Непонятно, где брать деньги, если с первого числа прошло две недели, а ты уже истратил всю стипендию.

Непонятно, чем питаться, если потерял талоны на комплексные обеды.

А главное – каждый вечер непонятно, чего тебе хочется больше – есть или спать.

Особенно когда тебе двадцать лет. Особенно когда на дворе – девяносто третий.

В жизни вообще много непонятного. Вахтёрша Михална в общаге – бабка вредная, но сердобольная. Неделю назад не пускала тебя в твою же комнату, потому что явился после одиннадцати. Если вдупель пьяный, но в десять, то нормально. А если трезвый, как стекло, но в двенадцать, то всё, иди на улицу и ночуй где хочешь, ибо не положено.

Идёшь мимо неё, тащишь авоську с батоном белого и банкой кильки в томате, а она шипит из-за своего стола: «И жрут, и жрут, астрофизики недобитые». А вчера раз – и сунула тайком банку с огурцами. Огурцы – это приятно. Неприятно, что поступки Михалны непредсказуемы. А главное – непонятно, как сегодня протащить мимо неё Веньку (полное имя – Венера, откуда-то из Фрунзе – а теперь уже Бишкека, умнее всех мальчиков на курсе, вместе взятых, и красивее античной Венеры, даже если отломать ей не только руки, но и голову. Ума у неё, кстати, от этого тоже не убавится). И уж тем более непонятно, что с этой Венькой делать и чем эту Веньку угощать, если уж сама богиня соизволила объявить, что нынче вечером явится к тебе в гости. А уж причины её такого решения – это вообще за пределами человеческого понимания.

Но начали мы про деньги, с которыми тоже непонятно, где их брать. Вот с математикой у Егора всё было в порядке – ноль плюс ноль равно ноль. А с финансовым генезом – полный швах, то есть из ноля не могли родиться деньги. Но зато с логикой, в свою очередь, – очень даже неплохо – он не верил в бескорыстную любовь Веньки. На голодный желудок. В общаге. Он верил в то, что женщин нужно радовать и удивлять. И, понятное дело, в двадцать лет он не умел ни того, ни другого.

Но и с пустыми руками встретить Веньку он не мог. Ну ладно, была банка огурцов от Михалны, шикарное угощенье. Компот из персиков можно выпросить у Феди Гришина, у него всегда полно еды, поэтому он такой толстый. Толстый Федя съел медведя, зато добрый. На этой мысли Егора осенило – еду нужно искать там, где светлее ищется. То есть на рынке.

После лекций он чинно проследовал на городской рыночек, где миром правили армянин Сурен с дынями и баклажанами, осетинка Ирина с умопомрачительного цвета и запаха брынзой и чурчхелой и колхозник Лёша Подшивалов с неприглядного вида картошкой и капустой. Городок был маленький, торговцев знали по именам. Егор решил, что ему нужен именно Сурен. Егор не считал, что он умный, но бедный. Наоборот, он гордился тем, что бедный, но умный – в этом и заключался его подарок судьбы. Был бы он бедный и глупый – тогда бы да, тогда бы вообще без шансов. А уж если бедный, глупый и честный – то это вообще хоть святых выноси.

Ещё Егор был находчивый и остроумный, да к тому же практичный. Станешь тут практичным, если иметь каждый день дело с высшей математикой и физикой. В общем, после лекций Егор, приняв вид независимый и малозаинтересованный, вошёл на рынок и направился прямиком к Сурену, представился и отозвал на разговор. Сурен удивился, но решил выслушать студента. Студент же, возбуждённо тыкая пальцами в бумажку с какими-то цифрами, пообещал торговцу поделиться уникальной схемой взвешивания овощей и фруктов – такой, что никто из уважаемых покупателей ни за что в жизни не заметит подвоха, а на обвесе можно будет заработать. Собственное ноу-хау, одобрено астрофизикой. В обмен на это Егор попросил даже не денег – еды.

