Лет сорок тому назад в кооперативный дом въезжали новосёлы. Въезжали радостно и нетерпеливо. Для большинства из них это были первые отдельные квартиры в жизни. Ещё задолго до сдачи дома они бродили по стройке, отыскивали свои жилища и мечтательно гладили шершавые бетонные стены. Таскать нехитрый скарб помогали друзья и родственники. Закончив, тут же, среди узлов и коробок, садились отмечать начало долгожданной жизни без соседей, со своей кухней и туалетом.

По соседству оказались две семьи; в каждой росли сыновья, тогда им было лет по пять. Мама одного из них, Клавдия, работала в отделе кадров крупного военного завода, куда пришла когда-то деревенской девушкой. Её муж, рабочий, погиб в аварии на том же заводе.

Родители другого мальчика работали в каком-то химическом институте. На фоне Клавдии они выглядели немного по-студенчески, не очень солидно. Да и квартиру Клавдия обустроила побыстрее и побогаче. Но и химики вскоре обжились: из подручных материалов смастерили мебель для прихожей, книжные полки, и у них тоже стало вполне уютно.

Клавдия с сыном, сдержанные и молчаливые, жили тихо, неторопливо, как говорится, день за днём. Химики – поживее, пособраннее. Они много работали, а после работы старались ещё куда-то успеть.

Сын химиков рос живым и общительным. Получил хорошее образование, поработал за границей и жил отдельно. Говорят, неплохо зарабатывал.

Его мама, Галина, с Клавдией особенно не сближалась, но соседки ладили друг с другом. Хотя как-то между ними пробежала тень после того, как Клавдия, мельком увидев мать Галины, спустя какое-то время осторожно, как бы вскользь, поинтересовалась её национальностью.

Сын Клавдии стал столяром на том же заводе, что и мама. Работа ему, кажется, нравилась: недалеко от дома, приличный заработок и, что существенно, уже с первых дней свободные вечера. К его молчаливости добавилась вескость взрослого, прочно стоящего на ногах мужчины. Как-то соседи увидели его на балконе с миловидной девушкой. Вскоре она переехала из общежития к Клавдии с сыном. Химики не успели оглянуться, как у Клавдии забегали две внучки-погодки. На лестничной площадке появилась коляска, детская обувь, игрушки. Молодой отец хлопотал вокруг своих птенцов. Но года через три родители развелись: вроде бы молодая была неверна. У Клавдии опять стало тихо. Вечерами её сын подолгу курил на лестничной площадке, стоя в майке у открытого окна.

С годами Клавдия с сыном жили всё скромнее и скромнее. То ли у завода, где оба работали, наступили нелёгкие времена, то ли тяготили алименты на двух детей. Клавдия даже продукты покупала не в соседнем, вполне рядовом универсаме, а в каких-то более дешёвых магазинах. Но по-прежнему из их квартиры доносились аппетитные запахи домашней еды, а выглядели и мама, и сын хоть и скромно, но опрятно и достойно. Иногда Клавдия, ещё не старая женщина, одевалась особенно тщательно. В такие дни в лифте после неё долго пахло резкими духами.

Семья же химиков, наоборот, стала жить посвободнее: когда в стране разрешили предпринимательство, Галина и её муж, полные опасений, сумели что-то заработать на своей науке. Да и сын им заботливо помогал. Как-то в его неуёмную голову пришла идея обмена: купить Клавдии с сыном равноценную квартиру (в идеале – точно такую же в соседнем доме) и дать значительную сумму в придачу. А родители смогли бы объединить две квартиры, свою и Клавдии. Все хлопоты и затраты на переезд сын брал на себя.

Родителям затея сулила лишь головную боль, их квартира им и так нравилась, но, признавая разумность идеи и уступая напору сына, они пошли к Клавдии с предложением. Клавдия выслушала их до конца, вопросов не задавала, по обыкновению не смотря на собеседников, а лишь время от времени внимательно взглядывая на них. Химики, не очень понимая причину сдержанности, искренне убеждали Клавдию, что в площади она ничего не теряет, а деньги пригодятся: растут внучки, впереди старость.

