«И когда небо разверзнется, тот, кто не боится, станет светом в мраке.»

– Книга Путей, глава 7, стих 3

Я вырвалась из ангара и повела «Винг» в сторону Юпитера.

Истребитель дрожал от перегрузки, вибрация проходила через корпус и отдавалась в руках.

Панели мигали предупреждениями – OVERLOAD WARNING, ENGINE CRITICAL – я едва успевала считывать данные, держа нос корабля на курсе.

Позади, на фоне рваного огня, из-под брюха станции вынырнул черный истребитель. Современный корпус, обводы, скорость – он был быстрее и явно шёл за мной.

Когда он выдвинулся на перехват, я заметила, как слева от станции отделяется десантный корабль – тяжёлый, ширококрылый, как стальная рыба. Они не просто атаковали базу – кто-то эвакуировал своих людей.

Зачем? Что им нужно на исследовательской станции?

Ответа не было.

В следующую секунду по корпусу базы прошёл новый взрыв. Конструкция буквально сложилась пополам, и из клубов огня вылетели два спасательных модуля. Маленькие, белые, как два кокона в бездне.

«Значит, кто-то всё-таки выжил», – подумала я.

Система пискнула, и механический голос сообщил:

“MISSILE THREAT – PHOTON TORPEDO INBOUND.”

Я вдавила педаль, резко увела истребитель влево, и фотонная торпеда прошла в нескольких метрах под крылом.

Второй маневр – и следующая ракета скользнула прямо под визором кабины.

Я почувствовала, как кровь стучит в висках.

Развернулась и вывела корабль на лобовую траекторию.

Бежать бессмысленно – противник догонит.

Мой «Винг» легче, маневреннее, но не способен выдержать прямое попадание.

Если уйти вниз, к плотным слоям атмосферы, будет шанс.

Но нужно сначала избавиться от хвоста.

Я пробежалась глазами по панели вооружения.

Два подвеса по четыре ракеты – для тренировок, а не для боя.

Рельсовая пушка – учебная, с ограничением мощности.

Зато под крыльями – два дрона.

Их использовали на занятиях по противоракетным маневрам: дроны выпускали электромагнитный импульс, чтобы сбивать наводку боевых ракет.

Но если выпустить их достаточно близко к вражескому истребителю, импульс может пройти внутрь его щита и временно перезагрузить системы.

Пара минут – и он слеп.

Идея родилась мгновенно.

Я положила «Винг» в крен, снижая дистанцию.

Сердце билось ровно, ладони были сухими.

Я решила идти ему навстречу.

Мы сближались быстро – стрелки на приборной панели взвились, пространство между нами таяло.

Его корпус мелькнул в прицеле – гладкий, темный, с голубыми полосами реакторов.

Видно, как пилот напрягся: манёвр лоб в лоб он не ожидал.

На отметке минимальной дистанции я опустила нос и совершила переворот, истребитель пошел брюхом к брюху, металл загудел от сближения.

Крылья чиркнули друг об друга – короткий, хриплый скрежет, будто сама машина зарычала. Я сорвалась в манёвр: резкий крен вправо, педаль – в пол.

Истребитель взвизгнул стабилизаторами, меня вдавило в кресло, мир рванул боком – и чёрный оказался у меня в прицеле, там, где секунду назад был пустой космос.

Теперь я шла ему в хвост.

Я почувствовала, как вибрация проходит по корпусу, и в тот же момент нажала кнопку запуска.

Дроны вырвались из ниш под крыльями и ушли вперёд, словно две голубые стрелы.

Я не активировала их сразу – нужно было подождать долю секунды, чтобы они вошли в «мертвую зону» под щитом противника.

Когда отметка появилась на экране, я нажала активацию.

Его стабилизаторы дернулись, а затем корпус потерял крен.

Пилот пытался удержать управление, но система ушла в перезагрузку.

Истребитель завалился на бок и завис в невесомости потеряв скорость.

Я не стала смотреть, чем это кончится.

Жму штурвал от себя, ухожу вниз, в сторону Юпитера.

Облака становятся плотнее, гравитация растёт, датчики визжат.

За спиной – молчание.

Он остался там, наверху.

Я вошла в атмосферу Юпитера между двумя грозовыми фронтами – не в самую гущу, а в ту тонкую щель, где буря ещё не съела свет.

Сжала руку, и на визуализаторе всплыл голографический экран: полупрозрачные слои карт, сетки, подсказки. Пальцем перенесла координаты базы в целеуказатель истребителя – метка мигнула зеленым и встала в центр визора.

«Винг» оказался лучше приспособлен к такой задаче, чем я думала. Он был лёгкий, у него были только маршевые двигатели – ни импульсных тяговых установок, ни массивных реакторов – и в плотной атмосфере это играло на руку: масса мала, маневренность высокая. Но у него не было щитов и почти не было брони – только базовая защита от разрядов молний. Я сомневалась, выдержит ли она настоящую бурю. Везло, что я заходила между фронтами – если на Юпитере можно было назвать погодную полосу «нормальной», то это была она.

На карте орографические структуры, зоны плотности, предполагаемые коридоры для спуска – всё мигнуло зеленым. Добавила мощности, почувствовав, как моторы отзывались мгновенно, и потянула «Винг» в сторону базы, одновременно подавая запрос на связь.

Секунды расползались, будто вязли в гравитации Юпитера…

Я шла через шторм уже тридцать семь минут – считал время визуализатор на руке. Каждый новый фронт бросал под крыло свежую стену ветра и молний; приборы мигали и плясали, но «Винг» держал курс.

База сидела на хребте, аккуратный узел из модулей и антенн. Судя по данным в моём визуализаторе, это был чисто исследовательский объект: американец, несколько русских и китайцев – и нет военного гарнизона.

