«Я шёл сквозь врата западного неба, и сердце моё было моим судьей.

Никто не судит человека строже, чем он сам.»

– Папирус Ани, раздел 30.

Я влетел в комнату управления под перекрёстным огнём. Пули рвали воздух, вспышки слепили глаза, металл плавился там, где они били чаще всего.

Я знал, зачем я здесь.

Капитан должна вылететь. Сейчас.

Если она не уйдёт – всё кончено.

Когда-то командир смотрел мне прямо в глаза и сказал:

«Запомни, Зорин. Десантники не отступают.

Десантники прикрывают своих. Всегда.»

Выстрелы били по стенам, рикошетили от перекрытий, оставляя на металле узкие следы расплавленного сплава. Воздух вибрировал от очередей, в наушниках трещал канал связи, но я не слушал – всё внимание было на панели управления.

Я пригнулся, перекатился под пучок плазмы и добрался до консоли управления шлюзами. Панель горела предупреждениями —

OVERLOAD WARNING.

ENGINE TEMP HIGH.

STABILIZER ERROR.

THRUST LIMIT REACHED.

MISSILE LOCK DETECTED.

Строки сменяли друг друга без пауз.

Чёрт, всё на английском. Но ничего – у нас была подготовка: базовый язык Альянса, английский, родной русский, немного китайского и японского. Хватит, чтобы открыть чёртов шлюз.

Я провёл ладонью по панели, вызвал меню ручного управления и заметил знакомую последовательность команд. Docking bay override – ручное размыкание блокировки.

Нажал.

Система загудела, тяжело, словно просыпалась после сна. Загорелась желтая индикация, потом зелёная – Lock disengaged.

Рядом по ангару прошли короткие вспышки – те, кто остался жив, заметили, что створки сдвинулись. Один из сепаратистов развернулся, поднял винтовку, но я опередил его – короткая очередь, визор треснул, и тело упало на колени, глухо звякнув по полу.

Я ударил по второй клавише – Bay doors open.

Медленный, глубокий звук пошёл по всему ангару. Створки начали разъезжаться быстрее, выпуская наружу тьму и ослепительный свет Юпитера. Потоки воздуха врывались внутрь, но давление не падало – система девакуумации работала идеально.

Она удерживала кислород внутри, даже при полностью открытых воротах. Это стандартная система, установленная на орбитальных станциях с потоковым обслуживанием: она блокирует утечку атмосферы и позволяет техникам находиться в ангаре во время взлёта и посадки кораблей. На космических кораблях её почти не используют – требует чудовищной мощности. Но здесь, на базе, она стояла. И сейчас спасала нам жизнь.

Я чувствовал, как пол под ногами дрожит, как в боковые панели врезаются вспышки выстрелов. Где-то за спиной гремело – сепаратисты ещё стреляли, но уже поздно.

Через открывающийся проем я увидел – её корабль.

Учебный истребитель, с оплавленными краями обшивки. Он дрожал, но шёл ровно. Я сжал зубы, нажал последнюю команду – Pressure lock override – и поднял взгляд.

Корабль оторвался от пола, дрогнул, пронесся мимо, оставляя за собой ревущий след маршевых двигателей. Я почувствовал, как тепло от выхлопа обдало лицо, даже сквозь шлем.

Она вылетела.

Я выдохнул – первый раз за всё это время. Смотрел, как в щель закрывающихся ворот её истребитель вырывается в пелену бури и растворяется в стороне от Юпитера, оставляя за собой тонкую полоску света. На секунду показалось, что всё успокоилось, что можно выдохнуть – и вдруг резкий, пронзающий жар, как нож, прошил ногу.

Плевок боли, и я опрокинулся на одно колено; пальцы сами сжали полуавтомат. Пучок плазмы прошёл касательно – броня вздулась, материал потрескался, по коже поползло огненное жжение. Я увидел, как по ноге расползлась чёрная панцирная трещина, как из-под кромок тёплый дым поднимается ленивыми кольцами. Мышцы защемило, воздух свистнул в ушах, но руки действовали быстрее мыслей: два коротких выстрела в грудь – и один из нападавших, пытавшийся встать на ноги, свалился, как срезанный. Ещё двое рядом, их стрельба была кривой и нервной, но даже такие попадания могли закончить для меня плохо.