Через несколько дней Клавдия отказала: мол, сын сказал, что и так всё нормально и он против любых, даже заманчивых, изменений. Соседи с облегчением вздохнули: отказ избавлял их от лишних хлопот. Отношения, к счастью, не испортились. Но от разговора остался неприятный осадок: казалось, они навязывали солидным людям ненужный товар и теряли при этом лицо. Вообще, встречаясь с молчаливыми, выжидающими собеседниками, химики обычно чувствовали себя не в своей тарелке, – в разговоре приходилось брать инициативу на себя. При этом собеседник сразу оказывался в комфортной позиции оценивающего наблюдателя. Потом, переживая, они каждый раз пытались понять, что крылось за веским молчанием, – осторожная ли мудрость, когда молчание – золото, или это было что-то вроде той былинной молчаливости и достоинства, когда изрекают мало, но глубоко и по делу, или (не хотелось бы так думать) просто пустота, по пословице «промолчи, заумного сойдёшь»?

Как бы то ни было, семьи продолжали дружелюбно соседствовать. Сын Клавдии работал на том же месте. Она же, выйдя на пенсию, стала трудиться в муниципальном Совете ветеранов. Была там, как сама говорила, «уполномоченной». Клавдии нравилось, как казалось соседям, это слово. Ходила на экскурсии и концерты, устраиваемые Советом. С подругами по дому она не особенно делилась этой стороной жизни. Те даже обвиняли её в скрытности.

Во время выборов была агитатором всегда одной, правящей, партии. Делая эту работу, Клавдия оживлялась, видимо, чувствуя себя нужной влиятельным людям. Работала старательно, по поручению начальства опрашивала соседей, пойдут ли они голосовать и за кого.

Химики, тоже уже пенсионеры, много путешествовали, подолгу отсутствуя дома. Клавдия охотно присматривала за их квартирой, вынимала почту и аккуратно оплачивала приходящие счета.

Как-то Клавдию положили в больницу с подозрением на рак. Соседи обеспокоенно заглядывали к её сыну. Тот отвечал неохотно – вежливо пресекая саму возможность беседы: «Нормально. Всё нормально».

Выглядеть он стал неважно, лицо приобрело какой-то нездоровый пунцовый оттенок. Как-то он вёз маму к врачу и внезапно, прямо в дороге, скончался. Потом Клавдия говорила соседям, что сын умер от переживаний за неё. Семья Галины по-соседски дала немного денег на надгробный камень.

Клавдия перенесла несколько операций. После каждой она упорно вставала на ноги – сначала с трудом поднималась с постели, потом, постукивая палочкой, ходила по квартире. Лицо её при этом становилось собранным, волевым и даже чуть суровым. Соседи, занося ей продукты, удивлялись подтянутости хозяйки и чистоте в квартире с давно забытыми серыми «картонными» дверями и протёртым за сорок лет до дыр линолеумом.

Часто, когда Клавдия лежала в больнице, в её квартире появлялись внучки, привлекательные женщины двадцати с небольшим лет. Покуривая, сёстры щебетали на балконе. Им явно нравилось смотреть с высоты на большой ухоженный двор. Жили они где-то в пригороде. Младшая работала официанткой, старшая – продавщицей. Продавщица была ещё не замужем. Официантка уже несколько раз разводилась. С ребёнком и очередным мужем они жили в съёмной квартире. Адрес и телефон никому не давали – скрывались от банка, которому сильно задолжали. Этой-то внучке, как оказалось, Клавдия и завещала квартиру.

Как-то Клавдии стало совсем плохо. Засобиравшись в очередной раз в больницу, она отдала Галине оставшиеся аккуратно подобранные квитанции и ключи и сказала, что больше не сможет присматривать за её квартирой. Перед больницей Клавдия ездила на обследования и потом сдержанно жаловалась, что за наркоз ей пришлось заплатить – официально, в кассу, но и эти деньги для неё были почти неподъёмны. В больницу Клавдию брать не хотели, хотя ей уже было совсем плохо. Пытаясь помочь, соседи позвонили в Совет ветеранов. Там с огорчением узнали о болезни Клавдии и пообещали доложить руководству. Наконец, когда стало невыносимо, Клавдию увезла «скорая помощь» в дежурную больницу на операцию. Галина, беспокоясь, позвонила внучке-продавщице. Та скороговоркой ответила так же, как когда-то её отец: «Всё нормально». В «нормальность» с трудом верилось, но большего от внучки добиться было трудно, поэтому соседи решили навестить больную.

