Он говорил:
– Найдите свежий фруктовый йогурт и обратите на него ваше голодное внимание. Его нетронутая глянцевая поверхность будет возбуждать молодой жадный глаз, а тропический аромат дразнить ваш неопытный алчущий вкус. Стоит ли говорить, что эти качества распалят воображение, и вы намечтаете себе с три короба грандиозной ерунды, которая окажется самым подходящим топливом разгорающегося пожара вашей нематериальной страсти. Сметая все доводы рассудка, вы в конце концов дорветесь до изнывающего в свою очередь продукта и станете поглощать его торопливо и жадно, мало-помалу насыщаясь и уже не требуя добавки. Теша аппетит, вы какое-то время будете забавляться его доступностью, но постепенно время и окружающая среда сделают свое дело, и в один прекрасный день вы обнаружите, что продукт набух и прокис, и что в него каким-то образом попали соль, перец, горчица, речной песок, опилки и ещё много чего несъедобного. Это и будет ваша нынешняя жена. Нет повести печальнее на свете, чем вянущая женщина в берете…
Мы сидели у него на даче, где не были уже много лет – мой старый друг, познавший сладость словоблудия, и я, вялый оппонент его навязчивого вдохновения. Сидели за постаревшим столом в окружении насупленных вещей, вдыхая затхлый укор забвения. Пытаясь вернуть мрачное логово к жизни, мы копались в пыльных стеллажах памяти, отыскивая там подтверждения его нужности и нетленности. Так при свидании пытаются растормошить тяжелобольного, с трудом сохраняя благодушие, обманывая его напускной бесшабашностью и торопясь поскорей расстаться. Не принимая унизительные объяснения и отвергая попытки примирения, старый дом хранил молчание. В воздухе витала неловкость, из кухни тянуло запахом жареной ветчины. Мой друг шутил, и привычная ирония подобно липкой ленте, сдерживающей внутренний напор привезенных коробок, не пускала наружу усталость из его глаз.
– Шалфетки рашпакуй, они там жапакованные, в коробке или шумке… – донеслось из кухни непрожеванное указание вышеупомянутой женщины в берете.
– Сделай-ка нам чего-нибудь на зуб! – крикнул он в ответ, направляя лицо в сторону кухни, и удовлетворенно кивнул, услышав «Шейчаш!».
Между нами была разница, как между собакой говорящей и собакой обычной. Не знаю, по какой причине он выбрал меня в наперсники своих нескончаемых размышлений, но дружили мы ещё с тех пор, когда он был начинающим адвокатишкой, а я зелёным инженером. Не по возрасту цепкий и пронырливый, он умел ясными доводами нагнать туман сомнения и тут же его рассеять. Мы случайно встретились в компании сумбурных личностей, утверждавших свободу нравов в отдельно взятой квартире, и после третьего фужера водки схлестнулись по поводу системы.
Помнится, я заикнулся насчет неизбежного торжества социализма, и он тут же атаковал меня распечаткой оскорбительных фактов. Я вывернул карманы памяти и нашел там сердитые аргументы. Он подставил кривое зеркало усмешки и вернул мне их в оболганном виде. Я оперся на авторитеты и осыпал его пощёчинами цитат. Он передёрнул затвор непечатной лексики и выпустил в меня очередь непроверенных слухов. Они попали мне в голову и вернулись к нему с печатью издевательского сомнения. Он погрузился в зыбкие волны сарафанного радио и попытался сохранить плавучесть. Я воспользовался его замешательством и усомнился в его компетентности. В ответ он перешёл на личности. Я великодушно извлек его шпильки из мягких тканей моей политкорректности и обрисовал ему истинное лицо его глумливой неразборчивости. В ответ он развесил клюкву бессвязных полунамеков, и предмет спора скрылся в густом тумане подсознательных отождествлений. Теряя терпение, я включил противотуманные фары железной логики и осветил его вылазку с позиции чреватых для него последствий. Надернув дурашливую маску, он заслонился прозрачным щитом легкомысленного анекдота, пытаясь придать своей вылазке черты ловкой провокации.
«Чудак!» – сказал я.
«От чудака и слышу!» – ответил он, напирая на букву «м».
Так мы познакомились.
