«Истина неподвижна и неизменна; она сияет в сердце каждого,

но увидеть её способен лишь тот, чьи глаза очищены знанием.»

– «Бхагавад-Гиты»

У меня на поясе висел плазменный пистолет – простой, надёжный. На ногах – чёрные кожаные ботинки с утопленными в подошву магнитными утяжелителями: в лёгкой гравитации они придавали шагу уверенность. Форма умела подстраиваться под тело, подгружала мышцы при перегрузках. Это была не театральная мишура, а рабочий инструмент – и средство психологического давления. Внешне – парад. Внутри – броня: тонкие сенсоры по швам, антикомпрессионная сеть, автокоррекция биометрии.

В зеркало купола станции я смотрела пристально, поправляя ремень. Проверила, как лежит кортик, подтянула воротник, чтобы золотая вязь легла ровно. И в отражении виднелось не только моё напряженное лицо, светлые волосы с голубой прядью, но и гудела буря Юпитера, превращало меня в образ – в чёрной лётной форме я выглядела не просто привлекательно, но как острый клинок: опасная, яростная в окружении шторма.

Я оперлась локтями о стол и посмотрела прямо в глаза Ивану Федоровичу. Его лицо в этот момент казалось чужим. Тусклый свет, чашка кофе на столе и картинка из моего пристального взгляда и серьезности намеренностей явно давили на него как тяжёлая гравитация газового гиганта.

– Где те четверо? – повторила я, не повышая голоса, но позволяя напряжению просочиться между слов.

Он замер. В уголке губ дернулась тонкая линия. Пальцы на ложке сжались сильнее, металл скрипнул. Ответ прозвучал ровно, слишком ровно:

– Они… погибли. Несчастный случай в верхнем отсеке, – голос сухой, как бумага. – Давление. Внезапный разрыв. Мы пытались…

Ложь редко бывает громкой; чаще она дрожит в губах и прячется за недосказанностью. Его глаза метались по углам комнаты, не задерживаясь на моём лице.

– Только будьте осторожны в лаборатории генетики, – добавил он почти шёпотом, будто говорил больше себе, чем мне.

Я кивнула тихо, ровно, контролируемо:

– Хорошо.

И сразу поняла: его слова были не просто советом – намек доходил сквозь стены, через каждый звук станции. Нас, очевидно, могли слышать.

И сразу поняла: идти туда придется осторожно. Слаженно. С готовым пистолетом в руках.

Я развернулась и шагнула в коридор, всё вокруг будто стало тише – не физически, а внутри меня. Мысли стали ровными, ограненными, как если бы кто‑то прокрутил регулятор внимания до максимальной четкости.

Слева – гладкая панель, без следов вскрытия. Камера над дверью горела стабильным зелёным, но это ещё ничего не значило: я слишком много раз видела «живую» индикацию на мёртвых контурах.

«Записей может уже не быть», – отметила я. Это не паранойя. Это опыт.

Я медленно продвинулась вперед, выстраивая в голове боевую схему.

Позиции складывались в тактическую карту:

Дверь – входной узел. Угол слева – потенциальное укрытие. Противник, если он внутри, будет ждать в точке с максимальным обзором. На правой стене – рёбра отделки, можно использовать для отскока гранаты. Три шага до безопасной дистанции. Два шага до атаки. Один – до смерти, если ошибусь.

Я на проверила хват – пистолет лежал в руке органично, будто продолжение пальцев.

Варианты захода мелькали в голове циклом:

Один противник – вход резко, огонь на подавление, затем точечный выстрел в корпус.

Двое – уход в сторону, сбивание линии огня, световая граната, контрольный добой.

Трое или больше – отступление к узкому коридору, работа по одному, срезая сектор за сектором.

Все решения были уже приняты ещё до того, как я коснулась панели двери.

Тело знало своё место в бою.

Мысли – своё.

Оставалось только открыть.

Дверь лаборатории была впереди.

Я остановилась, прижалась к стене, прикрыла угол тела. На внутренней стороне ладони – дисплей визуализатора: «обстановка – неизвестна; камеры – отключены; энергопитание – нестабильно».

Отлично.

Мой план требовал внезапности. Инструментов было минимум: одна световая граната из комплекта боевого скафандра – единственный козырь, который я смогла забрать с собой из ангара. Больше ничего: ни дублирующих маяков, ни штурмовых модулей. Я выставила локоть, активировала гранату коротким касанием и кинула её так, чтобы траектория была низкой – прямо на стык пола и стены.. В таких небольших помещениях отражённый свет работал эффективнее прямого.