В новом многоэтажном здании больницы они быстро разыскали Клавдию. В коридорах намывали полы, гоняя швабрами лужи воды с отставшими цветными квадратиками линолеума. Клавдия находилась в обычной, трёхчетырёхместной палате. Тут лежали недавно прооперированные четыре женщины и двое мужчин. Один из них, довольно молодой, сидел полуголый между близко сдвинутыми кроватями на чём-то вроде горшка. Сидел не шевелясь, безучастно глядя перед собой. Нормально ходить в туалет больные не могли, для этого у них были специальные устройства, стомы. В обращении со стомами больным, видимо, должен был помогать медперсонал, но они ухитрялись делать это самостоятельно. От вони щипало глаза. Иногда мелькала вымотанная санитарка, беженка с востока Украины.

Операция вроде бы прошла успешно, правда, по словам Клавдии, за наркоз снова пришлось заплатить. А куда денешься, как же без наркоза? Больная обрадовалась принесённой домашней еде. Кормили в клинике отвратительно. Странно это было слышать от вовсе не избалованной Клавдии. Галина хотела оставить еду в холодильнике, но он стоял довольно далеко в коридоре, один на несколько переполненных палат. Кроме того, больные сказали, что там оставлять еду не надо, – воруют. Внучки к бабушке пока не приходили, одна возила к врачу заболевшую кошку, другая тоже была чем-то занята.

В следующий приход Клавдия выглядела непривычно поникшей: её собирались выписывать домой. Оказывается, операция дала лишь временное облегчение. Стома останется при ней до конца. За каким-то важным лекарством придётся ездить за город в онкологический центр. А как ездить, если Клавдия, наверное, не сможет выходить из квартиры? Да и где брать обезболивающие и другие препараты и деньги на всё это?

Соседи вышли из больницы подавленные и озадаченные. Что можно сделать? Пришла мысль – вновь предложить Клавдии тот же обмен. Но уже так, чтобы она могла спокойно дожить в своей квартире. Дожить в достатке, уходе и с обезболивающими. Тем же вечером позвонили сыну. Он сразу сказал: «Конечно, тетя Клавдия должна спокойно жить в своей квартире; не чужая. Кроме того, когда откроется завещание, квартиру у внучки может за долги отнять банк. Мы же оформим сделку так, чтобы квартира не пропала».

На следующий же день соседи предложили Клавдии этот вариант. Им показалось, что на этот раз на лице Клавдии промелькнул какой-то благодарный интерес, но вскоре она позвонила и, поблагодарив, отказала. А ещё через день соседи привезли её домой. В больнице сказали, что доживать придётся либо дома, либо в хосписе, госпитале для неизлечимо больных. Говорят, есть такой.

Р. S. Прошло несколько лет. Клавдия жива. Иногда, в хорошую погоду, она даже спускается посидеть на лавочке около подъезда. Одета по-прежнему аккуратно, старается сидеть прямо, опираясь на палочку. Но чаще «гуляет» на балконе. Из её квартиры больше не доносятся аппетитные запахи: готовить сил нет. Ест то, что приносит из магазина социальный работник. Примерно раз в месяц Клавдия ездит на процедуры. Ездит на социальном такси, оплачивая около 10 % тарифа, но даже эти деньги для неё существенны.

Внучки у неё практически не бывают. Старшая как-то позвонила и попросила зарегистрировать в квартире нового приятеля. Бабушка отказала. Внучка после этого совсем пропала. Галина заскакивает часто, – спросить о здоровье, занести что-нибудь вкусненькое, домашнее. Заглядывает и муж Галины. Клавдия с ним вежливо здоровается, но глазами ищет Галину. Не найдя, вежливо «закругляет» разговор.

Как-то муж Галины столкнулся в дверях с Клавдией. Ему показалось, что встреча произошла не случайно; похоже, Клавдия поджидала, когда он выйдет.

Перед ним стояла совсем другая Клавдия, без защитных доспехов, открыто смотревшая ему в лицо. И только теперь, впервые, он увидел на сильно похудевшем лице её глаза, выразительные, серо-синие, уже «нездешние».

После обычных приветствий она непривычно мягко, будто боясь обидеть, спросила: «Хочу поставить свечку за здравие Галины. Но она ведь другой веры? Как вы думаете, можно?»

2016