Он продолжал:
– …Такой подход ставит текст в положение дважды условного: один раз из-за сути самого художественного вымысла, второй раз – в связи с его дистилляцией внутри самого себя. Как вымысел вымышленного героя, как рафинация рафинированного масла. И процесс этот теоретически может быть продолжен далее. Вопрос только в том, насколько съедобен конечный продукт. Кто-то скажет, что при этом теряется достоверность, распадается реальность. На самом деле те, кто ратуют за достоверность, никогда не станут есть сырое мясо вместо прожаренной котлеты. Эти простаки до сих пор полагают, что достаточно тем или иным способом изменить сознание, и мутная оболочка бессознательного вдруг прояснится, и за ней станет видна незатихающая ни на секунду изнанка жизни, и что им останется только запечатлеть увиденное и преподнести его как сущность явления. Современное человечество в массе своей испорчено визуально-навязчивым правдоподобием кинематографа. На самом деле есть литература факта и литература его отрицания. Эта последняя и есть настоящая литература, алхимия, так сказать, абсурда…
Он говорил без обычной своей легкости, запинаясь, отыскивая слова потяжелее, будто громоздил преграду перед окаянным скоплением чего-то грозного и опасного.
– Что ж, можно и так сказать, – откликнулся я, не желая узнать, что мы тут делаем. Сам скажет, когда надо.
Итак, мы познакомились и затопали по жизни бок о бок: я – к концу великой доктрины, он – к началу исполнения мечты. Видно, чуял его нос, куда ветер дует, а потому искал он со мной встреч и неустанно оттачивал на моём твердокаменном кумачовом лбу свои будущие публичные стрелы. Когда смутное время в очередной раз накрыло родные многострадальные просторы, он быстро разобрался что к чему и оказался нужен всем – и политикам, и ворам. Он стоял у них за спиной и морщил лоб, пока они надували щеки. Их трудности были для него кирпичами, из которых он строил собственное благополучие, торопясь прицепить к голубому поезду мечты багажный вагон с золотом. Светодиоды в его зрачках достигли в ту пору максимальной степени пытливости.
Увлечённый плодотворной неразберихой, он всё же находил вечер-другой, чтобы поделиться со мной восторгом от неслыханной новизны происходящего, а заодно поддержать и утешить пережиток прошлого, каким неожиданно оказался я. Делал он это с легкой тенью торжества и напускным сочувствием, но без злорадства. Наверное, я был похож тогда на грустного клоуна в режиме самоликвидации, потому что, свергнув меня с престола, он обращался со мной непривычно бережно. Когда-то он любил людей и сочувствовал их неприятностям, даже если они проистекали из их легкомыслия и глупости, однако со временем разочаровался в них за то, что они вели себя безнадёжным образом и не оправдали его былых мессианских надежд. Слишком прост и незатейлив оказался объект его упований, которым он теперь умело пользовался себе во благо…
– Так что там у нас на зуб? – снова возвысил он голос в сторону кухни.
– Несу, несу! – послышалось оттуда, и вслед за этим показалась его жена с большой тарелкой, распространяющей впереди себя дымный запах жареной ветчины.
Он встал, порылся в сумке, достал коньяк и вернулся с ним к столу. Старый дом настороженно прислушивался и принюхивался к нежданным гостям.
– Давай по одной, – сказал он. – Ляля, достань рюмки.
– Ты же знаешь, я за рулём, – ответил я.
– Знаю. А вдруг будешь. Сколько мы тут с тобой не были?
– А, чёрт! Уже и не помню!
– Вот то-то и оно. Давай по одной и оставайся. Поговорим, вспомним молодость…
– Нет, не могу. Возвращаться надо.
– Ну, и ладно. Бог с тобой…
И выпил один. Ляля принесла ещё одно блюдо. Я взял с него бутерброд.
Странно, что он попросил меня, а не своего водителя отвезти его сюда, на старую заброшенную дачу родителей, а не в роскошный загородный дом. На первый взгляд здесь всё было, как прежде, если бы не беспризорные яблоки, что падали в пружинистый подол одичалой травы, не обманутые птицы, рыдающие в облезлых кустах, не спёртый воздух, что грыз деревянные внутренности дома, теряя влагу, как кровь и тоскуя по звукам вальса. Лишенный свободы воздух, как и человек, медленно, но верно портится.
Запах коньяка смешался с дыханием дома и бесследно растворился в его больных лёгких.
– Ну и воздух у вас тут… – не выдержал я.
– Ляля! – тут же крикнул он в сторону кухни. – Сделай что-нибудь с воздухом! Дышать нечем!
– Сейчас! – донеслось в ответ.
Появилась Ляля с полотенцем через плечо и принялась открывать форточки. Меняя положение тела, долго дергала, чертыхалась, два раза чихнула, сорвала палец, приложила его к губам и оставила там. Я не выдержал, встал и довёл дело до конца. С большим трудом я извлек форточки из разбухшего забвения, вернув им былую независимость. Места их прилегания были тесны и черны, оттуда сыпалась сухая краска. Два воздушных потока – один свежий и любопытный, другой запущенный и бородатый – ринулись на смену друг другу. Ляля ушла на кухню зализывать раны.
