорошая девушка» мне уже не нравилась. Я развернулся на пятках и прямо в ботинках попёр ёлку в комнату, тихо матерясь. С невозмутимым видом «хорошая девушка» притащила в комнату трёхлитровую банку с водой, подсунула под ёлку и потопала обратно на кухню. На Новый год в камерной обстановке рассчитывать больше не приходилось. Надежда оставалась только на Митьку с Пашкой – после официальной части. Мир дур наступал на меня во главе с моей же матушкой, и мне оставалось лишь позорно бежать. Но сначала надо было сесть за стол и проводить старый год, и даже сбежать пока что было некуда.

Проводы старого года обещали быть недолгими. Телевизор бормотал обычные поздравительные речи, мишура блестела, апельсины пахли, а советское шампанское искрилось пузырьками.

– Ну, чтобы новый был не хуже, – торжественно произнесла матушка. – А старый поблагодарим.

– Гори он в аду, – добавил я.

– Миша, – укоризненно протянула мать.

– Мы пить будем или нет? – уныло произнес я.

– С наступающим! – с энтузиазмом воскликнула матушка.

Мы чокнулись. Выпили. Замолчали. Про такие минуты говорят, что тихий ангел пролетел. У нас в Красноярске это называлось по-другому.

– Что молчим? – спросил я. – Сталевар родился?

– Прокурор, – с невозмутимым лицом прошептала «хорошая девушка». Я прыснул. Матушка одобрительно посмотрела на нас и сказала:

– Ну, детишки, вы тут давайте сами, а я пойду к соседке тете Вере. – И потопала в прихожую, переобувать тапки на туфли. – Если что – зовите!

«Предательница! – подумал я. – Как со мной могла так поступить родная мать!»

Словно в ответ на мои мысли хлопнула дверь в прихожей.

– Что делать будем? – спросил я.

– Может, поедим? – сказала «хорошая девушка».

И с этим она угадала – поесть я никогда не отказывался. Возможно, ради этого «поесть» я и дожил до Нового года, который сулил ещё больше разочарований, чем старый. Жаль, что «поесть» нельзя растянуть на долгие часы, чтобы не иметь возможности разговаривать. Хорошо все-таки, когда рот занят.

Минут через двадцать предсказуемо наступил Новый год. Мы ещё раз выпили. Ещё поели салата. Колбасы. Курицы. Ещё выпили. Ещё поели. После чего я набрался решимости, встал и сказал, что аудиенция закончена и теперь я еду к друзьям. И если «хорошую девушку» не смущает тот факт, что она ни с кем из них не знакома, – то она может, конечно, поехать со мной. Выбор у неё небольшой – оставаться в моей квартире в одиночестве или ехать. Она хмыкнула – и согласилась. Предусмотрительно положив с собой еду в продуктовую сумку. Пока мы ехали через весь город на одиноком ночном автобусе, мы допили из горла шампанское. Обе бутылки. Пока мы шли по снегу к пашкемитькиным девятиэтажкам, светящимся в ночи, мы начали и почти закончили пить коньяк. Когда мы дошли, я был ровно в той кондиции, когда мне стало все равно, кто эта «хорошая девушка» и почему она со мной пришла. К счастью, хозяева были примерно в том же состоянии. На этом моменте я было решил, что достиг вселенской гармонии, забыв, что гармония – штука нестабильная и рушится при любой попытке догнаться.

– С новым счастьем, Мишган! – нестройными голосами завопили Пашка и Митька, а также хор за их спиной.

– Кстати, – добавил Пашка, пропуская нас в прихожую, – как зовут новое счастье?

Я многозначительно посмотрел на него. И сказал:

– Танечка.

– С новой Танечкой! – завопил Митька.

Танечка хмыкнула и смерила меня презрительным взглядом.

– А что, старую тоже так звали?

Я на секунду протрезвел, вспомнил, почему так ждал нового года и почему хотел повеситься (или застрелиться, я так и не решил), и мрачно ответил:

– Старую звали эта Юля. Хотя какая теперь разница.

Но Пашка уже тащил меня на кухню, распевая на весь дом с акцентом Кикабидзе:

– Для кого-то просто – Таня, с Новым годом, для кого-то проводы любви! – он усадил меня на табуретку, налил стакан водки и приказал: – Пей, чтоб было не хуже!

