Сидели без денег.

Лето 92-го года в Москве было прохладным, с частыми длинными дождями.

Люди пребывали в унынии.

Я состоял в банде.

Банда занималась выбиванием долгов, афёрами, сбытом краденого.

Я числился младшим, на подхвате. Обеспечивал транспорт и физическое прикрытие. Обслуживал принадлежащий банде, общаковый, огромный автомобиль «опель-рекорд», темно-синий, тачку бизнес-класса, с серьёзным мотором в 2,4 литра, с мягчайшими креслами, с кондиционером, с большим багажником и со стёклами, тонированными в невыносимо приятный бутылочный цвет; я выезжал на этом невероятном автомобиле, куда надо было, забирал и отвозил, что надо и куда надо.

Банда доверила мне автомобиль с общего согласия: я разбирался в технике, умел сам крутить гайки, я привёл машину в идеальное состояние.

Иногда требовались мои навыки бойца. Нужно было зайти куда-то – обычно в квартиру или в комнату студенческого общежития – и там побить кого-то, одного или нескольких.

Обычно заказчик заранее оговаривал силу ударов. Отдельно обсуждалось, ломать ли нос, или рёбра, или пальцы.

Заказчики попадались иногда жестокие, на грани маниакального психоза: один, владелец ларька близ метро «Тёплый стан», заказал поджог магазина своего конкурента и последующее избиение, – и отдельно попросил «выщипать усы». И ещё пальцами показал, как бы он сам это сделал, и лицо его при этом исказилось, и глаз блеснул. Заказчик тоже носил усы. Возможно, он завидовал усам конкурента, более пышным.

Тот заказ наша банда не взяла, он показался нам стрёмным.

В банде было нас трое: главарь Юра Кладов, 23 года, его помощник и консильери Толя «Шип», 28 лет, и я, 23 года.

Трое – оптимальное число для любого человеческого сообщества. А возраст не имеет значения: на троих мы шесть лет отслужили в армии и на флоте и столько же отучились в лучшем университете планеты.

Нельзя сказать, чтоб мне нравилась моя жизнь автомеханика и мордоворота, но муки совести я подавлял усилием воли. Общество и закон презирал, государство ненавидел. Государство, некогда колоссальное, возлюбленное и прекрасное, на моих глазах провело несколько радикальных реформ, потеряло треть своих территорий и обратило граждан в нищебродов, а меж тем в университете мне внушали, что государство обязано беречь своих граждан и действовать ради их блага и процветания. Реформы я воспринимал как грандиозную мошенническую операцию. Руководителей государства считал за банду. Эта банда, там, наверху, отличалась от моей только масштабами деятельности. Тысячи банд и криминальных группировок возникли по всей стране не просто так, а в ответ на манипуляции верховной банды. Ни одна из низовых мелких банд, включая нашу, не действовала столь кроваво, цинично и тухло, как действовала верховная, – мы, трое бывших студентов, а ныне коротко стриженных ковбоев-аферманов, хотя бы не прикрывались лицемерными лозунгами и посулами.

При необходимости мы могли в любой момент собрать вокруг себя ещё человек семь или десять физически сильных и разумных молодых мужчин, заинтересованных в работе с нами.

Но работы было мало, все сидели без денег.

У Берроуза в романе «Джанки» есть хорошее место, он пишет: обыватель думает, что, если ты занялся преступным бизнесом, ты немедленно становишься богатым; на самом деле это не так.

Ночами я бездельно ездил по району на общаковом синем «рекорде», слушал музыку; голова звенела от отчаяния.

В машине было лучше, комфортнее, чем дома.

Мы с женой снимали хату в Чертаново, на последнем этаже пятиэтажной хрущёвки, скверную тесную тёмную квартиру, заставленную шкафами, закрытыми на ключ, – из щелей этих шкафов доносился стариковский запах, но это бы ладно. Проблема заключалась в собаке: жена очень любила собак, когда-то в отрочестве имела собаку, колли. Впоследствии собака подохла от чумки, а новое животное, взамен умершего, родители заводить не разрешили, и жена поклялась, что у неё будет новая собака, как только появится такая возможность.

И вот возможность появилась – заодно с мужем, отдельным жильем и полной независимостью.

Быть независимым важно, особенно когда тебе 23 года.

Жена купила щенка, нас стало трое.

Против собак, кошек, а также лошадей и крокодилов я ничего не имею и считаю животных полноправными, наравне с людьми, хозяевами планеты, но на шерсть у меня аллергия, с раннего детства, жестокая. Чешутся глаза и нос. При попадании малейшего волоска в лёгкие начинается приступ удушья.

Но надо понимать, кто таков был в 1992 году современный молодой городской парень, член криминальной группировки, способный отжаться от пола 120 раз. Он король мира, он великодушен, ради любимых людей он готов на любые неудобства.

Жена возилась с маленькой псиной днями напролёт. Щенок жрал, писал и какал, излучал дружелюбие, на какое способны только собаки, и вообще чувствовал себя отлично. Я чувствовал себя не столь замечательно, глотал таблетки и худел.

Моё детство прошло в деревне, бабка была потомственной крестьянкой, держала полный зверинец, в разные времена – и корову, и овец, и козу, и кроликов. Почему-то никогда не держала свиней – причины не знаю. Куры – всегда и в большом количестве, куры были фоном, частью пейзажа, они сопровождали меня все мои детские годы, – чтоб не путать с соседскими, бабка их метила масляной краской. Очевидно, договаривалась с соседями: ваших метим синим, моих метим красным. Но я при тех договорённостях не присутствовал. Чёрный пёс по кличке Кузя фигурировал в качестве охранника, сидел на привязи, в вечной обиде и тоске по свободе, брехал, тяжко звенел цепью, словно узник замка Иф, а в моменты отчаяния опрокидывал миску с водой и грыз углы будки. Сбоку от собаки обитала кошка, имени её я не помню, имена всегда давались простые, типа «мурка» или «милка», – зато хорошо помню, что кошка эта не заходила в дом, и даже на летнюю веранду не рисковала, а если заходила – бабка немедленно изгоняла её небрежным пинком ноги. И никогда – никогда – не кормила. Кошка добывала себе еду сама. Пойманных мышей, а также и кротов кошка для начала придушивала, затем приносила на крыльцо и кидала на ступени, демонстрируя хозяйке, что работа ведётся. Затем забирала и пожирала.