Граната перекатилась внутрь почти бесшумно.

Я отскочила назад, прижалась к ребру дверной рамы.

Темп – «сердце… вдох».

Ещё доля секунды.

Свет взорвался резкой, беспощадной молнией.

Не вспышка – разрыв зрительного нерва.

Ослепляющий импульс, от которого даже за дверью по глазам ударило, как если б в них всыпали горячий песок.

Время сузилось, стало узкой прямой линией:

вход – контроль – огонь – оценка.

Я ворвалась в комнату и почти броском ушла вниз, скользя на колено. Металл пола ударил в бронеподкладку, я нырнула за ближайший стол – резкий, отточенный манёвр, как учили на тренировках: лёг – нашел линию огня – стреляй.

Из‑под стола мир выглядел иначе: ножки оборудования, кабели, тени – и одна четкая фигура у дальней стены. Чёрная лётная форма. Живая. Готовая поднять оружие.

Я вывернула кисть, вывела ствол в просвет между опорами стола и выстрелила дважды – короткие, хлесткие импульсы.

В узком помещении звук был сухой, как удар по пустой канистре; отдача тонко щелкнула в пальцах, а теплый воздух на мгновение дрогнул от вспышек.

Фигура качнулась и рухнула на бок.

Одна тёмная капля сорвалась с рукояти его пистолета и медленно, почти театрально упала на стальной пол с едва слышным щелчком. Вспыхнула красным бликом и расползлась крошечной запятой.

Чёрт.

Это он. Пилот, тот который скорее всего меня преследовал.

Та самая чёрная форма – не сепаратистская броня, не их грубый композит, а плотный, гибкий материал последних серий, с микрокапсулами адаптивного охлаждения. Такой носят только оперативники или элитные лётчики.

Как он оказался здесь раньше меня?

Как вообще долетел?

Кровь на полу уже начала стекать в тонкую линию – будто показывала мне направление, откуда он пришёл.

Пока я разбиралась с ориентированием, пока разбиралась с картой, искала ангар, он уже был внутри – скорее всего, он знал маршрут короче: мощная машина, современные приборы, чистая навигация. Значит, он прилетел сюда сильно раньше меня. Значит, это все не случайный рейд.

Я вскинула взгляд на тело, но не занесла пистолет для добивания. Информация важнее.

Убить – легко. Узнать – дороже.

Почему пилот тут?

Моя голова мгновенно связала узлы: четверо… возможно, они были не просто учёными. Возможно, участвовали в секретных исследованиях, о которых мне никто не должен был рассказывать. Пилот? Чужак, явно не из наших. Может быть, он охотился именно за их образцами – теми, что держали на орбите в изоляции. Погоня за мной лишь подтолкнула его к базе, дала шанс добраться туда, куда ему нужен был доступ.

А Федорович…

Он скрывал не потому, что боялся за погибших.

Гораздо вероятнее – он боялся за то, что они знали.

За то, что эти люди успели обнаружить.

И, может быть, за то, что такие, как этот пилот, пришли сюда именно из‑за их открытий.

Сейчас не время для догадок. Сейчас нужно действовать.

Медленно, сдержанно и гордо приблизилась к пилоту, который растянулся на полу и произнесла тихим ровным голосом, который никогда не дрожал при отдаче:

– Мне нужна информация.

Он поднял голову. В его глазах не было паники – лишь холодное внимание. Минутная пауза – и я поняла, что игра только начинается.

Глаза – странные, будто налитые красным.

От крови, мелькнуло в голове. Или возможно от чего-то другого.

– Моё имя тебе ничего не скажет, – сказал он.

Моим голосом.

Звенящим, как сталь.

С лёгким эхом – словно звук прошёл сквозь металл.

Моя рука дрогнула.

Палец сам потянулся к спуску.

– Что ты такое… – выдохнула я, направив пистолет на него.

Он улыбнулся – едва, как человек, которому всё равно.

– Наверное, мне пора, – произнес он.

И тут – вспышка.

Не света – тьмы.

Как будто сама материя схлопнулась, обрушившись внутрь себя.

Чёрный взрыв, где нет цвета, только бездна.

Перед глазами – звёзды, галактики, мириады огней.

Мир дернулся, и всё вокруг будто растянулось в одну точку.

