Нельзя сказать, что Иван Дубинкин был каким-то особенно пьющим мужиком. В посёлке Советск пили все часто и помногу от отсутствия работы и безысходности. Мужчины и женщины, старики и подростки. А чего делать-то? Источник цивилизованного заработка закончился много лет назад. Единственное предприятие посёлка – войлочно-валяльный комбинат – сорок лет выпускал валенки. Старость не радость. Иные времена, иная обувь. На новом рынке, заваленном китайским ширпотребом, валенкам места не нашлось. Конкуренция. Возрождающийся российский капитализм не оставил никаких шансов ни устаревшему оборудованию, ни малоквалифицированным управленцам, ни пьяным к вечеру работникам.

Население посёлка Советск по старым российским традициям не очень-то горевало над остановившимся производством. Комбинат-то был государственный, а отношение к государственному добру сидело у мужиков в печёнках с лохматых времен. Как только комбинат покинула охрана, на его территорию рвануло дрожащее от восторга население, и началось…

За годы новой России от комбината осталась только одна труба. Заводские цеха из красного кирпича, а также высоченный забор трудолюбивые жители посёлка разобрали. Работа шла трудно. Кладка старой постройки была прочна, и кирпичи никак не хотели поддаваться. Однако вода камень точит. На месте валяльно-войлочного комбината образовался пустырь с остатками фундамента и с трубой комбинатской котельной.

То ли из-за страха высоты, то ли из-за страха обрушения, то ли из-за отсутствия железной лестницы, но трубу оставили нетронутой. Она гордо возвышалась над Советском, красная в лучах заходящего солнца посреди поселковой природы.

Ивану Дубинкину повезло. Его взяли в бригаду копателей металлолома. Глубоко в земле на территории валяльно-войлочного комбината ещё оставались силовые кабели. С утра до вечера десяток мужиков уныло выкапывал кабельные каналы, рубил на метровые куски силовые кабели, затем обжигал их на костре и грузил в грузовую «Газель».

Вечером приходил начальник раскопок, здоровый парень по кличке Дюпель, и рассчитывался с мужиками. Такса была привычной. Сто рублей каждому копателю и литр водки на бригаду из пяти человек.

Мужчина Иван Дубинкин был сознательный. Дома трое детей и злющая жена Нинка. Так что водка для себя, сто рублей для семьи. После работы, пряча в трусы сторублёвку, Иван Дубинкин садился тут же на заводском пустыре, между выкопанных траншей, на полынь-траве, откупоривал бутылку, и бригада принималась пить.

Из закуски – одна мануфактура. Рукав рабочей спецовки да дешёвая сигарета.

– Хошь не хошь, а пьяный придёшь, – приговаривал Иван Дубинкин, опрокидывая прозрачную жидкость из пластикового одноразового стаканчика в горло.

По сегодняшним меркам, он был из зажиточных. За это его в бригаде уважали. Ещё бы: у Ивана Дубинкина свой дом, огород на двадцать пять соток под картошку и в сарае пара кабанчиков.

Остальные работяги жили в пятиэтажках и такой роскоши не знали. После третьего стакана кто-то из мужиков обязательно проклинал по этому поводу советскую власть, посёлок с соответствующим названием и тех, кто придумал строить на селе пятиэтажные панельные дома.

В посёлке Советск наступила поздняя осень. Опустели поля и окружающий посёлок лес. Берёзы и липы, скинув красно-жёлтые тулупы, сиротливо прикрывали свои тела голыми ветками с редкими листочками.

Свинцовая туча обложила поселок Советск со всех сторон, выдавливая из своих пузатых боков первые редкие снежинки. К утру в избе чувствовалась приближающаяся зима.

Иван Дубинкин открыл глаза и уставился в потолок. Первое, что он подумал: «Жив ли я? Если жив, то почему так болит голова? Если умер, то неужели на том свете похмелье такая же противная штука, как и на этом?» Острая головная боль пронзила всё тело и вырвалась из груди сиплым выдохом.

– Ой, как башка трещит. Нинка, налей сто грамм опохмелиться.

Зря он это выдохнул.