– Как ты собираешься здесь жить? – поинтересовался я.
– Ну, во-первых, не жить – жить здесь нельзя – а всего лишь на неделю, подальше, чтобы не нашли, а во-вторых…
Он не договорил и задумался. Пока он думал, я завершил экскурс в историю наших отношений, которую воспоминания, лакеи памяти, так некстати разворошили.
Его мечта оказалась разрушительной и похоронила многих мечтателей. Но время шло, страшные вещи становились привычными, жизнь, что называется, входила в новую колею, и вот уже пошли разбегаться в разные стороны от пути главного, спорного пути пристанционные – один, второй, третий, пятнадцатый и т. д. – давая возможность каждому загнать свой поезд туда, где ему нравится. С его помощью я нашел себе место поближе к тупикам, подальше от вокзала, благо, что кипяток нынче есть везде. Он же обитал среди привокзальных пульманов, предпочитая оттуда не высовываться. Однажды он почти насильно затащил нас с женой к себе на вечеринку, и от вида его гостей я пришел в ужас.
– Андрюха! – сказал я ему. – Это и есть твои нынешние друзья? Это с ними ты всю жизнь мечтал иметь дело?
– Они мне не друзья, они клиенты. Положение обязывает. Это профессиональное, не бери в голову.
– Тогда лучше бы ты стал змееловом. Не так опасно.
– Я и есть змеелов, – улыбнулся он.
И вот теперь он здесь, в этой убогой хижине, словно отвергнутый демон среди растревоженного покоя вещей, из которых давно испарилось всё живое. Что заставило его покинуть свой дворец – этот сытый разговор веселых, разноцветных камней, этот личный расписной штандарт, эту самодовольную визитку успеха?
– Знаешь, Вовка, – начал он, не закусывая, – если память – это горная страна, то самый высокий её пик – отец. Я тут вдруг вспомнил отца. Надеюсь, ты тоже его помнишь.
– Да, Андрюха, конечно, помню.
– Он был простой человек и ни о чём таком не думал…
– О чём таком?
– Ну, скажем, о свободе, о воле. Ведь мы все тогда о ней мечтали…
– Ну, кто как. Мне, например, хватало.
– Ты – разговор особый. Я рад, что у меня был такой друг…
– Почему – был?
– Извини. Конечно, не был, а есть. Так вот, сбылось. Нынче у нас этой воли, как нефти. Нам её теперь на целый век хватит. Нефть и воля – два наших главных богатства, и оба сомнительные. Два богатства, две беды. Теперь в России, Вовка, счастья нет, но есть нефть и воля. И ещё эти мерзкие крысы – масоны. Вот где им раздолье, так это у нас! Причем национальность тут значения не имеет, потому что масоны – это скрытность, а скрытность – любимое блюдо подлецов. А эти бескорыстные мечтатели, пьяные пророки и прочие зубастые, губастые диссиденты! Как можно было раскачивать лодку в открытом океане, не имея спасательных средств!
– Ну, кому надо – имели. Кстати, ты ведь тоже там отметился, в лодке…
– Да, знаю, был грех. Все виноваты. Одни не предусмотрели, другие проглядели, третьи от воли опьянели, четвертые от водки дешевой… Все виноваты! Но вот ведь парадокс – как из правильных, вроде бы, слов и желаний могло родиться такое убожество?! Удивительно ли, что как только дорвались до воли – тут же бросились воровать…
– Я не бросился…
– Ты – разговор особый. Ну кто же знал, что у нас первым делом начнут воровать! Разве мы с тобой об этом тогда мечтали?
– Мы – нет, они – да.
– Кто – они?
– Те, о ком ты говоришь.
– A-а… Ну, да. Только ведь в натуре дело ещё хуже! Ты понимаешь, ведь вор – это состояние души. Сегодня ворует, завтра гуляет. А у нас же не воры – у нас мародёры! У них души нет, а стало быть, и состояние одно и то же, нацеленное, как у пауков…
– Странно от тебя, Андрюха, такое слышать. Ведь ты их всегда защищал…
– Устал я, Вовка. Устал их защищать, устал выискивать лазейки и смягчающие обстоятельства, зная, что они мерзавцы. У меня сосед справа – вор, слева – мародёр, и такие же в радиусе полкилометра от дома, во как! И самое любопытное, что они, суки, думают, что они теперь навсегда! А ведь так и есть – законов с небоскрёб, строители пыхтят, новые пристраивают, а законов-то, мой друг, всего десять должно быть. Те самые заповеди. Только блюди. И ты, и тебя. Да ведь стража-то нынче – ленивая, корыстная! Ох, Вовка, не дай бог тебе знать то, что знаю я!