Я выхватил из нагрудного кармана черную коробочку с красным крестом, уткнул её в рану и нажал. Хлопок, и густая сине-фиолетовая пена вырвалась наружу, обхватила ногу, застывая и мгновенно холодя боль. Обезболивание и коагуляция – техника на грани магии, и я благодарно зашуршал зубами, чувствуя, как адреналин утихает до ровного гудения. Оттолкнулся, встал на ноги и рванул в раскрытые створки дверей ангара; от лежавшего рядом тела ещё валил дым, и в свете вспышек я увидел, как ко мне несутся две тёмные фигуры.

Первый – ближе; меткий выстрел в голову, и он рухнул без звука. Второй успел направить пушку, и плазма врезалась в грудную пластину; удар отбросил меня назад, спина врезалась в стену, я откатился по скользкому полу, но не отпустил оружие. Из положения на спине – два прицельных выстрела. Второй согнулся пополам, как будто его ударили в живот кувалдой, и осел на пол. Сердце колотилось; в ушах звенел треск тлеющих проводов. Я посмотрел на свою грудь – она ныла, будто меня только что ударили под дых. Броня выдержала; я мимолетно подумал о том, как вовремя капитан настояла на боевом скафандре.

Слева, в комнате управления, светилось большое табло: немедленная эвакуация, цифровой маркер – точка спасательной капсулы. Мысль просканировала мозг за доли секунды: если есть капсулы – там могли быть живые. Не раздумывая, я оперся о стену, встал и направился к ближайшему люку. Пол был усеян осколками и мокрыми темными пятнами, воздух – горячий и соленый от дыма, но ноги несли меня быстро. В голове уже выстраивался план: открыть капсулу, проверить маяк, забрать кого можно из персонала станции и увезти в укрытие станции на Юпе. Пока что одной мыслью – пока ещё дышащей – было: найти выживших.

Я шёл быстро, почти бежал, слегка прихрамывая на обожженную ногу. Боли не чувствовал – обезболивающее делало своё дело. Только где-то под кожей оставалось тупое эхо жара, будто напоминание, что тело ещё живое. В голове вертелась карта, виденная секунду назад на экране эвакуации:

Прямо… потом налево. Налево ещё раз.

Коридоры тянулись узкими тоннелями, подсветка мигала, сирены выли. Воздух был густым, пыль и гарь в нём хрустели на зубах. Я свернул налево, потом ещё раз – и едва не врезался в силуэт, вынырнувший из-за угла.

– Руки! – крикнул я, вскидывая полуавтомат. – Руки вверх!

Фигура замерла. Серый лабораторный комбинезон, очки сползли на нос, глаза расширены.

– Не стреляй! – голос дрожал. – Я… я просто учёный! Меня зовут доктор Стивен Миллер! Я генетик!

– Генетик, – повторил я, не опуская ствол. – Ну, значит, должен быть умным.

Он растерянно кивнул.

– Я не знаю, как запустить эти капсулы! Я только… я просто работаю здесь!

Я обернулся. С обеих сторон – капсулы, встроенные в стены. Маленькие спасательные модули, рассчитанные на одного. Панели подсвечены тусклым зелёным, на каждой табличка: EMERGENCY LAUNCH.

– Вот же, – сказал я, ткнув пальцем в маленькое окно люка. – Там, внутри, кнопка START. Большая, красная. Даже ты не промахнешься.

Он что-то лепетал, путая английский с русским, глотая слова:

– Ю мин старт ин… инсайд… тут… нажать?

– Да, – прошипел я. – Внутрь! Живо!

Слева послышались шаги – тяжелые, гулкие. Отголосок металла, знакомый ритм боевых ботинок.

– Они идут, – процедил я сквозь зубы. – Уходим.