Нинка, крупная женщина с рыжими волосами и родинкой возле левого уха, подбежала к кровати, упёрла крутые кулаки в не менее крутые бока и громким голосом заговорила:

– Пьянь проклятая. Зачем нажрался, как свинья?! Ведь просила же тебя, выродка, давай сначала зарежем кабанчика и доведём его до ума. Так нет же! Сволочь. Напился, скотина. Кабанчик в огороде висит. Соседка, того гляди, полтуши отрежет, на нас, дураков, глядя.

Кабанчик и вправду бесхозно провисел всю ночь, неразделанный.

Она подняла руки кверху и почти завыла.

– За какие грехи Бог дал мне такое наказание? Вставай, алкаш! Не дам опохмелиться ни под каким соусом.

Иван Дубинкин перевёл глаза на родную жену и опять совершил глупость. Он сказал то, что подумал ещё вчера, перед тем как выпить последний стакан с разбавленным спиртом.

– Ничего кабану не станет. Соседка мусульманка, татарка, и, значит, ей свинина по вере не нужна. А до утра кабану ничего не сделается. Морозы на дворе. Позову Петруху и доделаем. Паяльная лампа есть, а бензину у Петрухи целая канистра в сарае. Сам видел. Лучше налей сто грамм. Вчера оставалось. Страх как болею. Имей сострадание к мужику.

– Я те дам – мусульманка! – Нинка подскочила в один прыжок к кровати и заложила из крепких пальцев огромную фигу. Скривив гримасу и вытаращив глаза для устрашения, она ещё громче завизжала на всю хату и соседние дворы посёлка: – Вот тебе, а не спирт. Кукиш тебе вместо спирта.

Она остервенело повертела кулаком со сжатыми в фигу пальчиками перед самым носом Ивана Дубинкина и добавила:

– Алкаш проклятый, образина ты немытая. Угробил мою жизнь. Я ведь тебе девочкой досталась. Мудаку колхозному. Фиг тебе, а не спирт. Не дам. Всю ночь кабана охраняла, не спала. Убить тебя мало.

Нинка выпрямилась. Не разжимая кулаки, подняла руку вверх и торжественно вынесла фигу из комнаты, повторяя, как заклинание:

– Фигу тебе, а не спирт. Фигу тебе, алкаш.

– Да-а, – подумал Иван Дубинкин, – тяжко с такой женщиной проживать. Никакого в ней понимания нет. А опохмелиться надо, это факт.

Он осторожно сел на кровати. Осмотрел себя и остался доволен. Одеваться было не надо. Как был вечером в штанах и свитере, так и уснул на кровати. Разве что сапоги кирзовые, видимо, старуха сняла. Охая и причитая над тяжёлой судьбой мужчины на этом свете, Иван Дубинкин прошлёпал по холодному деревянному полу в сени и, найдя там грязные сапоги, сунул в них босые ноги. Стельки обдали ледяным холодом, но это принесло облегчение. Голова как-то сразу перестала гудеть. Словно рой пчёл из неё вылетел. Потоптавшись в сенях, согревая босые ноги, он, наконец, вышел из сеней во двор дома и глубоко вдохнул.

Утро в поселке Советск выдалось пасмурным и холодным. Лужи, затянутые льдом, тускло белели чайными блюдцами. По двору гуляли ненасытные куры и клевали разбросанные по жухлой траве грязноватого вида зёрна. Иван Дубинкин, поддерживая туловище руками, просеменил к бане проверить, не случилось ли чего с кабанчиком. Нет. Кабанчик висел на железном пруте, который Иван сам лично принес с комбината. Не пропил, не сдал в металлолом, а принёс в дом, в хозяйство, прочный толстый прут. Трёх поросят сможет выдержать и его в придачу, ежели подвесить. Кабанчик покачивался от пронизывающего холодного ветра, и его желтоватая шкура приятно смотрелась на фоне облезлых берёз и осин. Иван Дубинкин вспомнил, что ему холодно. Потирая руки, быстрым шагом пошёл обратно в дом.

На пороге его встретила Нинка.

– Видел, образина? Я всю ночь, как часовой, возле кабана ходила.