– Ты чего разошёлся? Что случилось? – спросил я, косясь на сильно опустевшую бутылку.
– Ничего, всё нормально!..
Он замолчал, отвернувшись в немытое окно.
– Всё, не будем больше об этом, – сказал он спустя минуту. – Тебе, наверное, уже ехать пора…
– Успею. Ты же знаешь, я шустрый.
– Да, ты молодец. А я так и не выучился ездить…
– Какие твои годы! Успеешь ещё!
Он странно посмотрел на меня. Потом прислушался в сторону кухни и, понизив голос, сказал:
– Я тут последнее время юность свою вспоминал и тех людей, что были рядом. Знаешь, была у меня одна девчонка в то время. Ну, это к вопросу о молодом свежем йогурте, ты понимаешь, о чём я…
– Понимаю.
– Мариной звали. Была она из простых, и я сначала её не воспринимал, но однажды оказался с ней наедине, да ещё на заре – уж и не помню, куда меня чёрт нес. Что-то, кажется, со школой связанное… И случайно оказалось, что тот же самый господин нес туда же и её. И знаешь, этот таинственный предутренний свет, пустые улицы, полное ощущение, что мы одни на белом свете, и воспаленное пророчество зари, и предчувствие чего-то радостного, необыкновенного, взрослого (у меня ведь до неё девчонок не было) – я как будто проснулся и вдруг увидел рядом с собой совсем другого человека, чем накануне, – умную, лёгкую, быструю девчонку, деликатно смущённую и предупредительно отзывчивую. Она как будто дарила мне то, что берегла от других…
Он говорил, устремив глаза в полутёмный угол, откуда восставала его отлакированная временем юность.
– Ты знаешь, она оказалась необыкновенно нежна, несмотря на свои порой грубоватые манеры… У неё была большая красивая грудь, и я не знал, что с ней делать, а она мне не объясняла. И эта игра двух её ягодиц при ходьбе! Мы прятались где только могли. Несколько раз были здесь. В любви она была скромна, после пряталась у меня на груди и затихала там…
Глаза его ослепли, по лицу растеклась отрада.
– Но, конечно, о браке нечего было и думать. Перед армией я её спросил: «Что тебе купить на память?» Она опустила глаза: «Кулон какой-нибудь простенький». Ты представляешь – «какой-нибудь простенький»!
Мне показалось, что у него блеснули слёзы. Именно показалось, потому что этого не могло быть по определению. Андрюха и слёзы – я вас умоляю!
Он помолчал и продолжил:
– Я, конечно, клятвенно пообещал. И ЗАБЫЛ! Ты можешь себе представить – ЗАБЫЛ! Сволочь я последняя!
И уже не скрываясь, утёр слезы.
– Андрюха, Андрюха, ты чего в самом деле! Да успокойся ты, с кем не бывает! – бормотал я до крайности смущённый.
– Пришёл из армии, а она к тому времени вышла замуж и уехала. А недавно я узнал её адрес и решил…
– Мужчины, готовьтесь обедать! – послышался голос хозяйки, и между разведенными по бокам портьерами в обвисших кистях, какими раньше украшали безутешные гробы, показалась её фигура с выставленными вперед тарелками.
– Потом доскажу, – успел сказать хозяин, шумно отодвигая стул, чтобы успеть перед обедом выплеснуть наружу подогретое коньяком волнение.
Мы обедали втроём и говорили о доме, о запустении, о том, что это даже полезно – поменять обстановку таким радикальным образом, и что следовало это сделать раньше. Как-никак, возвращение к корням. Лялина домовитость обедала вместе с нами, ничего не зная о его скоротечном припадке ностальгии.
После обеда прежний разговор не продолжился, а там уж мне и уезжать пришло время. Он вышел меня проводить, обнял крепче и дольше обычного, сказал: «Ты знаешь, я совершил ошибку…» и долго стоял на пустой дачной дороге, глядя мне вслед. Я ехал медленно, наблюдая его в зеркале заднего вида, где он поместился целиком, постепенно съезжая к его краю, откуда, не удержавшись, выпал, оставив вместо себя неудобное чувство недоумения. Словно от толчка триллерообразно скрипнула дверь в нашу с ним относительно благообразную жизнь, и немой сквозняк предчувствия наполнил тревогой одинокое любопытство…
Через три дня его нашли на полпути к станции с пулей в голове, пуля мгновенно сразила его самого и его мысли. Больше всех убивалась Ляля. Она обнаружила в кармане его пальто дорогой кулон, решила, что он куплен ей в подарок, и с тех пор носит в память о муже.