Учёный застыл, не двигаясь, будто не верил, что всё это по-настоящему. Тогда я схватил его за ворот, толкнул к капсуле, распахнул люк и буквально впихнул внутрь. Его ладони дрожали, губы шевелились, будто он хотел что-то сказать.

– Не сейчас, – бросил я и ткнул пальцем в панель. – Старт.

Кнопка вспыхнула. Механизм зашипел. Я только успел выдернуть руку, как створки захлопнулись, и капсула с глухим хлопком отстрелилась, уходя в шахту пуска.

Из-за угла уже виднелись тени – трое, вооружённые, быстро двигались по коридору.

Я запрыгнул в соседнюю капсулу и в тот же момент примагнитил маленькую плоскую мину прямо у входа – всё быстро, в одно движение. Никаких выкрутасов, просто железо к металлу и готово.

Кнопку START нажал одновременно – створки захлопнулись, капсула дернулась, и мы полетели вниз.

Мгновение – толчок, резкий хлопок, и тело вжало в кресло.

Взрывная перегрузка ударила в грудь, воздух вышибло из лёгких, зрение сжалось в узкий туннель. Капсула тряслась, разгоняясь, как пуля в стволе.

Сквозь иллюминатор я мельком увидел, как трое сепаратистов подбежали к створке запуска – слишком поздно.

– Позже увидимся, – прошептал я.

И капсула сорвалась вниз – прямо в бурю.

Юпитер вспыхнул подо мной, как живое море огня и газа.

Перегрузка давила на глаза, панели мигнули красным, индикаторы давления скакали.

Я подумал только одно: Я не успел ввести координаты.

Тогда ладно.

Приземлимся где-то.

Надеюсь, маяки сработают автоматически.

Через тряску и гул я нащупал визуализатор, сжал кулак, провёл по экрану пальцем, вызвал вооружение, нашёл в списке Активация мины и сжал зубы: Активировать.

Хлопок последовал мгновенно, но звук его пришёл не как глухой взрыв снаружи, а как внутренняя встряска – корпус капсулы сотрясся так, будто кто-то ударил в неё кулаком. Давление мигом бросило в грудь, голова ударилась о спинку кресла, и почва зрения вспыхнула белым. Внутри всё звенело и скрежетало; вкус крови во рту, и жар, который сразу же стал холоднее – от шока.

Даже в этой металлической шкатулке силы взрыва было достаточно, чтобы почувствовать себя маленькой пушечным ядром: баки топливные глухо вздрогнули, по корпусу пробежали волны, индикаторы на приборной доске мигнули красным. Я растерянно схватил ремни, хотел кричать, но голос уступил место шуму в ушах. Слёзы или просто кровь – не понял – залили глаза красным пятном, и мир стал как через рубиновое стекло.

Обезболивающее работало: жар от раны то отпускал, то снова барабанил в ноге, но сознание начало уходить – сначала края, потом центр взгляда помутнел. Я держался за ручки кресла, ощущая, как тело становится ватным, как пальцы теряют силу. Последняя мысль перед тем, как тьма съела меня – что кто-то найдет того, кого я успел отправить. И затем – глубокий, тяжелый сон, в котором даже шум бурь стал отдаленным, как прошлый мир.

И во сне – другое расстояние, другая жара. Я снова в зелёной форме, между песчаными валами Ближнего Востока; ветер закидывает в глаза глотки пыли, в горле – сухая пленка, и всё вокруг пахнет нефтью и горящими трансформаторами. Мы тогда ходили в разные миссии – разные флаги, одна и та же грязь. На земле войны были рутиной; в космосе их меньше, но на Земле всё шло по старинке: проблемы со снабжением, кривые приказы, формы, которые выдали не по сезону. Те долбаные идиоты умудрились нашить зимние подплечники под жару пустыни – смеешься сквозь зубы и меняешь на ходу.

Я любил армию за простые вещи: дисциплина, порядок, деньги, когда они были нужны, и ясность целей.

Команды – выполнять.

Задачи – закрывать.

Быть нужным – значит выдыхать спокойно.