Она хотела припомнить мужу его прежние выходки, но Иван Дубинкин был не дурак. Зачем слушать о себе то, что он слышал тысячу раз? Он бухнулся на колени перед Нинкой и, умоляюще заглядывая в глаза, заговорил:

– Нинусь! Вчера точно спиртяга осталась. Не могли мы вдвоём с Петрухой литруху… Ну не могли, ни в жисть не поверю. Осталось ведь. Плесни в стакан сто грамм. Внутри горит всё. Того гляди умру.

Нинуся оскалилась. Недовольная тем, что муж перебил её, выдавила сквозь зубы:

– Ни-за-что! Ни-ког-да! Не по-лу-чишь. Хоть сдохни.

– Нинка! – по-прежнему стоя на коленях, крикнул Иван Дубинкин, пытаясь изобразить дикую злобу на помятом с похмелья лице. – Нинка! Последний раз тебя прошу. Мужчина перед тобой на коленях стоит, а ты поганого пойла пожалела. Если не дашь, то пойду и… повешусь.

Нинка подпрыгнула. От возмущения она покраснела до корней волос, как солёный помидор в трёхлитровой банке, и, обращаясь ко всему белому свету, соседям, посёлку и области, закричала так, что у Ивана внутри что-то щёлкнуло:

– Ну ва-ще! Ах ты долбень алкогольная! Посмотри на него! Люди добрые! Он, видите ли, повесится! Да вешайся! На одного алкаша в посёлке меньше будет. Чем такого мужа иметь, лучше вдовой свой бабий век коротать.

Она плюнула рядом с коленом Ивана Дубинкина и вошла в сени, громко хлопнув дверью. Иван Дубинкин остолбенел. Его не обидел крик и слова жены Нинки. Это он слышал каждый день, потому что трезвым в последний раз приходил домой два месяца назад, когда в посёлке проводили противоалкогольный рейд, и все точки, продававшие алкоголь, закрылись заранее. Его обидел плевок жены. Такого самолюбие Ивана Дубинкина выдержать не смогло.

– Ах, так! – подумал он. – Ну, Нинуся, я тебе сейчас устрою.

Иван Дубинкин встал с колен, отряхнулся и пошёл к бане. Там, на крыше, лежала у него толстенная верёвка. Целый моток. Разбирая заводскую стену, мужики тянули верхушку верёвкой, а когда, обмывая разрушение стены, напились, бросили ее. Иван пил со всеми, но верёвка ему понравилась, и он на автопилоте незаметно отнёс её к себе во двор и спрятал на чердаке баньки.

Приставив лестницу, он залез на баню, нашел верёвку, слез обратно и принялся за работу. От ненависти, от нанесённой женой Нинкой обиды душа его клокотала. Он решил отомстить ей жесточайшим образом, инсценировав самоубийство через повешение.

Он накинул на железный прут верёвку, приладил её рядом с кабанчиком, подставил под ноги ящик из-под бутылок, продел верёвку под мышками, вывел её из свитера на горло (чуть захлестнув его), а конец завязал на спине. Получилась отличная люлька. Для мягкости Иван Дубинкин подложил внутрь тряпки, надел старую телогрейку, что валялась в предбаннике, и приготовился совершить акт «самоубийства».

Повертев головой вокруг, он увидел, как во дворе соседского дома мелькнул платок старухи соседки, татарки Гульнары, громко закричал:

– Прощайте, люди добрые! Не поминайте лихом! – оттолкнул ящик и тихо закачался рядом с тушей кабанчика.

Толстые верёвки вонзились в тело под мышками. Иван Дубинкин прижал руки к телу и подумал, что на полчаса его хватит, а больше и не надо. Тетя Гульнара услышала крик Ивана и, сощурив подслеповатые глаза, от неудержимого любопытства быстро просеменила к краю огорода и, едва различив раскачивающееся тело Ивана Дубинкина, громко вскрикнула и со всех ног бросилась через калитку к его жене Нине.

Буквально через несколько секунд разнёсся крик, и жена Нинка выскочила во двор. С белым, как простыня, лицом она уставилась на труп мужа и зарыдала в голос:

– Ой, да что это такое ты наделал, да! Ой, да зачем повесился! Да! Ох, ты горе моё! Да! И что ж я теперь делать-то буду, да-а! На какие деньги хоронить-то, да-а!