Из него вырвалась черная тень. Я сделал шаг назад – и она полукорпусом уклонилась, проскользнув мимо меня, как дымка, смесь тьмы и чего-то эфемерного. На мгновение она повисла в воздухе, а потом растворилась, оставив после себя только холод и пустоту.

Когда фокус зрение восстановился, я увидела его глаза.

Красный цвет исчез.

Теперь они были бледно-голубыми.

Пустыми.

Почти мертвыми.

Он дернулся, словно в конвульсии, поднял руку.

Пистолет блеснул – вспышка металла в тусклом свете.

Выстрел.

Я успела первой.

Плазма ударила в его локоть, защитный элемент летной формы закипел, и его руку отшвырнуло в сторону.

Он закричал от боли, выплевывая воздух с кровью.

Я бросилась к нему упав на колени, схватила за ворот формы и рванула на себя.

Он закашлялся, кровь хлынула изо рта, брызги ударили в меня, быстро впитываясь в ткань формы.

– Кто вы такие? – выдохнула я. – Что ты такое?

Он посмотрел на меня – мутным, стекленеющим взглядом.

В нём не было лжи, не было даже страха.

Только усталость.

– Я… не знаю… – прохрипел он.

Воздух сорвался, зрачки дрогнули.

Многоточие дыхания.

И тишина…

Я проверила карманы штанов – пусто. Вообще ничего. Как будто человек пришел из пустоты.

В нагрудном кармашке лежала маленькая черно-белая карточка— ребёнок, улыбка, застывшая в кадре. Я сжала её на мгновение, потом сунула обратно: не сейчас.

Пистолет взяла себе. Свой аккуратно защелкнула на кобуре, а чужой – лёг в руку тяжелый и ровный. Лаконичный корпус, грубая рифленая рукоять, прицельная планка – как у довоенных моделей немецких образцов, но с современной лазерной точностью. На корпусе – Sternstahl. Я знала перевод: по-немецки – «звёздная сталь». Он был странной красоты и смертельной точности. Оставлять его здесь было глупо: кто-нибудь мог найти и воспользоваться.

Я ровной, быстрой поступью вышла из лаборатории и вернулась в столовую. Ивана Фёдоровича там уже не было.

Коридор. Двери. Я открывала каждую настежь, держала пистолет обеими руками, каждый проход – прицельный шаг. Метеостанция – экран мигал, датчики шептали якобы норму. Жилые отсеки – за ними должна быть жизнь, их закрывали шумопоглощающие гермодвери, они были необходимы не только для комфорта нахождения персонала, но и для защиты от девакуумации.

Я выстрелила в панель рядом с дверью и влетела в жилой отсек – звуковой сигнал сработал моментально, разбудив всех быстрее, чем обычное пробуждение. Комната наполнилась шорохом и сонными криками, лампы зажглись ярче.

Трое людей сели, глаза расширены от испуга: один – солидный, с седыми кудрями; второй – худой молодой учёный, ещё полусонный; третий – крепкий парень в полевой жилетке.

Я направила пистолет на них без лишних движений. Тишина сжалась, словно воздух в комнате стал плотным.

Краем глаза я заметила фигуру позади. Полубоком повернулась – и резко повернула голову.

Иван Фёдорович пытался прокрасться незаметно.

Жестом пистолета я показала ему: садись рядом с ними.

Он молча подчинился и прошёл мимо меня, заняв место на табуретке рядом с койками.

– Где остальные на самом деле? – коротко, без предисловий. – Быстро. Информация – прямо сейчас.

Он побледнел. Рука дрогнула, но он мгновенно собрался. Начал оправдываться словами: «авария», «давление», «контейнер упал», но я не дала закончить.

– Не начинайте, – сказала я ровно. – Я уже слышала это. Говорите правду наконец!

Он вздохнул, глаза по-детски метнулись по комнате, как будто ища окно спасения. Потом сказал медленно, будто выдавливая каждую букву:

– Их убили, когда они пытались передать сигнал спасения. А мы… мы сотрудничали. – Пробормотал он на выдохе.

– Сотрудничали… – я выдохнула, почти не веря, что слышу это. – Вы – предатель, Иван Фёдорович.

Я шагнула ближе, вытянув руку с пистолетом – ровно, без дрожи, так, как нас учили в Академии.

– По закону и по уставу, – произнесла чётко, выговаривая каждое слово, – я, как действующий капитан Флота Объединенных Колоний, имею право вынести вам смертный приговор на месте.

Без суда.

Без экстрадиции.

Без ожидания марсианского трибунала.

– Здесь. И сейчас.