В этой крестьянской системе животные и птицы действовали исключительно как слуги человека, к ним не было никакого снисхождения. Куры должны были нестись, петух должен был топтать кур, цепной пёс должен был опасно облаивать каждого чужака, приблизившегося к забору, кошка должна была убивать грызунов. Никакого особого внимания к животным.

Теперь в моей квартире появился щенок, умеющий только ходить из угла в угол и пыхтеть. Практического смысла от его существования я не видел, относился как к живой игрушке для любимой женщины. Возможно, я бы полюбил этого щенка, спустя месяц после появления он превратился в милого пёсика, сообразительного, упругого на ощупь, – но шерсть его летала повсюду, я задыхался круглосуточно и стискивал зубы.

К середине июля всё стало хуже, собака выросла, шерсти стало больше, а денег меньше, комфортабельный «рекорд» сломался, и весь общак банды, в размере 245 долларов, ушёл на ремонт.

Ощущение, что я залезаю в жопу, не покидало меня ни на минуту.

А если ты попал в жопу – у тебя нет маневра, нельзя уйти вбок или вверх, из жопы есть только один путь: обратно.

С матерью и отцом виделся редко, заезжал раз в два, в три месяца – и долго не сидел. Родители держались бодрячком, но я видел: подавлены и дезориентированы. Оба работали школьными учителями, денег едва хватало на хлеб, а вообще что они ели – я не понимал. Ещё умудрялись помогать семидесятилетней бабке. Иногда, если в карманах заводились лишние пятьдесят рублей, я привозил отцу две банки импортного пива. Отца жалел больше, чем мать. Отца сгибало – и согнуло. Мать тоже сгибало – но мать не согнулась. Отец – ещё совсем крепкий, сорок семь лет, – негромко, но длинно ругал реформы, пыхал смрадными болгарскими сигаретами и пристрастился слушать шансон, каких-то пошлых, с Брайтон-бич завезённых Асмолова и Шуфутинского, но я молчал и даже про себя радовался – человек имел магнитофон хотя бы, и кабацкое музло его поддерживало. Отец был на свой лад продвинутый меломан-однолюб, магнитофон у него был всегда, и я вырос на песнях Высоцкого, навсегда въевшихся в подкорку. Отец всегда преподавал физику, науку гениев, так мне и не давшуюся, но однажды перешёл в трудовое обучение, как футболисты высшей лиги, отяжелев, переходят в низший дивизион, чтоб там без особого напряга заколачивать по двадцать мячей за сезон. В попытке хоть что-то заработать отец, как говорят педагоги, «набрал часов», то есть вёл по десять – двенадцать уроков в день, школа работала в две смены, вдобавок оформился на половину ставки завхозом, то есть после двенадцати уроков в грохочущей мастерской обходил все три школьных этажа, вкручивая новые лампочки взамен перегоревших и вставляя новые стёкла взамен разбитых.

Битьё стёкол в школе считалось общепринятой забавой, стёкла били каждый вечер, а на следующий день отец их вставлял, получая от стоимости каждого вставленного стекла 10 процентов, за вычетом подоходного налога, а рассечённые до мяса ладони и пальцы лечил самостоятельно; руки его, и без того привыкшие к грубому труду, обратились в коричневые, йодом перемазанные пакши.

Тёщу и тестя видел ещё реже. Они не скрывали благодарности. Я женился на их восемнадцатилетней дочери и вывез её из двухкомнатной квартиры на Большой Полянке, высвободил жилплощадь и избавил от множества хлопот. Тёща полагала, что мне следует заняться политикой и со временем стать президентом страны. Тесть вламывал на заводе «Станконормаль», в токарном цеху, и однажды мы с ним даже сделали бизнес. Тесть вынес с завода тридцать прорезиненных приводных ремней, эти ремни идеально подходили для автомобильных моторов в диапазоне от «жигулей» до «форда», и я, сбыв всю партию с большой выгодой, отслюнявил тестю приличный гонорар. Тесть обрадовался и предложил поставить дело на поток, выносить товар хоть каждый день, но я отказался: жадность фраера губит, один раз прокатило – второй раз может не прокатить, поймают – посадят. Не поймают, шептал тесть, никого не ловят, все знают, что завод закрывается, разворовывают и по мелочи, и по-крупному! Ну и пусть разворовывают, возражал я, мы с тобой по жизни не воры, не крадуны, я спортсмен, ты пролетарий-работяга, зачем нам заниматься не своим делом? Переубедил. Тесть был временно непьющий, так называемый сукой алкоголик, то есть выпить всё время хотел, но воздерживался силой воли и влиянием супруги. Я с ними дружить не спешил, дежурно уважал, – но, может, и не дежурно. Жена сказала однажды о своих родителях: «Они не способны на большие поступки, но и на подлость не способны». Впоследствии я выстроил отношения с ними, исходя из этой простой рекомендации.

Так или иначе старшее поколение никак на меня не влияло.

Никто не влиял, ничто не влияло, я жил сам по себе, прокладывая курс вслепую – то место, куда я заплыл, не было отмечено на мировых картах.

И в той семье, и в этой за меня сильно тревожились, и когда я приезжал на синем «рекорде» – смотрели с испугом. Откуда у юного парнишки такая машина, откуда такая уверенность во взгляде?

– Тебя посадят, – говорил отец.

– А его не посадят? – спрашивала тёща у жены.

В ответ беззаботная усмешка: конечно, нет, типун вам на язык.

Я не прекращал тренировки. Дважды в неделю ходил в спортивный зал, ворочал какие-то штанги, яростно мутузил мешок, а потом делал ката, формальные упражнения, я знал их множество, включая сложные, мастерские; когда я делал свой любимый комплекс, дыхательно-силовой, под названием санчин-ката, многие посетители спортзала, главным образом такие же, как я, молодые-деловые, собирались вокруг и смотрели. Это грело мое самолюбие. Я знал, что выгляжу крутым до невозможности.

После тренировки, приняв душ и натянув спортивный костюм «Адидас» о трёх полосках, я выходил с сумкой через плечо из зала, садился в невероятный «рекорд» и уезжал важный, хмурый, с рычанием мотора: Парень, Который Умеет Жить.