Старуха дёрнула её за руку.

– Ну, хватит причитать. Я покойников боюсь. Давай снимем его с петли, да беги к участковому. Пусть протокол составит, что ли. А не то замучает тебя после. Пацан молодой очень. Совсем мальчишка этот участковый.

– Да не могу я снять его, – вдруг, успокоившись, почему-то шепотом ответила Нинка. – Сама покойников до смерти боюсь. Уж лучше бы дала ему опохмелиться. Вот ирод. Вот сволочь. И умереть не может по-человечески. Убила бы!

– Беги, беги скорее к участковому, – торопливо, с испугом поглядывая то на тушу кабанчика, то на тело Ивана, крикнула тётя Гульнара. – Если мы с тобой снять его не можем, милицию надо. Срочно милицию. Беги, не раздумывай.

Жена Нинка думала всего одну секунду. Она вообще думать не любит – оценил её решительность Иван Дубинкин, хотя для себя отметил, что бабы – дуры. Теоретически его ещё можно было спасти. Для этого они вдвоём должны были снять его с петли и сделать искусственное дыхание и массаж грудной клетки и сердца. С бабы спроса нет. Как с курицы: кудахчет и всё без толку. Считай, мужа бы потеряла из-за своей дурости.

Женщины бегом рванули с огорода, жена Нинка к участковому, а тётка Гульнара к себе домой.

«Странно», – подумал Иван, но реагировать на это не стал. Только чуть поёрзал в верёвках, покрутил шеей, а то совсем затекла.

Участковый жил недалеко. Через улицу. Метров пятьсот. «Значит, скоро подойдут», – подумал Дубинкин. Время отдохнуть у него было. Хотя и не очень много. Он собрался было ещё повертеться для удобства, прилаживая на груди толстую верёвку, но вовремя остановился и закрыл глаза, оставив тонкую щёлку в своих и без того оплывших от похмелья глазах.

Соседка тётка Гульнара бежала к нему, держа в одной руке нож, а в другой – чёрную сумку.

– Наконец-то врубилась, – подумал Иван Дубинкин. – Жаль, конечно: верёвку срежет, придётся больно падать. Не дай бог увидит, что живой. Получится из задумки ерунда. Хотел проучить жену, а в обморок свалится соседка. Главное – упасть и не крикнуть.

Тётка Гульнара подбежала к телам, но повела себя очень странно. Иван с удивлением отметил, что старуха не стала срезать верёвку с петлёй. Наоборот, она покрутила головой, словно боясь, что кто-то её увидит, повернулась к трупу спиной, а лицом к непрокопчённому кабанчику. Поставила на землю сумку, открыла её. Двумя руками взялась за ручку большого ножа и начала примерять, как бы ловчее отхватить от туши большой кусок мяса. Покачиваясь на толстой верёвке, Иван Дубинкин от возмущения чуть не выпрыгнул из грязной телогрейки.

«Вот ты что задумала, – неслось в его воспалённом мозгу, – вот ты почему Нинку спровадила к участковому. Мясца свиного захотелось. Думает, в суете не вспомнят. Думает, все мысли о трупе будут. Не до кабанчика».

Злоба захлестнула Ивана. Он никогда не любил соседку и не ошибся в своей ненависти к ней.

«Ах, ты старая карга. Шурале[4] практически, – начал заводиться Иван, – а ещё в Аллаха веришь. „Мне аллах свинину есть запрещает, это грязное животное“, – передразнил её. Нет чтобы меня спасать, своего соседа, – она за мясом пришла!»

Идея созрела в одно мгновенье. Иван открыл сначала глаза, а затем и рот. Изо рта вместе с перегаром вылез и отчётливый шёпот «с того света»:

– Тётка Гульнара, я тебе свинину есть запрещал, а ты что делаешь?

Тётка Гульнара застыла с ножом в руке. Медленно повернув голову на голос и смертельно побледнев, она увидела говорящий повешенный труп. Труп оскалил зубы и вытаращил глаза. Старуха, поражённая увиденным, громко заорала: «А-а-а!!!» и рухнула без памяти. Нож выпал из рук на землю возле самого ящика, на котором совсем недавно вешался Иван.