Всплывает лицо командира, он подзывает, хлопает по плечу:

– Зорин, давно не виделись. Давай – веди отделение в казармы, зайдем, обсудим расположение. Проверь вооружение к нам пришли новые рельсовые автоматы – мощная штука.

Приказы звучали как обещание – ничего лишнего, только служба и люди в ней. В этой памяти было всё моё тогдашнее: простая гордость, четкие задачи и ощущение, что ничего больше не надо.

Вспышка.

Сначала просто свет, потом – шум, огонь, песок.

Мы заходим в здание. Всё как в замедленном фильме – стены, выбитые окна, крики детей, плач женщин. Кто-то выскакивает из-за угла, я вижу руки, но не оружие.

– Отставить огонь! – кричу я. – Это гражданские!

Но поздно.

Тонкий луч свистнул, почти музыкально. Маленький мальчик падает, глаза расширяются, рот открыт, но звука нет. Мир замирает.

Я поворачиваюсь, смотрю прямо в глаза Семёнову. Тот просто пожимает плечами. Пустой взгляд. Будто всё это – не с ним.

Ещё выстрел.

Из-за стены выбегает мужчина – борода, настороженный взгляд, автомат в руках. Не плазменный – классический образец прежних поколений, но модернизированный: пули стандартные, а наконечники – гибридный вольфрам. Такие обычно используют те, у кого нет доступа к военным протоколам.

Он стреляет.

Семёнов падает, как подкошенный.

Ещё одна очередь – и мужчина тоже.

Мир снова мигает белым.

Вспышка.

Я в госпитале.

Запах антисептика, шорох масок, и кто-то говорит надо мной:

– Он один остался из подразделения.

Один.

Это было уже после Марса, после той самой операции на поверхности.

Тогда наш десантный корабль подбили при входе в атмосферу.

Помню – рев, тряска, потом темнота.

Помню, как тащили медики, как жгло лёгкие.

Помню, как внутри всё сжималось – не от страха, а от пустоты.

Когда понимаешь, что жить теперь вроде как должен, но не знаешь, зачем.

Вспышка.

Удар.

Я открыл глаза.

Гул в голове, звенящая боль под кожей.

Капсула дрожала. Воздух густой, красный.

Во рту – вкус железа.

Сквозь мутное стекло видел только беснующуюся бурю.

Юпитер. Поверхность.

Мы сели.

Но открывать капсулу не имеет смысла: скафандр пробит, герметичность – ноль.

Если доктор жив и решит выйти без защиты…

Ну, на Юпитере минус сто пятьдесят по Цельсию, плюс давление – как если бы на тебя лег целый дом.

Никакого смысла.

Я повернул голову, щурясь, увидел мигающий экран.

Капсула показывала четыре маяка.

Нажал первую – молчит. Вторую – тоже.

Третью – Пауза. Потом ответ:

– Есть кто на связи? – английский, глухой, будто сквозь вату.

– Доктор? – выдохнул я. – Ты что, живой?

Пауза. Потом ответ – на ломаном русском, с акцентом:

– Выходить бессмысленно. Я надеюсь, ты это понимаешь.

Я усмехнулся, чувствуя, как кровь стекает по щеке.

Понимаю…

– Я это понял гораздо раньше, чем ты успел отлистать свою диссертацию, умник.

Чёртовы доктора.

Чёртовы всезнайки всегда думают, что они умнее солдат, как будто мы – просто мясо с винтовками.

Как будто мы не знаем, когда приходит конец, и как пахнет смерть в замкнутом пространстве.

Я сжал кулак – так, что захрустели пальцы под перчаткой.

На визуализаторе вспыхнул интерфейс.

– Рейгаль… приём, – прохрипел я, сглатывая комки во рту. – Рейгаль, ответьте…

Тишина. Только низкий гул за стенками капсулы и отдалённый рёв бури, будто сам Юпитер ворчал подо мной.

– Передаю координаты падения… маяки активны, – выдохнул я, чувствуя, как гул уходит в фон.

На экране мигнуло зелёное пятно.

Работают.

Значит, кто-то услышит.

И если повезёт – может, найдут хотя бы тела.