«Куда уж хуже», – подумал я. И выпил. И понял, что опять прогадал – стало заметно хуже. После шампанского и коньяка водка – это, конечно же, самый подходящий напиток, чтоб освежиться. Мерзкая влага чугунной тяжестью разлилась по телу, и под запинающиеся вопли Скэтмена я окончательно решил повеситься (или убиться с разбега об стену, я пока не решил). Но не смог. Я уже вообще ничего не мог – только сидеть и смотреть по сторонам, периодически прикрывая глаза. Тело не слушалось, но мозг был кристально чистым – по крайней мере, в тот момент мне так казалось. Я сидел на кухне, смотрел наискосок в комнату, где вопили и танцевали мои друзья. В этой веселой толпе резво вертелась и Танечка, поворачиваясь то к Пашке, то к Митьке – и улыбаясь им обоим. Про себя я возмутился, взревновал, попытался снова встать, снова не смог – и теперь захотел повеситься как минимум дважды. А потом для верности застрелиться: даже приведенная собственной мамой «хорошая девушка» меня покинула. Жизнь – это бессмысленная энтропия, – подумал я. Мое существование тщетно. Мир катится в задницу. Мысли о том, что я просто безнадёжно пьян, мне в голову не приходило. Только чудо могло сделать меня трезвым.

Однако протрезвел я не от чуда, а от звука выстрелов. Которые поначалу, сквозь пьяные крики и щелчки хлопушек, я принял за самодельный салют. Но нет – под балконами, в квадратном колодце девятиэтажек, остановились две «девятки», на мороз выскочили крепкие парни в лёгких куртках, начали палить в воздух и пререкаться. Они пререкались все громче, и их бесхитростный мат эхом вибрировал по бетонному колодцу «Какой долг, на хуй?!» – кричал тот, который вылез из вишнёвой девятки. «Нахуй, нахуй, нахуй», – отвечало городское эхо.

Наконец браток из бордовой «девятки» молча пальнул оппоненту в грудь. После этого ругань, естественно, прекратилась, а стрелок со товарищи молниеносно погрузились в машину и дали газу. Машина пошла юзом по нечищеному снегу и, задевая бортами сугробы, с металлическим грохотом умчалась прочь из двора. Во дворе, на девственно белом снегу, остался лежать подстреленный браток из вишнёвой «девятки». Я смотрел на это из окна кухни, трезвел и цинично думал, что Новый год не удался не только у меня.

На улице было градусов пятнадцать. Подстреленный браток рисковал замёрзнуть ещё до приезда скорой, которая, понятное дело, не торопилась. На ватных ногах, хватаясь за стену и еле сдерживая рвотные позывы, я дошёл до комнаты и махнул Митьке с Пашкой. Они меня не заметили. Я нажал на кнопку «стоп» на кассетнике. Музыка оборвалась.

– Там это… братка убили. Вот, – выговорил я и рванул в туалет – обниматься с унитазом. Никогда не мог похвастаться способностью много выпить. Можно было и не пытаться.

Когда я выполз из туалета (избавив желудок от шампанского, коньяка, водки, бутербродов и салатов и заметно, кстати, после этого посвежев), в квартире уже никого не было. Из окна кухни я посмотрел вниз – по снегу кругами бегали Пашка с Митькой, остальные же расстилали какой-то плед, а парадом командовала Танечка, сидевшая на корточках и державшая руку на пульсе подстреленного бандита. Скорая по-прежнему не торопилась – на подъезде к микрорайону она просто застряла в снегу. Милиционеры приехали раньше – и тут же задержали нас всех как свидетелей. Танечка перевязала шарфом подстреленного братка, после чего его на пледе перенесли в подъезд. Чтобы браток не замерз, Митька с Пашкой влили ему в горло стакан водки. Водка в таких случаях срабатывает как анестетик, но все верили, что она даст бандиту силы жить.