Секрет спортивного зала в том, что ты должен приходить с огромной сумкой. Чем больше твоя сумка – тем ты серьёзней. В сумке должны лежать всевозможные приспособы для тренировочного боя, перчатки, швонги, шлемы, скакалки, несколько мотков бинтовухи и ещё множество всяких штуковин, помогающих бойцу обрести мощь.

В том зале я имел самую сложную, невероятно серьёзную штуковину: на голову цепляешь повязку, а к повязке пришит тонкий резиновый шнур длиной в метр, к шнуру приделан теннисный мяч: ты бьёшь по мячу, мяч отлетает, а затем, привязанный резиновым шнуром, возвращается прямо тебе в лицо, и ты должен ударом кулака послать его дальше; внешне это выглядит как аттракцион, внутренне развивает реакцию и координацию.

Никто из тех парней, с интересом глазевших на меня, продвинутого каратэку, не знал, что на самом деле я задыхался и мучился унынием. Собачья шерсть убивала меня. Полминуты боя – потом я отваливал, хрипя от удушья.

Товарищи мои, Юра Кладов и Толя «Шип», заметили перемены в моём поведении, осведомились, почему я похудел и стал раздражительным. Я отмалчивался.

Я мог бы сказать: потому что мне есть нечего и за квартиру платить нечем.

Я мог бы сказать: потому что я просыпаюсь от удушья по три раза за ночь.

Или я мог бы сказать: потому что я уважаю свою жену и о ней забочусь, а у вас жён нет, вы сами по себе, флибустьеры-одиночки, а я солидный, заякоренный.

Между тем щенок вырос, шерсти стало больше, таблетки не помогали.

Я не пил и не курил, по два часа в день делал дыхательные упражнения, но без пользы.

Одновременно кончились и деньги: дела банды зашли в тупик. Интересных дел никто не предлагал. 92-й год был странным, мутным, непонятным. Появились бизнесмены, появились долларовые миллионеры даже, появились те, кто ввозил в страну штаны, алкоголь, компьютеры, – о них ходили самые дикие слухи, их было мало, они держались в тени, и чем богаче и удачливей был человек, тем глубже в тень он уходил.

Появились коммерческие банки, но зачем они нужны и что с ними делать – никто не знал. Самые умные собирались взять в банке кредит, купить партию китайских курток, так называемых пуховиков, и поднять на этом 800 процентов прибыли.

Поджог коммерческих палаток перестал быть доходным бизнесом, понемногу история раскрывала перед нами, разозлёнными, голодными и отчаявшимися, некие пока смутные, пока дурно пахнущие, но перспективы.

В конце июля мне исполнилось 23 года, – я не отмечал день рождения, не пригласил друзей, не накрыл стола: на это не было денег, ни рубля. Жизнь походила на засохшую корку от пиццы – её никогда не едят, выбрасывают.

Юра, как лидер нашей банды, начинающий годфазер, жил комфортабельно, в Ясенево, чисто и просторно, с окнами в зелёное море Битцевского парка, курил «Житан», пил хванчкару, обычно не один, а с подругой, однако, если банда собиралась в полном составе, перетереть за расклады, подруга уходила погулять.

За расклады перетирали два раза в неделю, обычно по вторникам и пятницам, часто приглашали людей со стороны. В начале августа пригласили крупного парня в хорошей кожаной куртке, светловолосого, вежливого и осторожного: Мишу, Михаила Мороза, выходца из Белоруссии, выпускника психологического факультета, теперь – начинающего коммерсанта, устойчивого, основательного; он хванчкару не пил, а привозил с собой ёмкость приличного виски или коньяка и плитку шоколада зажевать, такой у него был вкус, мне непонятный: осаживать виски шоколадом; но вкусы мы меж собой никогда не обсуждали.

Я наблюдал за Мишей с завистью: высокий, широкогрудый, с лицом скорее некрасивым, но мужественным, как у американских актеров жанра нуар. Квадратная челюсть, разряд по боксу, однако нос у тяжеловеса не сломан; подметив это, я благоразумно не стал ничего говорить, в боксе плохо разбирался, мало ли почему у боксёра нос не сломан, может, он гений защиты. Впечатляло его редкое, особенно у молодых людей, умение подать себя, преподнести, приосаниться, высказаться гранитным басом. Я так не умел. Возможно, комплексовал. Но в присутствии крупного, сильного, более фактурного самца – всегда тушевался, слегка вбок отходил, с первого плана на второй.

Подобного парня – прилично одетого, крупного, умного, спокойного – хотелось иметь рядом, среди друзей, он был хорош, этот Миша Мороз, превосходный представитель человеческой породы, интеллектуал с кулаками.

Раза два или три мы с ним напивались – но и пьяный он был хорош. Говорят же, что устойчивость к алкоголю зависит от массы тела. Миша Мороз весил 90 килограммов и свободно употреблял литр крепкого; меня, не столь крупного, развозило после второго стакана.

Он не примкнул к нашей банде, хотя его звали настойчиво. Держался сам по себе.

Но когда слушал наши рассказы о драках и разборках – глаза его блестели. Хотелось ему приключений, да.

Мы трое – Юра, Толя и Андрей – меж собой решили, что Мишу Мороза ждёт блестящее будущее, он имел все данные, чтоб выбиться в люди. Благоразумие, расчёт, любовь к деньгам, умение в нужный момент отойти в сторонку.

Я стал заезжать к нему в гости: из Чертаново – на Профсоюзную, за рулём шикарного «рекорда» добирался за десять минут.

Дома у меня пахло собачьей мочой, повсюду летала шерсть, щенок веселился, прыгал и кушал от пуза, с ним было весело, но, сука, совершенно невозможно, – а в хате у Миши Мороза было даже лучше, чем у Юры Кладова, комфортно, спокойно. Дорогая аудиосистема источала мягкую музыку. В тот год в большой моде были сборники саундтреков Эннио Морриконе из уважаемых всеми пацанами фильмов «Однажды в Америке» и «Хороший, плохой, злой».

Миша снимал двухкомнатную хату – роскошь, сравнимая с древнеримской. На свою хрущёвскую конурку я едва наскребал 65 долларов – Миша, с его слов, платил 140.