– Вот так-то лучше будет, – сказал Иван и тут же закрыл глаза и рот.

К нему со всех ног бежали новый участковый инспектор и чуть поодаль раскрасневшаяся Нинка. Перед трупом молодой лейтенант чуть притормозил, и Нинка едва не сбила его с ног. Иван еле сдержал улыбку. Андрей, участковый с бойким румянцем в обе щеки, наскоро одетый в новенькую милицейскую форму без галстука и фуражки, увидев раскачивающийся труп, медленно побледнел. Вдвоём с женой Нинкой они с удивлением начали разглядывать соседку, лежащую на земле с широко раскинутыми руками, огромный нож и чёрную сумку. Первым заговорил участковый Андрюха.

– Нина Михайловна, – почему-то зашептал он, – не понял. Что здесь случилось? Труп, понятно, а это что?

Его худой палец уткнулся в тётку Гульнару. Нинка пожала плечами и также шёпотом ответила участковому в ухо:

– Да чёрт с ней, со старухой. Ты мне мужа сними с петли. Может, ещё жив он, а?

– Нашла о чём думать. «Жив ещё», – передразнил он её. – Какой там жив. Вы что, не могли срезать верёвку сразу? А теперь столько времени прошло. Холодный, наверно.

– Виновата. Мы с тётей Гулей и не сообразили. Она трупа боится, и я тоже. Что ж, каждый день, что ли, висельников с петли снимаем? Оттого и страшно. Умер человек. Смотри, синий весь.

Участковый Андрюха громко сглотнул слюну.

– Первый раз это у меня. Я страсть как, тётя Нина, покойникам в лицо боюсь смотреть. Не знаю отчего.

– Давай, ты же милиция. Мужик ты или нет? Бери нож. Я тебе сейчас ящик под ноги поставлю, ты и режь. Пока будешь резать, я за ноги покойника подержу. Он ведь у меня лёгкий, Ваня-то. Справлюсь, а ты режь.

Участковый Андрюха собрал всю волю в кулак. Вспомнил, что в посёлке он является официальным лицом государственной власти, и решительно взял нож. Жена подставила ящик ему под ноги, а сама приготовилась схватиться за ноги покойного. Милиционер закрыл глаза, присел на ящик и начал медленно подниматься вдоль тела. Не открывая глаз, он одной рукой держал нож, а другой, ощупывая труп, схватил его за плечо. Иван от такого обращения с собой чуть не помер со смеху. Молодой парень, не глядя на его лицо, хотел было взяться за верёвку и обрезать её, как почувствовал тёплое неровное дыхание покойника. Почувствовал и удивился. Чуткий молодой нос уловил привычный запах перегара, истлевшей телогрейки и дешёвого табака. Неестественное дыхание мертвеца удивило его настолько, что он замер, боясь открыть глаза.

Тем временем мертвец, не желая, чтобы его ноги схватила жена, согнул их, обнял ими тело участкового и сказал:

– Режь верёвку, Андрюха! Достал уже.

Участковый Андрюха открыл глаза. Перед ним улыбалась бледная рожа покойника Ивана Дубинкина и говорила человеческим голосом. Участковый закрыл глаза, уронил нож и упал в обморок. Он успел крикнуть только: «А-а-а!!» Жена Нинка не слышала его крик. Она потеряла сознание чуть раньше, когда ноги её покойного мужа обняли худую талию участкового. Нинка растерянно улыбнулась, не веря в происходящее, и рухнула на землю, как подкошенная.

P.S. В посёлке Советск долго смеялись над случившимся. Любая пьянка теперь начиналась и заканчивалась рассказом об этой истории. Участковый Андрюха из милиции уволился. Поехал в город учиться на инженера. Говорит, очень перспективная профессия. Гульнара от стыда совсем перестала выходить из дома. Жена Нинка сначала хотела разойтись со своим мужем Иваном Дубинкиным, даже собрала документы, но тут Ивана посадили за какую-то мелочь на один год колонии общего режима, и она его пожалела. Освободился он условно-досрочно через девять месяцев. Говорят, не пьёт. Всё по дому работает.