Наконец, под аплодисменты всего двора приехала скорая. Мы помогли водителю с фельдшером дотащить братка, то и дело спотыкаясь на заледеневшем тротуаре. Машина юзом выехала, после чего нас погрузили в милицейский УАЗик и повезли допрашивать в отделение. И допрашивали, не предложив даже чаю. До восьми утра. Особенно меня – как главного свидетеля. За сценой я наблюдал с девятого этажа, номеров машин не разглядел и лиц, естественно, не запомнил. Суть разборок я тоже не понял, хотя акустика во дворе была такая, что слышно было даже дыхание – как в радиоспектакле. Кроме мата, братки ещё употребляли слово «лавэ» и слово «Толян». Шерлоки из отделения остались очень недовольны, но им оставалось только отпустить нас на все четыре стороны. Пашка с Митькой и ребятами вернулись в девятиэтажки, а мы с Танечкой переглянулись и побрели к остановке. Настроения отмечать Новый год больше не было.

– Я хочу спать, – сказал я.

– Я тоже, – сказала она.

– Погнали ко мне, – сказал я.

– Какой автобус придёт, туда и погоним, – сказала она.

Автобус ехал в сторону Танечки. Мне было всё равно. Мы сидели рядом молча, трезвые, голодные и злые и выдыхали пар в холодный воздух. Пассажиров почти не было. Но самое обидное было не это. А то, что Танечка, конечно же, не думала, что дома её ждут родители. И как ждут!

Она долго возилась с ключами – и, верно, перебудила всех, пока ковырялась в замке. Дверь распахнулась, и моему уставшему взору предстала романтичная картина – посреди прихожей, в халате, широко расставив ноги и сложив руки на груди, словно боксёр, готовый к бою, стоял пожилой чернобровый мужчина с раскосыми глазами. И свирепо смотрел на меня. Справа от него, в такой же позе, стояла женщина – видимо, Танечкина мама. Справа от мамы стоял злобный огромный кот, ощерившийся, и нервно размахивал распушённым хвостом. Новогоднюю ночь ждало достойное завершение.

– Ой, вы дома, уже вернулись, – елейным голоском сказала Танечка. – Это Миша, Елены Гавриловны сын, – пискнула она. – Он меня проводил.

Я вздохнул. Поспать мне явно не светило.

– Да-да, – сказал я. – Я её проводил. С Новым годом вас, – и уже собрался развернуться, но услышал на удивление высокий и резкий голос отца:

– Ну заходи, раз проводил. Чаю выпьем.

Танечка беспомощно посмотрела на меня, отчаянно телепатируя, чтоб я молчал о ночных приключениях. Я моргнул в знак того, что понял. Она вроде бы успокоилась. Я присел и начал дрожащими руками расшнуровывать ботинки.

– Замёрз, жених? – усмехнулся отец. – Огненной воды плеснуть для согрева?

– Нет, – взмолился я. – Пожалуйста, только чаю, ничего больше.

«Ничего больше» вылилось в чай, торт, борщ, салат, эчпочмак с телятиной и почему-то варенье из грецких орехов. От еды я никогда не отказывался, но это «ничего больше» грозило разорвать меня изнутри. Мать Танечки деловито подкладывала еды в тарелку, а отец цепким взглядом следил, хорошо ли я жую, словно устроил мне испытание на вакантную должность будущего зятя, хотя я на неё совсем не метил. Я из последних сил дожёвывал огурец и мечтал об одном – упасть и уснуть. Даже мир дур меня больше не пугал – пугала лишь перспектива остаться навечно без сна – по крайней мере, в наступившем году.

– Как отметили? – сурово спросил отец.

– Х-хорошо, – слабым голосом отозвался я.

– Весёлая компания была? – серьёзно и бесцеремонно продолжал он.

– Нет-нет, только Мишина мама и мы, – пискнула Танечка.

– В-весёлая, – добавил я. – Обхохочешься.

Танечка зыркнула на меня ненавидящими глазами.

– Б-большое спасибо, – запинаясь, сказал я. И взмолился: – Но можно я уже пойду?

– Когда зайдёшь? – словно издеваясь, спросил отец и добавил, – у Тансу как раз скоро день рожденья.

Я почти справился с ботинками, и, сидя на корточках, оглядел всех снизу. Взгляд у меня, вероятно, был тупее, чем у барана.