Между нами пролегала пропасть, он не был богат, но не был и озлобленным голодранцем, как я.

Его звезда восходила, и это чувствовалось.

Я его зауважал. Очень нравилось у него бывать; Миша много читал, он посоветовал мне роман Алешковского «Рука» – и я освоил роман с восторгом; Миша посоветовал мне Юнга и Шопенгауэра, но до них у меня руки не дошли.

Рядом с ним я начинал больше себя уважать, рядом с ним я расслаблялся.

Он легко, со слабой патрицианской улыбкой раскрывал источник своего благосостояния:

– Посредничаю на кредитах.

Я знал, что такое «посредничать», но очень слабо представлял, что такое «кредит», и даже не пытался делать вид, что понимаю, и Миша меня уважал за прямоту; я не изображал того, кем не являюсь.

Несколько раз он приезжал в гости ко мне, развлекался, глядя на щенка, но чаще глядел на мою жену, длинноногую и жизнерадостную, восемнадцатилетнюю. Я привык, что мои товарищи заглядываются на мою жену, и сохранял спокойствие: никто никогда не перешёл известной границы. Всё-таки мы все выросли в советской провинции и твёрдо блюли пацанский кодекс: чужую девушку не трогать, а жену тем более.

И супруга, неделями скучая дома, тоже радовалась визитам богатого Миши: с пустыми руками он никогда не приходил, то банку тушёнки вручал, то пачку чая «Эрл грэй», и от него приятно пахло модными духами «Кензо».

Тем временем наша банда снова оказалась в периоде упадка.

Неожиданно к концу лета установились жаркие дни, и Юра Кладов объявил, что нам всем нужно отдохнуть: пока хорошая погода и есть свободное время, следует набраться сил, потому что потом работы будет немерено.

– Работы будет немерено! – провозгласил он однажды и сильно хлопнул меня по плечу. – Работы будет столько, что не разогнёмся! Пока есть возможность – будем копить силы.

Так было сказано однажды в августе на кухне, в квартире Юры, под пиво и сигареты «Житан», с видом на Битцевский парк из настежь распахнутого окна, с пятнадцатого этажа.

Я кивнул, но внутренне приуныл и запротестовал.

Затем Юра купил себе белые спортивные штаны, тапочки и пляжное полотенце и стал каждый день фланировать по три километра пешком из своего дома в Ясенево – через кольцевую дорогу, до ближайшего озера, – там он купался и загорал по полдня.

Мне не понравилась эта идея – отдыхать, когда жрать нечего. Постоянная нужда сделала меня невосприимчивым к голоду и усталости. Я не понимал, зачем мне расслабляться и накапливать силы, если сил и так невпроворот: мышцы зудят.

И только одна часть нашего молодого дурного естества была удовлетворена в то лето: это наш секс.

У Юры была подруга Лена, приезжавшая на автобусе из Тулы, чувиха весёлая и напрочь лишённая комплексов.

У Толи была подруга Наташа и, кроме неё, ещё несколько; Толя был эротоман.

У Миши – невеста Юля, осторожная интеллигентная брюнетка.

У меня – жена Ирма; я, как официально женатый, стоял выше всех по статусу.

Секс примирял нас с миром, спасал, но, увы, не совсем, ненадолго, – выбираясь из девичьих объятий, мы снова становились злыми и на всё готовыми.

Действие истории происходит на юге и юго-западе Москвы. Опишем эти земли для тех, кто хочет себе их представить, а также для тех, кто наблюдал их воочию. Эти районы считались новыми, современными: построены в восьмидесятые годы, с учетом передовой урбанистической мысли. По широким, в три ряда, прямым проспектам я стремительно доезжал из своего Чертаново до Юры – в Ясенево, до Толи – в Сабурово, до Миши – на Профсоюзную, везде всё рядом. Мощнейший «рекорд» за считаные мгновения развивал 150 километров в час. Если у меня было настроение – я обращал внимание на светофоры и других участников движения, если настроения не было – ехал мимо всех.

Иногда в погоню за мной устремлялись сотрудники государственной автоинспекции, но никогда не догоняли меня, потому что, если у вас в моторе 70 лошадиных сил, а у меня 170, вы меня не догоните при всём желании, это объективно невозможно.

Юра – чуткий малый – быстро уловил перемену в моём настроении, он видел, что новый приятель Миша интересует меня всё больше, а старые друзья – всё меньше. Юра хмурился и ухмылялся.

– Что там Миша? – спрашивал он меня. – Как там наш финансовый гений?

– Не жалуется, – отвечал я. – Машину собрался покупать.

– «Мерседес», надеюсь?

– Нет, «жигули» пока. Он светиться не любит.

Юра кивал. За две недели жаркого августа он превосходно загорел.

– А спроси его, не даст ли он нам в долг? Штуку баксов? Лучше полторы.

– Даже намекать не буду. Он никому в долг не даёт.

– Даст, если правильно попросить.

– Я не буду просить. Мы для него не являемся надежными заёмщиками.

Юра опять ухмылялся.

– Это он тебе так сказал?

– Да. Он сказал, нас всех в любой день или завалят, или посадят. И с кого тогда долг трясти?

– Вот, значит, какого он про нас мнения. Он просто жадный.

– Рациональный.

– Ну, тебе виднее, ты ж ему друг.

– Нет, я ему не друг.

– А кто ты ему?

– Пока никто.

Кстати, и Миша заинтересованно наблюдал за Юрой издалека, тоже вопросы задавал аккуратные и тоже усмехался кривовато.

Конечно, они не меня ревновали друг к другу – удачу ревновали, идеи свои ревновали. Один хотел стать криминальным авторитетом, мафию основать; другой собирался поднять в Москве тысяч пятьсот долларов и немедленно уехать в какую-нибудь спокойную уютную страну, вроде Чехии, купить там ресторанчик или отельчик – и жить в покое и свободе, ибо, как сказал поэт, «на свете счастья нет, а есть покой и воля».