Сурен, моргая миндальными глазами, долго не мог понять, чего от него хочет щуплый студент. Схему он изучать не стал, пообещал в ней разобраться потом, без покупателей вокруг, но почему-то проникся сочувствием к Егору и просто так, без денег, от щедрости души выдал три баклажана, горстку жгучих перцев, пучок зелени и с десяток огурцов. Потом свистнул осетинской Ирине, и та отрезала кусок умопомрачительной брынзы. Люди на городском рынке торговали обычные – имели дело с простой арифметикой, а не с астрофизикой, но не чужды были человеческому сопереживанию – особенно когда видели студентов из общаги. Тогда, в эти отчаянные девяностые, мало кто думал о благотворительности, но как-то находились отдельные, особо сочувствующие граждане – причём встретиться такие могли среди любых слоёв населения, от рыночных торговцев до братков.

В итоге такой операции – пусть и прошедшей совсем не по первоначальному плану – Егор, к вящему своему удивлению, всё же получил желаемое. Он принёс в комнату съестное, нарезал и разложил зелень и перцы на столе, а затем обошёл соседей и настрого запретил кому-либо входить в течение вечера и ночи. В комнате они жили втроём с «сокамерниками», как сами называли друг друга. Но один отчислился, а второй уехал на практику.

Тем не менее Егор по-прежнему был растерян. Самый главный вопрос – зачем он понадобился Веньке – он отложил на потом, ответить на него самому себе он не мог. Гораздо более актуальной оставалась проблема провода Веньки мимо Михалны – последняя, как Цербер, вцеплялась в любого незнакомца, появившегося в проходной. Такие правила. Дело осложнялось тем, что сама Венька в общаге не жила – каждый день после лекций она таинственным образом испарялась. Нет, были среди юных астрофизиков и студенты, которые снимали комнаты у местных бабушек, – но где и с кем жила Венька, никто не знал.

Про Венькину жизнь вообще мало кто знал. Вроде бы победительница всесоюзных олимпиад. Вроде бы из хорошей семьи. Красавица с вечно отсутствующим взглядом. Когда она отвечала на занятиях, она менялась – её голос становился громким и сиплым, она могла перебить и даже нагрубить, однако решения, которые она предлагала, были верными, а аргументы – весомыми. В общем, Венька была загадкой, отрешённой, умной и красивой, – неудивительно, что астрофизики повлюблялись в неё повально. Венька же, казалось, не замечала ни влюблённостей вокруг, ни собственной умопомрачительной красоты. Официально они с Егором были «просто друзья». Ну как друзья – он был влюблён по самые уши, она проплывала мимо него, не здороваясь, а иногда просила остаться после лекций и разобраться, например, с теормехом. Теормех она, кстати, знала лучше – просто ей было интересней упражнять мозги в компании Егора.

И тут вдруг вчера она подошла на перемене, взяла его за пуговицу и, глядя куда-то за его плечо, сказала не своим, севшим голосом:

– Я приду к тебе сегодня ночевать. Какая комната?

– Триста двенадцать, – пересохшими губами произнёс Егор.

И теперь он, заняв наблюдательные позиции на лестнице, смотрел, откуда она появится, чтобы выскочить к проходной и что-нибудь наврать Михалне. Веньку можно было представить сестрой. Или тётей. Или сказать, что она к девчонкам и на минутку. Однако, пока Егор перебирал версии для Михалны, он опоздал непосредственно к действу – когда он спустился к вахтёрше, Венька уже стояла там, материализовавшаяся из ниоткуда.

– Ты кто? – спрашивала Михална.

– Венера, – бесцветным тоном отвечала Венька.

– Милосская что ли? – издевательски переспрашивала Михална. – А руки почему на месте?

– Новые выросли, – отвечала Венька.

– А ты к кому идёшь-то?

– К Егору в триста двенадцатую, – отвечала Венька.

– Это зачем это? – щурилась Михална.