Трое на койках втянули воздух. Иван Фёдорович побледнел так, что серые волосы стали казаться ярче.

Я чуть наклонила голову, сверля его взглядом, который офицеры получают только после первых настоящих потерь и первых невозвратных решений.

– Поэтому вы ответите. Быстро. Честно. До последней детали.

Мой голос стал низким, хищным:

– Чего они хотели? Есть ли ещё кто-то на базе? Если есть – то, где?

Я не угрожала – я констатировала порядок действий, прописанных в уставе и прожженных в моих костях.

– И поверьте, Иван Фёдорович… – я наклонила ствол совсем чуть‑чуть. – Лгать мне – последнее, что вы сделаете в этой жизни.

Губы его дрогнули, и слова посыпались почти без пауз, как сбежавшие камни со склона:

– Грузовой ангар… Платформа «Альфа-вход»… Контейнер загрузили в трюм внешнего шлюза… Отметка отправки – через час после взрыва… Мне сказали подписать бумаги и отпустить груз… Команда «сверху»… Они называли себя «Нергал»… Я подписал…

Голос местами срывался, в нём слышалась смесь страха и осознания масштаба ошибки. Он оглядывался по сторонам, словно ища выход, но понимал – сейчас выхода нет.

– «Нергал»? – повторила я, уже не пряча нахлынувшего напряжения. – Кто они? Откуда?

Он стиснул зубы. В комнате стало холодно.

– Частники. Орден. Не корпорация, – прошептал он. – Предложили деньги. Большие деньги. Сказали – нужны образцы для исследований «за пределами стандартного». Я… я думал, что помогу базе. Мне пообещали эвакуацию домой. Я согласился.

Я смотрела на него молча. Он не лгал. Не мог солгать. Страх рылся в каждом его слове.

– Где сейчас «Нергал»? – спросила я, и голос мой был лезвием, рассекающим само пространство.

Он покачал головой.

– Они ушли от орбиты. Малый транспорт. Маршрут указан, как «средний». Они ушли быстро, но не тихо. Я видел их коридор. Они использовали устаревшую маршрутную панель.

– С кем ещё они контактировали? – выдавила я.

Он замялся, глаза зажглись паникой:

– Было ещё два человека в черных формах. Один остался у ангара. Один – в доке. Но я не знаю имён. Они сказали, что действуют по приказу Ордена.

Трое в комнате начали перекрикивать друг друга, лепетать оправдания. Я подняла руку, и они замолчали мгновенно: инстинкт выживания сработал.

Почему «Нергал»? – подумала я, пока он говорил. Это имя я слышала не впервые: Нергал – бог войны и смерти в шумеро-аккадской мифологии. Название слишком резкое, чтобы быть случайностью.

– Я спросила, что в было в том контейнере.

– Данные по исследованиям Рубежа, что рядом с Плутоном за поясом Койпера.

Я нахмурилась.

– Зачем тащить весь контейнер, если нужна только информация? Достаточно было бы скопировать файлы.

– Они забрали всё оборудование: приборы, носители, инструментарий – «чтобы не досталось никому», – сказали они.

Странно, подумала я: удалить данные было бы проще, чем таскать громоздкие устройства. Значит, в контейнере было нечто большее, чем сырые логи. Возможно, материальная часть эксперимента, образцы или аппаратная привязка, без которой данные были бы бесполезны. Хронология складывалась так: сначала появились двое в черной форме, затем пилот, потом транспортник, и лишь после этого – слегка повреждённый истребитель убитого мной пилота.

– Где сейчас истребитель? – сухо прошептала я.

– Во втором доке, – ответил один из ученых, глухо, будто боялся самого звука своих слов – я даже не посмотрела кто это был.

– Какой ещё второй док? – я подняла взгляд, в голосе проступила сталь. – Я приземлилась в единственном ангаре для истребителей, рядом больше ничего нет, кроме грузового дока который сейчас пустой.

Иван Фёдорович сглотнул, ответив после паузы:

– Есть ещё один. Запасной. Он не в основной секции станции, вы его могли не заметить. Второй док встроен прямо в скалу, ниже уровня базы. Обычно мы используем его для транспортных перегрузок и хранения исследовательского оборудования. Там отдельный шлюз и склад.

– Как туда попасть?

– Через дальний коридор, – сказал он, голос дрогнул. – Там лифт. Прямо за метеолабораторией. Только доступ ограничен…

Я шагнула ближе, наклонилась к нему, и он немного отшатнулся от меня.