Иногда я заезжал и к Толе «Шипу», – он был старше всех нас и осторожнее, и хитрее, крепче укоренен в реальности, всякое повидал и, если кончались деньги, отправлялся в общежитие МГУ на улице Шверника и там играл в карты на деньги. Если выигрывал – делился с Юрой и со мной. Если проигрывал – звал Юру и меня, и мы, глядя пристально, звонко щелкая костяшками набитых кулаков и почесывая небритые скулы, объясняли участникам игры, что карточный долг есть долг чести и Толя обязательно всё отдаст, но не прямо сейчас, а со временем. Но проигрывал редко.

На кухне в квартире Толи «Шипа» карандашом на обоях, над колченогим столом, были крупным почерком записаны все его карточные долги с указанием точных дат: кому сто, кому пятьсот, а кому и пять тысяч. Если люди проявляли недовольство: Толя хладнокровно приглашал их к себе в гости, в Сабурово, наливал водки, намазывал селёдочным маслом бутерброды и показывал долговую роспись: вот, видишь, ты у меня тут значишься под номером 14, а это видишь – верхние строчки списка зачёркнуты? Это долги отданные, погашенные. Ещё раз: свою фамилию видишь? Однажды и она будет перечеркнута, даже не сомневайся. Отдам по-любому, главное – не груби и не наезжай. Если что, я и сам могу наехать.

Толя «Шип» лелеял конкретный жизненный план: собственное казино по американскому образцу, рулетка, блэкджек и отдельная покерная комната для особо важных клиентов. Толя даже завёл себе особый блокнот, записывал кругло, с жирными запятыми и двоеточиями, предполагаемые вложения: аренда, обучение и зарплата крупье, оборудование, мягкие ковры, кондиционеры, система видеонаблюдения, охрана, стриптизёрши, музыка, прямые поставки текилы из Мексики, уборка помещений – итого в районе ста штук баксов.

Толя был масштабный парень, мыслил широко: десятками штук баксов, сотнями, миллионами. Толя строил планы с упоением, он проницал будущее.

А я планов не городил – не потому, что не имел фантазии, а потому, что имел глаза. Глупо было строить планы, жизнь слишком быстро менялась. Всё, что вчера называли верным, сегодня оказывалось ложным. Большая банда наверху ураганила люто и бесстыдно; мелкие банды внизу брали пример со старших товарищей.

Вакуум, полная дезориентация, гадкий привкус пустоты; нет ничего плохого и ничего хорошего, нет ни бога, ни дьявола, ни храма, ни борделя, ни правды, ни лжи, ни эллина, ни иудея, ни зелёного сигнала светофора, ни красного, а есть только крепкие нервы и полное отчаяние, и ещё необходимость добывать хлеб для семьи, и решимость в любой момент проехать на красный свет, на скорости в сто пятьдесят – так и вся страна неслась, на той же скорости, под красный свет, который вчера казался зелёным, а каким был на самом деле – никто уже не скажет.

И по всему выходило, что лучше всего себя чувствовал маленький щенок колли по кличке Лорд, не обретший ни планов, ни идей, ни рефлексий, а только ежедневную миску овсяной каши и гайно[3] из старого одеяла в углу тесной тёмной квартирки и любящих хозяев.

Выгоднее быть безмысленной скотиной, думал я, играя с ним, а человеком – невыгодно; даже удачливым и сытым Мишей Морозом быть невыгодно, потому что надо всё время оглядываться, друзей не заводить и толстый лопатник, набитый купюрами, доставать с опаской.

Дни шли за днями, деньги кончились, не начавшись. Потом кончились последние, за хату платить было нечем. Жена варила овсянку на разбавленном молоке, и мы обедали втроем: я, она и щенок.

Однажды приехал в гости к Толе – и не выдержал, сорвался.

Толя пил кофе и по линеечке чертил на листе бумаги план своего будущего казино, развернул лист ко мне. Показал карандашом. Улыбнулся значительно.

Карандаши его всегда были идеально заточены.

– В чём особенность игорного зала – знаешь? Окон не должно быть. Клиент не должен знать, день сейчас или ночь. Ощущение времени должно быть потеряно. Вроде мелочь, а важная. Из таких мелочей весь бизнес состоит. Кстати, как там Миша Мороз?

Этот вопрос я слышал, наверное, в пятидесятый раз.

– Лучше всех, – ответил я, скрипнув зубами. – С утра до ночи вламывает, телефон не замолкает, вся квартира завалена документами. Дела делает. А мы только на жопе сидим и планы строим.

Толя улыбнулся шире.

– Если тебе, брат, что-то не нравится, – ласково сказал он, – иди. Никто тебя не держит. Только ключи от машины положи возле двери на тумбочку.

Я промолчал, уходить не хотелось, а тем более без машины, я давно с ней сросся.

– Хочешь дела делать, – сказал Толя менее ласково, – вот тебе реальное дело. Через два года в Москве казино будут на каждом углу. Сейчас везде открыты курсы крупье. Отправь жену на курсы, она у тебя всё равно не работает. Деньги наскребём из общака. Если твоя жена будет работать крупье, у нас появится свой человек в этой системе. Я бы сам пошёл, но по возрасту не подхожу, там только молодёжь набирают.

– Из общака, – ответил я, – не возьму. Общак не трогаем, договаривались же.

– Ничего, – благосклонно сказал Толя, – на такое дело наберём.

А в чём она пойдёт на курсы, хотел сказать я, у неё и туфель приличных нет. Но не сказал.

Толя засмеялся.

– Ты на Мишу не смотри. Миша – сам по себе. Пока ты ему нужен – он тебе друг. Когда ты ему не нужен – он про тебя забывает. Деньги – его лучшие друзья.

Жена обрадовалась, что ей предлагают дело, и немедленно на всё согласилась. И даже туфли мгновенно нашла: одолжила у подруги.

Это, конечно, представлялось ей приключением: криминальная бригада финансировала из общака внедрение своего разведчика в игорный бизнес.

Теперь трижды в неделю она ходила слушать лекции специалиста. Специалист прибыл из США, лекции читал на английском. Я пожертвовал на алтарь игорного бизнеса свой журналистский диктофон, жена стала записывать лекции, а вечерами мы с ней расшифровывали бухтение специалиста и переводили.

Английский язык мы оба знали чуть лучше, чем никак.