– Кто это – Тансу? – спросил я. И посмотрел на Танечку. И понял, что это она и есть.

Выражение её лица в тот момент можно было описать только одним словом: «Пиздец».

Родители стояли и зловеще молчали.

– С новым счастьем, – пробормотал я и в гнетущей тишине закрыл за собой дверь. Я побрёл на остановку, уже плохо соображая, кто я и где. «Толяна спасли, – тоскливо подумал я, – а меня не спасут. Скорей бы уже умереть – ибо нет мне места в этом мире». Но замёрзнуть на снегу я не успел – приехал автобус. И, естественно, так и не умер. И странным образом после той новогодней ночи воспоминания об этой Юле рассеялись окончательно. А вскоре её же лучшая подруга проболталась о том, что после расставания со мной у этой Юли не было никакого аборта, а сразу появился Эдик. В связи с чем вешаться – а также стреляться, прыгать со скалы или замерзать в сугробе я передумал окончательно. В жизни забрезжил слабый призрачный свет, и имя ему было – Тансу.

Пока я вяло и неторопливо решал, как ненавязчиво организовать нашу встречу и под каким предлогом явиться к ней домой, она заявилась ко мне сама.

– Танечка в гости пришла! – объявила мне матушка с порога, когда я явился домой с работы несколько недель спустя. Танечка, впрочем, пришла ко мне исключительно по делу – выживший в перестрелке Толян отыскал её, чтобы отблагодарить. А заодно и меня. И Пашку с Митькой. И всех ребят, суетившихся вокруг него в новогоднюю ночь. Толян оказался туповатым, но справедливым. Он ловко вытряс из ментов (которые, кстати, вскоре спешно закрыли дело) списки свидетелей и выписал каждому премию – по пятьдесят тысяч рублей. Я за год зарабатывал меньше.

– Не знаю, как сказать родителям, откуда эти деньги, – сказала Танечка.

– Сколько тебе лет? – изумленно выговорил я.

– Ну какая разница, – смутилась она. – Ну двадцать два.

– И? – сказал я. – Ты отчитываешься перед родителями, где встречаешь Новый год и находишь деньги?

– У нас принято уважать родителей. А по-другому не принято, – пожала плечами Танечка. Поморгала и посмотрела на меня. Мир дур снова шёл на меня в атаку.

– Абзац, – сказал я, хотя хотел сказать другое слово. – Ладно, отдай мне их на хранение. Обещаю не пропить.

– Под какие гарантии? – ехидно прищурившись, сказала она.

– Под моё честное слово, – сказал я. И поцеловал её.

Она выложила деньги на стол.

– Приходи ко мне на день рожденья, – сказала она. – В подарок, кстати, я хочу швейную машинку. И вообще – после всего, что между нами было, ты обязан на мне жениться.

Я поцеловал её ещё раз. Потом слегка отстранился и посмотрел на неё. И улыбнулся. И понял, что она мне очень нравится. До дрожи в кончиках пальцев.

– Я никогда на тебе не женюсь, – нежно сказал я. – Я вообще никогда не женюсь – я ловелас, бирюк и вероломный казанова. – И опять улыбнулся.

Она даже в лице не изменилась. Ни один мускул не дрогнул.

– Так даже лучше, – сказала она. – Больше всего в людях, Миша, я ценю честность.

Я ещё раз её поцеловал. И сказал ей:

– Ты самая умная и красивая. Так не бывает, но ты есть.

Мир дур окончательно отступил.

На день рожденья я, конечно, пришёл, – а машинку мы с ней заранее выбрали вместе. Её суровые родители окончательно уверовали в то, что я жених, но мне было всё равно. Теперь я ждал лета – последнего лета в Красноярске. Я хотел купить мотоцикл, наплаваться в Енисее, полазить напоследок по Саянам и, впитав в себя эти умопомрачительные виды гор, торчащих над облаками, и огромной реки, броситься навстречу новым авантюрам – в Москву. И ради этой радужной перспективы столичной жизни я решительно готов был расстаться с Танечкой – впрочем, мы с самого начала договорились, что встречаемся просто так, без обязательств. И эта мысль меня грела. Не нужно будет никаких объяснений, как с этой Юлей. Не нужно вранья. Я выдам ей её деньги и просто скажу – ну всё, пока. Было приятно провести время. И она скажет – ну пока. И всё поймет. И даже в лице не изменится.