– Замуж за него хочу, – отрезала Венька и пнула турникет.

– Вот срамота-то, – пробормотала Михална растерянно, но Веньку пропустила.

– Почему срамота? – обернувшись, ответила Венька. – Я ж не просто так, я замуж. – И гордо прошла.

Егор смотрел на приближающуюся к нему Веньку, и у него темнело в глазах. Какой еще, теормех ей в глотку, замуж? Венькины намерения окончательно загнали его в тупик.

Венька же вошла по-хозяйски в комнату, села на кровати, даже не посмотрев в сторону баклажанов, которые с таким старанием резал, жарил и скручивал в трубочки Егор, а потом напихивал внутрь сырную начинку. Признаться, это было даже обидным – ведь баклажаны фактически олицетворяли всё его богатство на тот момент. Всё это совсем не походило на романтическое свидание.

– Ну? – спросил Егор. – Есть хочешь?

Венера посмотрела на него, обвела взглядом неказистую комнату с облупленным потолком и уставилась на баклажаны. Помолчала. Потом посмотрела в окно.

Егор прошёл к окну, где стоял стол с угощением, неуклюже сел, положив руки на колени, и стал ждать. Венька продолжала глядеть в окно. Молча.

У Егора вспотела спина.

– Так что… – начал он наконец.

– Ты женат? – переведя на него глаза, резко спросила Венька.

– Я? – ещё больше растерялся Егор. – Я – нет.

– Понятно, – сказала Венька. И выпалила дальше, без промедления: – А женись на мне?

У Егора упало сердце. Нет, Венька ему, конечно, очень нравилась, но такого поворота он не ожидал.

– Зачем? – только и мог выговорить он.

– Надо мне очень, – насупленно ответила Венька. – У меня, видишь ли, традиционная семья. Они меня ещё до рождения сосватали. Замуж решили выдать после института – парень приличный, из хорошей семьи, но я его знать не знаю. А они держат меня тут взаперти у тётки. После лекций сразу домой, никаких тебе встреч, никаких друзей, в общагу ходить запретили. А сегодня я сбежала – она в больнице лежит. Пусть бы подольше, кстати. – Она вздохнула. – Они там считают, что институт – это блажь моя, что я позор семьи с придурью. За меня директор физматшколы лично приходил просить! Нельзя, говорит, ей без института, такие мозги пропадут. А они такие – ну ладно, сходи в институт, а потом сразу замуж. Замужество для них как панацея – и главное, чтоб быстрей, пока семья жениха согласна. А я в науку хочу. Короче, женись на мне. Нам отдельную комнату дадут в семейном общежитии. Подарки всякие в магазине «Гименей». И льготы.

– Но я… – начал было Егор.

– Да разведёмся потом, как дипломы получим, – махнула рукой Венька. – Потом уже не страшно – кому я нужна буду такая… порченая. – И засмеялась. – Я потом в Америку уеду.

Егор привстал, потом снова сел. У него пересохло в горле и дрожали руки. Он был молодой и влюбчивый, но практичный. А главное – он умел очень быстро считать. И прямо сейчас он понимал, что скоропалительная – пусть и фиктивная – женитьба на Веньке имеет больше плюсов, чем минусов. У них будет комната. Какие-то там льготы. У него – пусть временно – будет сама Венька! Умная и красивая, ещё и в учебе поможет. Среди рисков – непредсказуемая общественная реакция, включая как минимум недоумение родителей, – но это можно пережить. Веньку вон вообще ждёт родовое проклятье, ну и что?

– Ну давай, думай быстрей, – сказала Венька. – Человек принимает решение за 20 секунд. Ты уже принял. – И вздохнув, добавила: – Если нет, то я пойду.

– А что если нет? – спросил Егор.

– В таком случае я буду рассматривать множество других вариантов, – сказала Венька сухим ровным тоном, каким обычно обсуждала решение задач по физике. – От побега за границу до самоубийства.