Я купил англо-русский словарь в книжном магазине близ метро «Полянка». У входа в магазин бородатые мужчины в шинелях, с красными алкогольными ноздрями, продавали «Протоколы сионских мудрецов», «Майн кампф» и «Поваренную книгу анархиста». Увидев меня, подкатившего на рычащем «опель-рекорде», продавцы свободной литературы напряглись, опознав во мне бандита; мне стало стыдно, я прошёл мимо них молча и отвернувшись.

Пахло водкой, жжёной резиной.

Жена приходила в девять вечера, возбуждённая, мы пили чай, включали диктофон и пытались понять чужую речь и чужую логику.

Монологи американского игорного гуру мне понравились, хотя я понял не более половины сказанного; по-моему, американский гуру был родом из Венгрии или Словении, у него был ужасный неопределимый акцент.

Главное умение крупье, по словам американца, – навык мгновенного подсчёта и быстрого собирания фишек. Крупье всегда считает быстрее, чем гость, крупье убирает фишки со стола за считаные мгновения и столь же быстро мечет новые фишки и начинает новую игру. Чем быстрее идёт игра, тем сильней возбуждается клиент. Выигрыш – это скорость, хороший игрок – быстрый игрок, мгновенно считающий, с реакцией.

Крупье обязан считать безошибочно. Ошибка крупье – позор для казино. Крупье полностью сосредоточен на игре, он и есть сама игра.

Крупье всегда играет за казино.

В казино всегда можно крупно выиграть, такие случаи нередки. Множество людей удачно играют в казино. Но девяносто девять человек из сотни всегда проигрывают, и на них держится вся система: казино всегда или в плюсе, или в нуле. Никогда не в минусе.

Казино – это очень, очень выгодный бизнес.

Игорный бизнес – древнейший, азартные люди в огромном количестве есть на любом континенте, в любой стране.

Особенно азартными считаются люди азиатских народов: китайцы, японцы, жители Юго-Восточной Азии.

Как можно быстрее собрать со стола фишки, одновременно их подсчитав, – вот мастерство крупье. У кого неуверенные пальцы, кто плохо соображает – тому нечего делать в игорном бизнесе; эти студенты будут отсеяны.

Труд крупье – это не есть лёгкие деньги, запомните.

Вообще, нигде нет лёгких денег; кто о них мечтает, тот дурак. Full.

После четвертого занятия жену отсеяли за плохое знание языка. В группе из двадцати учеников почти все происходили из обеспеченных московских семей, окончили английские спецшколы и языком владели свободно.

Жена пришла в слезах, молча вышвырнула словарь в окно. Мне пришлось спуститься, подобрать книгу и вернуть, уже с надорванным переплётом.

Вот так всех нас вышвырнуло, подумал я, и об асфальт ударило, и надорвало, только некому вернуть, подобрать, назад поставить на привычную полку.

Впрочем, я скорее обрадовался, чем расстроился. Переведя кое-как несколько лекций американского дяди, я понял, что игорный бизнес весь гнилой и позорный, основан на использовании самых низменных человеческих слабостей.

Мир игорного бизнеса не имел ничего общего с миром, в котором я хотел бы жить.

Щенок прыгал от радости и утешил жену лучше меня.

Пришлось созвать сходняк банды и официально объявить, что общаковые деньги потрачены впустую.

Толя и Юра пожали плечами.

– А ты уверен, – спросил Юра, – что её выгнали из-за плохого английского? Она же у тебя ни ножа, ни хера не боится. Наверняка её кто-то за жопу схватил, какой-нибудь важный босс, а она его послала на чистом русском языке, или, может, даже по ебальничку врезала. А тебе не сказала, чтоб ты не поехал разбираться.

– Да, – сказал я, – обязательно разобрался бы. Я сейчас такой злой, реально на грани, очень хочется с кем-нибудь разобраться.

– У тебя будет такая возможность, – серьёзно пообещал Юра. – Ты, главное, не расстраивайся.

– Убытки спишем на фарс-мажор, – сказал Толя.

– Форс-мажор, – поправил я. – Произносится: форс-мажор. Я у Миши Мороза в договоре видел.

– Ну и как там Миша? – спросил Юра.

– Нормально, – сказал я. – Машину купил, ночами ездит, учится.

– Это ты его учишь, – предположил Толя.

– Нет, – соврал я, – только дал пару советов.

На самом деле я не давал советов Мише Морозу, но заставил его сесть за руль и подогнал сиденье по росту и длине ног, и показал, как держать руки на руле, чтобы не уставали пальцы и локти.

Вот так вот сядь, сказал, и вот так вот руку положи, включи музыку, расслабься и получай удовольствие.

И в ту же ночь Миша научился ездить.

То был последний тёплый день лета, и последний раз, когда мы сидели втроём, наслаждаясь уютом, покоем, сигаретами с фильтром, музыкой из магнитофона: Юра небрежно вынимал одну кассету и вставлял другую, меняя битлов на Криса Ри, а того на квинов: Шоу мает гоу он!

Серьёзные, крутые, страшно конкретные. Голодные, но умеющие жить. Дурные, но дальновидные. Безжалостные. Беспредельно циничные. Донельзя жестокие. Неописуемо великодушные.

Курили, смеялись.

Юра поджарил хлеб по тюремному рецепту, на сковороде без масла, но с солью: получились мягкие полу-сухари, их следовало поедать немедленно, пока горячие, и крепким сладким чаем запивать.

Едва не в слезах я уехал из Ясенево в тот вечер; ощущение, что я не один, что за мной стоят друзья, что если я не сдюжу – появятся они и выдернут из говна, поставят вертикально, мятые сто рублей в карман затолкают: держись, выпрямись, сопли высморкай, ты не первый такой и не последний, сегодня внизу – завтра наоборот.

А назавтра стало холодно, и Миша Мороз позвонил, позвал поговорить.

Он хотел расширяться, ему был нужен помощник, секретарь, ученик, личный водитель, надёжный, непьющий, с крепкими нервами, за твёрдый оклад: полторы тысячи рублей в месяц, или пятьдесят долларов по курсу.

Я согласился не раздумывая.

Он ничего не сказал про Юру и Толю, он не потребовал, чтоб я про них забыл. Он был слишком умён для этого. Он поступил иначе: выдал мне подъёмные для покупки приличного прикида, включая ботинки, брюки, однобортный пиджак, светлую рубаху в мелкую тёмную полоску, шёлковый изумрудный галстук с попугаями и зажим для галстука из фальшивого золота.