К середине лета моя решительность начала потихоньку испаряться – при мысли о расставании с Тансу меня кидало в холодный пот. Однако я понимал, что не могу просто взять её с собой в Москву – не пустят родители. Нет, на «хорошей девушке» нужно было жениться. Без вариантов и со всеми вытекающими. Я не мог справиться с этой дилеммой. Поэтому я объявил Танечке тайм-аут и неделю пил самогон за гаражами с Митькой и Пашкой.

– Ты ещё думаешь? – покрутил пальцем у виска Митька. – Если ты на ней не женишься – я сам на ней женюсь.

– Дебил, – сказал Пашка. – Толяна спасла – и тебя спасёт. Короче, я в этой очереди третий. – И разлил ещё самогона. – За это и выпьем.

– Скоты вы, парни, – сказал я. – У вас просто не было серьёзных отношений. Вы не представляете, что это такое.

Митька посмотрел на меня, как на идиота.

– Ну что, я уже могу пойти к ней свататься? Какой адрес? – спросил он.

– Иди в баню, – сказал я. И пошёл домой трезветь.

На следующий день я пригласил Танечку в самое модное кафе города. Я усадил её за столик, велел заказывать всё, что она хочет, и пока она заказывала, выпил три бокала шампанского подряд. Ровно столько мне понадобилось, чтобы перестать трястись от волнения, как какой-то карликовый пинчер.

Танечка весело расправлялась с салатом.

– Ты что сказать хотел? – озорно спросила она.

Я икнул, выпустив пузырьки.

– Ты помнишь, я тебе говорил, что никогда на тебе не женюсь?

– Ага, – фыркнула она, жуя. – И что?

– Я тебе наврал, – сказал я. – Женюсь. Выходи за меня.

– Зачем? – спросила она, не изменившись в лице.

– Потому что я тебя люблю, – сказал я. – И у нас – слава Толяну! – есть куча денег. И мы вместе сможем уехать в Москву.

– Мир сошёл с ума, – отложив вилку в сторону, сказала Танечка. И мы в обнимку ушли из кафе, не дождавшись десерта. Дома тоже было шампанское, и яблоки, и виноград, и ещё много чего было (кроме матушки – она весьма кстати уехала в отпуск), и утром я проснулся счастливый и с лёгким шумом в голове.

– Ты помнишь, что вчера было? – осторожно спросила Танечка.

– Я для того и напился, – сказал я. – Очень сложно жить в отношениях без обязательств.

– Угу, – сказала она. – Добро пожаловать в отношения с обязательствами. – И засмеялась.

И мы пошли в загс. Даже с родителями не пришлось объясняться – все почему-то были уверены, что именно этим закончится. Я уже готов был обвинить их в заговоре. Но не стал – подстреленного Толяна они точно не могли нам подстроить. Мало того, про Толяна и Новый год они узнали от нас – на свадьбе. И были готовы устроить дочери выволочку за легкомысленное поведение, но было уже поздно.

Впрочем, в Москву мы так и не уехали: в конце лета – того безумного лета 1998-го – грянул дефолт, и наши рубли, наши сокровища, награда от спасенного Толяна – обесценились в четыре раза. Не то чтобы это сильно нас подкосило – мы купили маленькую квартирку в Красноярске и ещё несколько лет счастливо жили там. И уже когда нашей старшей дочери было лет пять, я узнал, что Танечкины родители всю жизнь прожили в гражданском браке и никогда не ходили ни в какие загсы. Они истово верили в своего бога – и знали, что клятвы, принесённые ему, были важнее любых официальных бумажек.

– То есть можно было не жениться? – в изумлении спросил я Танечку.

– А разве тебя кто-то заставлял? – спросила она. Крыть мне было нечем.

Потом мы наконец уехали в Москву, и там у нас родилась ещё одна дочь. А потом ещё одна. Когда они ругаются между собой из-за своей девчоночьей ерунды, я смотрю на них, хихикая, и шепчу про себя: «Мир дур». – «Мир дур как есть», – вторит мне Танечка.