– Ничего страшного, – сказала я тихо. – Теперь у меня есть доступ: сдернула пропуск с его пояса.

– Если ты заблокируешь пропуск или попытаешься что-то изменить в логах, – сказала я тихо, почти без интонаций, – я найду тебя в любой точке Солнечной системы. Понял?

Он дернулся, потом коротко кивнул:

– Понял, товарищ капитан.

Я бросила ему последний глухой взгляд, повернулась и пошла в коридор – туда, где в лифте уже ждала дорога вниз, к докам, к ответам… или к новой войне.

По пути я остановилась у дымящейся консоли, присмотрелась и заметила датчик утечки кислорода сверху. Рукояткой пистолета я разбила его, и гермодвери захлопнулись, подмигивая красным светом аварийного маяка.

Сердце стучало ровно – не от страха, а от работы: каждый шаг был расчетом, каждая мысль – планом.

Коридор тянулся узкой лентой. Люминесцентные панели давали ровный, слегка желтоватый свет; воздух имел запах проводки и выцветшей краски. По стенам – таблички: «Транспорт – юг», «Склад 2», «Диспетчер». Я шла методично, проверяя каждый узел в уме: второй док – глубокая ниша в скале, туда ведёт грузовой лифт из дальнего коридора; если двое других действительно там – нужно действовать быстро, но аккуратно. Никакой паники. Ни единого лишнего звука.

Лифт открылся. Внутри – холодный металл, два ряда строп и панель с ручкой, как у старых машин. Я вставила пропуск – индикатор мигнул зеленым и издал тихий щелчок. Двери закрылись. Под нами – пустота технических коммуникаций, по которой будто текла жизнь базы. Лифт опускался плавно; в ушах – только гул приводов и собственное дыхание.

На площадке у входа в док было пусто.

Тишина была плотной и немного враждебной – как если бы кто-то уже проветрил и унес запах людской спешки.

Я вышла без предупреждения с пистолетом в вытянутых руках, и тут же мой взгляд зацепился за следы на металлическом полу.

На нем рисунок протектора шин, отпечатки ботинок, капля смолистого масла, застывшая в кольцо. Кто-то пытался стереть следы, но делал это неряшливо и спеша: явно не профессионалы, или – напротив – профессионалы, которые не хотели тратить время.

Два дока в этой секции – левый и правый. Во втором, глубже, было темно; шлюз его закрыт. Я сдвинула датчик вручную – панель откликнулась с задержкой:

Питание снижено, внешняя герма – неактивна. Требуется авторизация центральной сети.

Значит, кто-то вырубил питание на этот участок – или сделал видимость. В любом случае, это означало время. А время – роскошь, которой у меня не было.

Я села на корточки и проверила бордовый разъём на полу: они пытались снять пломбу. Пломба – подплавленная, край обгорел. Камера наблюдения в углу – крышка на половину откручена, но держится; значит пытались её вытащить вручную, но бросили. На месте, буквально в двух шагах – обрывок ткани от чёрной формы, тот самый плотный материал, который я видела на пилоте. Кусок зажат в стыке панели; на нём – крошечная капля чего-то чёрно-зелёного – возможно, смазка от рулевого привода или, хуже, химический компонент контейнера.

Я сняла перчатку, вывернула её наизнанку и использовала как защитный чехол. Подкладка у этих перчаток гермостабильная, не пропускает реагенты и биохимию, так что риск заражения сводился к нулю. Аккуратно обернув образец ткани, я затянула край и убрала свёрток в карман – так было безопаснее всего. Это улика – маленькая, но реальная. Её не сотрёшь, не подделаешь быстро, если знаешь, что ищешь. Кто-то из «Нергал» проходил здесь, оставил след и ушёл. Но ушёл куда?

Я взвела шаг и проверила карту доступа на пропуске, но она была неполной – больше напоминала таблицу: второй док был связан с узлом «Трансфер-Скала».

Лифты находились справа; грузовой тоннель, отслуживший уже много лет, вел вглубь скалы и дальше – к складским модулям.

Чтобы попасть на внешнюю платформу, нужно было либо поднять док, либо вывести внешний челнок, логически размышляла я.

Судя по всему, сделали и то, и другое: кто-то ввёл транспорт в нештатный режим и поспешно улетел.

Я нажала кнопку вызова искусственного диспетчера дока и приложила к панели руку на которой находился мой визуализатор:

– Диспетчер доков, статус состояния ангара и выведи детальную карту помещения! – попросила я.