Ещё можно было булавку для галстука, длинную иглу, вонзаемую в галстучный узел, увенчанную обычно драгоценными камнями, в случае Москвы 1992 года – поддельными камнями; но Миша сказал, что булавку не надо, перебор, тухлый гангстерский шик; зажима достаточно.

– И чтоб небритым я тебя не видел.

Так я развернул свою жизнь в другую сторону.

Тёмно-синий клубный пиджак с золочёными пуговицами и гербом на нагрудном кармане преобразил меня, но особенно возбудили ботинки, источающие кавалерийский запах качественной кожи.

Ещё нужен был портфель, но кожаные портфели стоили огромных денег, и я удовлетворился чемоданом типа «дипломат», пластмассовым, с алюминиевой рамкой и двумя крепкими замками, – при открывании или захлопывании замки щёлкали громко и крепко, как затворы огнестрельного оружия.

Так в сентябре 1992 года в возрасте 23 лет я обратился в так называемого «коммерсанта».

Жена обрадовалась, узнав, что я теперь работаю на Мишу.

– Какой из тебя бандит? – сказала она. – Для бандита ты слишком умный. Бизнес – вот твоё будущее. Давай, занимайся, я тебя во всём поддержу.

Прибежал щенок, в колени ткнулся, язык вывалил, подтвердил сказанное.

Как только выяснилось, что я купил себе пиджак и занялся бизнесом обе мои семьи страшно обрадовались. Мать, отец, тёща и тесть теперь смотрели на меня счастливо и с облегчением. В качестве бандита в чёрной майке я им нравился, но одновременно пугал; в качестве живчика в пиджаке с портфелем я вызвал всеобщее одобрение.

Одновременно средства от криминальной деятельности совсем перестали приходить. Юра и Толя держались молодцом, но в гости на разговоры звали редко, едва раз в десять дней. Работы не было, никто не заказывал поджоги ларьков, никто не просил помочь стребовать долги. Лишь однажды заплатили реальные деньги: в течение трёх ночей надо было перевезти пятьдесят ящиков вина с Ленинского проспекта на метро «Сокол». Я идеально справился, «опель-рекорд» легко нёс полтонны груза, за три ночи я всё провернул; нам заплатили мгновенно; вино было не краденое, но отобранное одним компаньоном у другого, то есть криминала не было тут, а только, как станут говорить позже, «спор хозяйствующих субъектов».

Но мне уже не нравилось возить под покровом ночи вонючие бутылки, а нравилось рассекать воздух жизни в пиджаке и галстуке.

Я заходил следом за Мишей в чистые и светлые офисы банков, погружался в кожаные кресла, сурово отказывался от кофе и внимал беседам про прибыли и убытки текущего квартала, про исчисление процентной ставки, про страховую премию и форс-мажор.

Мой день начинался в восемь утра, я брился, проходил особо приобретённой щёточкой по пиджаку и брюкам, затем другой щёточкой – по ботинкам и ехал на синем «рекорде», замотивированный, к метро «Академическая», и там оставлял «рекорд», пересаживался в красные «жигули»; без четверти десять спускался Миша, свежий, огромный, с туго набитым портфелем, – этот портфель мне было заповедано беречь пуще глаза и, если набросятся, беречь не шефа, а его портфель.

И мы отправлялись в путешествие, из офиса в офис, из банка в банк, деловые.

Процесс захватил меня с головой.

Финансовый бизнес показался мне сильно проще бандитизма, интеллигентней и приятней.

Я выучил несколько умных словосочетаний: «сложный процент», «гарантированное покрытие», «репутационные потери», «выход в кэш», «полное соответствие действующему законодательству». По большому счету это была китайская грамота, лингвистические эмблемы, они ничего не значили, но, будучи употреблёнными, поднимали мой статус и вели к успеху переговоров. Когда к вам приходит один умник по имени Миша – это одно дело, но когда умников двое и оба пинг-понгом швыряют друг в друга словечками «маржа» и «таможенная очистка» – совсем другое.

Миша Мороз не скрывал удовлетворения. В течение сентября мы объехали по кругу всех его деловых партнёров, и все партнёры отметили, что Миша вырос и поднялся, не сам по себе действует, а создаёт контору, людей подобрал, систему выстроил.

По три, четыре, пять встреч в день – а вечером я привозил Мишу к его дому, мы поднимались, чай пили, прикидывали планы на завтра.

– Ну, как там Юра? – спрашивал Миша. – Как там Толя?

– Не знаю, – отвечал я, – давно их не видел.

Миша молчал мгновение или два.

– Ничего им про меня не говори.

– Разумеется, – отвечал я. – А что, ты думал, я им всё рассказываю?

– Не знаю, – произносил Миша, – они тебе друзья, они тебе нужны.

И я затыкался, – Миша, чёртов психолог, стрелял в десятку. Кому же не нужны друзья, кто же выживает в одиночку? Никто. Только Миша Мороз умел.

Синий «рекорд» издох в конце сентября, быстро и кошмарно. Обломился шатун, и обломок пробил стенку блока цилиндров. На жаргоне профессиональных шофёров это называлось «показал руку дружбы». Теперь прекраснейшему и возлюбленному «рекорду» требовался капитальный ремонт двигателя, с заменой блока, полной переборкой, новые вкладыши и клапана.

Я снова созвал сход. Объяснил про вкладыши и клапана. По лицам Юры и Толи понял: ни вкладыши, ни клапана им не любопытны. Они поняли только, что шикарный «рекорд» – всё, скончался.

– А как там Миша? – спросил Юра. – Ты говорил, у него машина есть. Может, он будет нам её давать? Попользоваться? Не каждый день, конечно, – но когда надо?

– Исключено, – сказал я. – Не даст. Он с неё пылинки сдувает. Мы ему нашу машину не давали – почему он должен теперь давать свою?

– Вы, я вижу, теперь друзья, – сказал Толя.

– Не друзья, – поправил я. – Партнёры.

Деревья желтели, каждое новое утро было холодней предыдущего, но я не унывал, у меня теперь появились перспективы, то есть – надежда. А надежда много значит для человека; когда взять силы неоткуда, человек берёт из надежды, живёт надеждой.