Самоубийцей при этом Венька не выглядела. В её голосе не было даже волнения – как всегда, спокойная и отрешённая. Испуганным выглядел как раз сам Егор. Словно жизнь протягивала ему, провинциальному мальчику из небогатой семьи – счастливый лотерейный билет, а он только и делал, что просчитывал риски от внезапно свалившегося богатства.

– Ну? – спросила Венька.

– Да, – сказал Егор. И зажмурился – это «да» показалось ему настолько громким, что у него потемнело в глазах. На самом же деле именно в этот момент во всей общаге выключился свет. В комнате стало серо, как в мутном аквариуме. На улице сгущались сумерки. В полутьме он пробрался на кровать к Веньке и неуклюже сел рядом.

– А надо будет кольца покупать и всё такое?

– Глупенький, – засмеялась Венька. – Ничего не надо, я всё сама. Только никому не рассказывай – чтобы не отговорили раньше времени.

– Ты мне только одно скажи, – сказал Егор. – А почему я-то? Других кандидатов нету?

– Неа, – беспечно сказала Венька. – Они все глупые какие-то. А ты нет. Ты мне нравишься. И я тебе верю. Ты хороший.

– Ох, – выдохнул Егор. И обнял её.

– Не-не, это не надо, – громко и резко сказала Венька и сбросила его руку. А потом добавила более мягко: – Лучше дай поесть теперь. И расскажи, что ты любишь. Мне надо знать, за кого я замуж иду.

Егор подумал было обидеться, но не стал. Деваться было некуда: он уже согласился на безумную авантюру – и лишь потом понял, что условия договорённости не подразумевали интимных отношений с Венькой. «Ну и пусть, умру от спермотоксикоза, – подумал он и рассмеялся. – Пусть потом хоронит за свой счет». Рассказал шутку Веньке. Венька оценила и тоже рассмеялась. Егору вдруг стало легко. Они снова перешли в отношения формата «просто друзья» – но с далеко идущими планами. Теперь Егор чувствовал себя рыцарем – бесстрашным и благородным. Он в буквальном смысле спасал Веньку, её свободу и право на выбор – даже, возможно, её драгоценную жизнь.

Полночи в полной темноте Егор рассказывал Веньке о своём провинциальном детстве, о родителях-инженерах и о том, почему астрофизика. Венька тихонько хихикала, на ощупь брала перец и баклажаны, ела, пила холодный чай, а потом уснула в одежде на застеленной кровати «сокамерника». Проснулась она с широченной улыбкой, застрявшими в зубах кусочками зелени и следами смятой подушки на щеке. Так и встала с кровати неумытая – взяла сумку и пошла. Прошагала лёгкой походкой мимо Михалны – та только хмыкнула нечленораздельно.

На следующий день они с Егором – прямо с утра, прогуляв две лекции – отправились в местный загс подавать заявление. Через два месяца тихо расписались, не устроив никакого торжества. Заявившись уже вдвоём (Веньке, похоже, было действительно страшно, а вот Егору – ни капельки) по месту временного Венькиного проживания, предъявили тётке свидетельство о браке. Тётка – толстая, затюканная и усталая киргизка – охала, плакала, звонила в Бишкек, – а потом выкинула Венькины вещи с балкона на улицу.

Собирая их в старый Егоров чемодан с грязной октябрьской земли, Венька счастливо хохотала. Хохотала она, и переезжая в семейную комнату в той же общаге, на два этажа выше. А когда Егор, взяв с собой для компании Веньку, решил ещё разок наведаться к Сурену на рынок и выяснить, пригодилась ли его хитроумная схема для изящного обмана покупателей, с Венькой от смеха случилась натуральная истерика. В подсобке у Сурена, грустно перебирая огурцы и лук, сидела эта самая тётка. Захлёбываясь от смеха и слез, Венька, совершенно не стесняясь незнакомцев, изложила историю замужества Сурену. Сурен нахмурился, погрозил тётке кулаком, свистнул осетинской Ирине и колхознику Подшивалову – и отвесил молодой паре корзину роскошных подарков. Тут были и морковь, и баклажаны, и лук, и увесистый пучок зелени, включая лук-порей и душистую кинзу, и пять кило отличнейшей картошки, и хороший кусок солёной брынзы. По одобряющему взгляду Сурена Егор понял, что схема его пригодилась и работает. Окончательно это стало понятно после того, как Сурен заявил молодым – с характерным акцентом:

– Учитесь, дети. Математика лучше, чем на рынке торговать!