Ответ – рваными надписями:

«…повреждение… перегрузка… автомат…обрыв»

Не было смысла ждать. Я пошла вглубь дока по бортовой лестнице, ступени скрипели. Свет становился всё слабее, и в темных нишах угадывались очертания покачивающихся кранов и закрытых контейнеров. Вдалеке, как призрачная тень, вырисовывался силуэт истребителя о котором мне рассказывал в панике ученый: современный, черный, со следами удара молний. Он был припаркован в отсеке правого борта.

Истребитель стоял на магнитных опорах, нос поднят, крылья сложены. Его обтекатель был покрыт пятнами сажи и мелкими вмятинами – но главный люк был открыт. Я подкралась ближе, вползла в тень фюзеляжа и заглянула внутрь кабины. Оставшиеся панели были живы, но заняты аварийными кодами:

Доступ: частичный; идентификатор: N/A; черновые логи: удалены.

Экраны управления – вырваны. Кабели питаний – частично оторваны, но на полу, под креслом пилота, что-то блеснуло: металлическая бирка, с напылением и борт номером. Я сняла её: на бирке – код экипажа и, едва различимо, пометка R-09-43-21.

И тут я услышала звук – едва различимый шаг вдалеке, металлическое эхо – совсем рядом, со стороны склада. Кто-то возвращался. Я отскочила в тень, зажала пистолет, и промелькнуло понимание: либо я опережаю их, либо догоняю. В обоих случаях – выбор был один: действовать сейчас, пока тень ещё моя.

Сердце стучит ровно, как метроном. В узком коридоре у правого борта кто-то зашуршал, ступени скрипнули – лёгкий, сосредоточенный шаг. Черный силуэт подошел к истребителю, и стал осматривать панель под фюзеляжем. Он не слышит меня – либо слишком поглощен задачей, либо уверен, что здесь уже нет опасности столкновения.

Я выдыхаю, считаю секунды и действую.

Чёткий выстрел – прямо в бедро. Звук резкий и короткий, словно стальной хлопок в пустой комнате. Мужчина дёргается: пальцы срываются с рукояти фюзеляжа, где он уже потянулся открыть лючок батарейного отсека. Хриплый, сдавленный вдох вырывается из груди. Он оседает на одно колено, обеими руками вжимаясь в рану, и глухо постанывает от боли – будто пытается удержать её внутри, но она прорывается сквозь всё.

Я сорвалась с места – резко, без тени сомнений. Пистолет отбросила в сторону, скользнув по полу и звякнув о металлическое ребро стыка панелей. За долю секунды я уже выхватила кортик; сталь вспыхнула холодным отражением аварийных ламп. Кортик лег в мою ладонь увереннее, чем любое другое оружие.

Я вошла в его пространство и приложила лезвие к горлу – не для удара, а для контроля. Острие лишь коснулось кожи; тонкая вибрация передалась мне в пальцы, и он понял всё без слов.

Я не угрожала.

Я ставила точку в его попытках играть со мной.

– Цель твоего нахождения здесь. Быстро, – сказала я тихо, ровно, сдерживая дыхание.

Он замер. Плечи напряжены, спина прямая, дыхание хриплое. Медленно повернул голову – глаза выцвели, в них не было страха, только странная решимость. Его пальцы внезапно сомкнулись на моём запястье. Одно резкое движение, которое я не успела остановить. Он сам дернул мою руку вниз и вбок. Лезвие вошло в горло под самым подбородком, звук был короткий, глухой, будто кто-то выдернул из мира весь воздух.

– Нет! – вырвалось у меня. – Черт…зачем?!

Он стоял секунду, будто удивлённый собственным поступком, потом тело мягко осело вперёд и рухнуло лицом вниз. В следующее мгновение – полная тишина. Ни дыхания, ни звуков, только отдаленный системной треск искры от оборванного кабеля.

Я была на коленях рядом с телом. Кровь медленно растекалась по полу, заполняя трещины между плитами. Кортик всё ещё был в руке – теплый, липкий, слишком реальный. Передо мной стоял истребитель – мертвый и живой одновременно: на панели мигали красные аварийные коды, с крыла медленно капала смазка.

Смотря на всё это я понимала – всё это зря. Слишком много пустоты, слишком много тайн, слишком много смертей.

– Что, тут вообще происходит?.. – прошептала я, не ожидая ответа.

И станция снова погрузилась в сон и вокруг даже воздух казался виновным в происходящем.