В середине сентября я получил от Миши обещанные полторы тысячи за честно отработанный месяц и от избытка чувств сделал красиво: метнулся в коммерческий магазин и купил фляжку виски «Белая лошадь», двухсотграммовую плоскую стеклянную фляжку, и вручил; Миша рассмеялся, и мы тут же мгновенно раздавили подарок на двоих. Виски я редко пробовал и охмелел. Миша включил музыку, предложил догнаться, извлёк из шкафа другую фляжку, на сей раз пол-литровую, «Джонни Уокер», и я собрался надраться по тяжёлой, но тут затрезвонил телефон. Миша снял трубку, поморщился и подозвал меня.

– Твоя жена.

В трубке я услышал крики, смешанные с рыданиями.

– Где ты, приезжай быстрей, к нам в квартиру ломятся, бьют в дверь, я не знаю, что делать, они орут и угрожают!!!

Вискарь мгновенно испарился.

Я что-то пробормотал Мише, схватил ключи от машины и побежал.

Пока бежал – сообразил, что за спиной бухают тяжкие шаги: Миша спешил следом.

– Не знаю кто, – прохрипел я, – не знаю почему – ломится в мою хату, а там жена.

– Дверь железная?

– Нет, конечно. Не дверь, а говно, с одного удара выбивается.

– А чего железную не поставил?

– Не обладаю средствами.

– Гони со всей дури, – разрешил Миша.

Вроде бы пьяный, а на самом деле – трезвей трезвого, я включил дальний свет и аварийную сигнализацию и погнал по чёрным улицам так быстро, как только мог.

На красный, опять на красный, через две сплошные, и снова на красный, и по встречной.

И когда влетели во двор – со всей дури нажал на тормоз, оставил тачку поперёк проезда, ключи выдернул, но сигнализацию оставил, чтоб люди поняли – дело срочное, аварийное, вопрос жизни и смерти.

Квартира на пятом этаже, хрущёвка, лифта нет – бегом наверх, через три ступени.

А за спиной – ху-ху-ху – Миша бежит, дышит, шайба в девяносто килограммов, разогретых двумя стаканами вискаря.

Сейчас, думаю, мы их возьмём, для начала отмудохаем капитально, а если у них оружие, ножи или стволы – отмудохаем вдвое крепче, ножи-стволы отберём, а потом я их расспрошу, какого болта надо от моей жены, зачем ломились в мой дом.

В подъезде пахло скверным табаком и картофельными очистками.

С первого на пятый взлетели как на крыльях.

Но не успели. Площадка пятого этажа была пуста.

Своим ключом я отомкнул замок.

Жена – зарёванная, невменяемая от страха – сидела на полу в прихожей, прижав колени к груди, в одной руке кухонный нож, другой рукой прижимала к себе щенка.

Щенок ничего не понял и при моём появлении вырвался из объятий хозяйки, побежал облобызать меня, разъярённого.

Я спросил, где они.

Жена сказала – минуты две, как ушли.

Не говоря более ни слова, я рванул обратно, и Миша за мной.

В том же темпе, очень быстро, мы ссыпались вниз, с пятого на первый, – но вокруг дома была тишина, темнота, ни единой души.

Очень хотелось их поймать, невыносимо хотелось поймать, кто бы они ни были. Пришли не ко мне, не к жене, искали кого-то другого, какую-то девку, снимавшую ту же квартиру до нас. Но это всё я потом понял, а пока, задыхаясь, шарил по кустам, сбегал в один конец двора, в другой конец двора – никого, ничего. Только московские сентябрьские чернила, сырость, отдалённый гул проспекта.

– Явно пришли по твоим делам, – сказал Миша.

– Невозможно, – ответил я. – Нет у меня никаких дел. Я же в группировке. За все наши дела отвечает главшпан. Юра то есть.

– Ну и как дела у Юры? – спросил Миша.

– Хрен его знает, – сказал я, не умея сдержать злобу.

– Давай ключи, – сказал Миша, – я поеду. Разберёшься – набери меня.

И уехал.

Но разобраться не получилось. Кто были эти люди, я так и не выяснил.

– Били в дверь, – рассказала жена, вытирая слёзы. – Кулаками и ногами. Кричали: «Открывай, тварь, мы знаем, что ты дома!» Били сильно, дверь почти вылетела. Я села с ножиком в руке, собаку позвала, велела «Лорд, голос!» – а Лорд только тявкал радостно… Я через дверь кричу: чего вам надо? – а они отвечают: сейчас узнаешь. Их двое было, а может, трое… Долбились, орали, потом ушли…

– Ладно, – сказали, – теперь такой вопрос. Может быть, что я чего-то про тебя не знаю?

– Пошёл ты, – сказала жена, – совсем оскотинился со своими бандитами.

И обняла щенка.

Железную дверь я так и не поставил, но укрепил уже существующую. Вышло дешевле, чем ставить железную. Пришли два мужика, наложили по периметру двери стальные полосы и врезали два замка. Но в итоге и эти расходы оказались напрасными, спустя месяц мы съехали из этой квартиры из-за безденежья.

Спустя два месяца щенок наш умер. Жена стала выносить его на улицу приучать к открытому пространству щенок сожрал что-то не то и в мучениях скончался. Ходили слухи, что в Москве специально разбрасывают по дворам собачью отраву, но я за этими слухами не следил. Смерть собаки принесла мне огромное облегчение, я перестал задыхаться и чихать. Ирма сильно плакала, но я её горе разделял не вполне.

Спустя четыре месяца погиб Юра Кладов, – неизвестные люди проникли в его квартиру и умертвили жестоко. Я попал под подозрение и отсидел трое суток.

Толя «Шип» после гибели Юры ушёл в тяжкий длительный запой, я ничем не мог ему помочь, сам тоже был напуган.

Миша Мороз работал со мной ещё три года, мы хорошо поднялись и даже стали долларовыми миллионерами, но затем дороги наши разошлись навсегда, а миллион долларов растаял в тонком воздухе.

С женой я развелся спустя пятнадцать лет, будучи человеком другого возраста и других идей.

К собакам я до сих пор равнодушен, к людям пока нет.

2019