Венька шла домой в обнимку с корзиной, пританцовывая. Теперь она напоминала очумевшего от счастья маленького щенка, которого выпустили побегать по берегу моря. Свобода для Веньки была не просто залогом счастья – но необходимым условием существования. Собирая в букеты кленовые листья, готовя долму, сидя ночами над рефератами и подшивая занавески, она то и дело расплывалась в блаженной улыбке. Счастье её было, несомненно, заслуженным – правдами или неправдами она сумела вернуть себе право выбирать. Этим она, похоже, очень гордилась.

Михална теперь принципиально Веньку игнорировала – словно в упор не видела восточную красотку. Не спрашивала у неё ни пропуска, ничего. Но и совать Егору банки с огурцами тоже больше не пыталась. «Пусть твоя косая тебя и кормит», – шипела она вслед юному астрофизику. Егор только посмеивался в ответ.

На лекции Венька являлась, держа Егора за руку, что было ему удивительно, но приятно. Дома – в семейной комнатке – его иногда ждал то бешбармак, то фаршированные перцы, то наполовину сделанный курсовой. Венька была свободной и странной, но абсолютно неуправляемой, как большая упрямая кошка. Егор был самым счастливым и одновременно самым несчастным человеком на свете.

Но вот однажды, спустя месяцев восемь после свадьбы, она подошла к нему, села перед ним на корточки и, положив свои узкие ладошки ему на колени, сказала громким низким голосом:

– Ну сними уже очки, а.

– Зачем?

– Целоваться мешают, – хмыкнув, сказала Венька.

Егор растерянно снял очки и положил на стол. Близоруко моргая, он смотрел на свою жену и понимал, что никогда в жизни не чувствовал себя настолько голым. С этого момента их брак перестал быть фиктивным. И, соответственно, после диплома они не развелись, а тут же укатили в Америку, в аспирантуру – Егора взяли в Массачусетс, а умница Венька поступила в Гарвард. Однако Егора всё меньше интересовала астрофизика и всё больше – математические модели и то, как они работают на финансовом рынке. Писать диссертацию Егор не стал, а ещё через пару лет заработал свой первый миллион на Уолл-стрит, купил огромный дом, отказался от общения со старыми друзьями, бывшими однокурсниками и вообще полностью поменял окружение. Венька же ушла с головой в науку, и профессура единогласно прочила ей блестящее будущее. Огромный дом она считала чужим – впрочем, теперь она стала считать чужим и самого Егора. Она заметно погрустнела, но ненадолго – и вскоре ушла от Егора к профессорскому сыну. Парень был существенно младше её, молод, дерзок, мечтал об актёрской карьере и покорял Бродвей – и этим походя покорил Веньку. «Живи со мной», – сказала ему Венька. Возразить ему было нечего.

И лишь ещё через пятнадцать лет при каком-то обширном медицинском обследовании выяснилось, что Венька с детства страдала специфическим расстройством аутистического спектра, которое, понятное дело, никак не диагностировалось в девяностые, тем более в Бишкеке. Она совсем не умела врать, не выдерживала давления, не чувствовала социальных рамок и была патологически прямолинейна. Видимо, тем и объяснялся её успех в науке, что она совсем не тратила силы на шелуху человеческих взаимоотношений. Жила в своём чудесном зеркальном мире, где свобода считается высшей ценностью, а люди говорят только правду и ничего кроме правды.