Контуры платформы пробивались сквозь серую толщу – и я пыталась выйти на связь. Рация выдавала только треск: в таких условиях сигнал теряется. Лучевая передача у меня была слабая, как у учебного истребителя – она иногда срабатывала на критических дистанциях, но и она молчала.

Подойти критически близко – шанс пробиться по каналу и получить коридор на посадку. Приземлить «Винг» на неровной площадке рядом с модулем можно. Но если я оставлю корабль и пойду пешком – скафандр не рассчитан на длительную прогулку в таких условиях; электроника и герметика будут на пределе.

Выбора почти нет: нужно подойти максимально близко и попытаться связаться снова. Каждое решение здесь – ставка на шанс.

Резкий скачок.

Панель вспыхнула, приборы взвились в красную зону, будто по ним ударил ток.

Но это был не ток. Что-то иное – волна энергии, прошедшая сквозь корпус, словно дыхание жизни.

На секунду всё стихло.

И вдруг – чистый, звонкий голос в наушниках.

Не искажённый бурей, не разбитый помехами.

– Pilot of the training fighter, identify yourself.

Я вздрогнула.

Станция? Наконец-то?

– Капитан Алиса Вересковская, – ответила я по-русски, глядя на экран, где зелёным мерцала тоненькая линия сигнала.

Пауза.

– Russian?

– Да.

Несколько секунд – только гул ветра и слабое потрескивание в эфире.

Потом снова голос, уже мягче:

– Это Иван Фёдорович. Главный научный сотрудник станции. Как вы… Что вы делаете здесь? Почему учебный истребитель с базы «Гелиос» у поверхности Юпитера?

Я глубоко вдохнула.

– У меня многое, что нужно рассказать, – произнесла я. – Откройте шлюз и подскажите координаты посадочного сектора.

– Принято… – сказал он, и в этот момент связь начала рваться. – Попробую открыть… шлюз… сигнал…

Я сняла наушники, чувствуя, как по коже пробегает холод.

Если он так удивился, что я русская и на учебном истребителе, значит, «Рейгаля» здесь точно не было.

Но где же они?..

Я начинаю сбавлять скорость – сначала чуть, потом сильнее, плавно переводя «Винг» из крейсера в посадочный режим. Плотность воздуха растёт, приборы показывают скачки, но в этой полосе между фронтами всё кажется более спокойным. На визуализаторе нет точных координат посадочного сектора – связь рвётся, канал нестабилен – поэтому я ищу глазами.

Через пургу и вспышки молний, чуть правее от моего курса, вижу тонкую полоску света: ровная, как разрез, она пульсирует зелёным в хаосе облаков. Это и есть шлюз – или его отражение. Поворачиваю на неё нос.

Истребитель включает тормозные маршевые – они короткие, но мощные. «Винг» рассчитан так, что может сесть практически без полосы, но под их тяжёлые корпуса всё же нужна пара десятков метров, чтобы взять энергичный реверс. По курсу видна широкая прорезь ангара, и я понимаю: размер совпадает с тем, что нужно исследовательской базе – там могли принимать даже крупные транспортники и платформы.

Залетаю в ангар. Вечером, в свете ламп и молний, корпус «Винга» словно замер в паутине теней и отражений. Тяну рычаг реверса, моторы меняют вектор, нос чуть приподнимаю – истребитель плавно касается полосы. Разгонный пробег чуть больше двадцати метров – и мы останавливаемся, почти бесшумно. Пилотажная автоматизация выдыхает, приборы урегулировались, и я слышу только глухое постукивание системы охлаждения.

Кабина защелкивается и с шумом открывается верхняя створка. Выдувает теплый, влажный воздух с химическими нотами – смесь аммиака и смазки. Я выбираюсь наружу, ноги касаются металла настила, и на мгновение мне кажется, что я слышу eё – пустоту ангара, которая ранее гудела работой, а теперь молчит.

Никого. Пустые ряды стоек, местами смятые панели, пара целых транспортных модулей в углах – и над всем этим ровный голос станции, мягкий и безэмоциональный:

– Welcome. Proceed to the green corridor.

Слева загорается тонкий зелёный обод – направляющий свет.

Я делаю глубокий вдох, пальцы сами находят замки скафандра.

Магнитные фиксаторы щелкают, сегменты бронированной ткани размыкаются.

Снятый скафандр я закрепляю в нише у входа и подключаю к энергоснабжению «Винга» – пусть восстанавливает заряд, если придется быстро возвращаться.

Холод коридорного воздуха касается кожи через тонкий слой формы – я остаюсь только с оружием в руках. Так даже лучше: мобильнее.

Шаг вперёд – и двери ангара смыкаются за спиной.

Коридор встречает меня ровным белым светом, стерильным и нечеловечески спокойным. Ни одного лишнего элемента: гладкие панели, встроенные линии подсветки вдоль потолка.

По стенам – ряды дверей, над каждой табличка:

GENETICS LAB

ATMOSPHERIC MEASUREMENT

MATERIAL ANALYSIS

Они будто смотрят без глаз – одинаковые, безмолвные, не обещающие ничего хорошего.

Дальше по стрелке – COMMUNICATIONS.

Указатель мерцает приглушенным оранжевым – словно предупреждает.

Иду по коридору, по полу мягко отскакивают ботинки, эхо шагов растягивается. В конце, на повороте, появляется фигура – человек в тёплом служебном комбинезоне, с серой щетиной на лице и удивлённо-усталым взглядом. Он ускоряет шаг и, едва заметив меня, останавливается, перед глазами – очки, слегка запотевшие от перенесенного тепла.

Он остановился в двух шагах от меня, тяжело выдохнул, и только теперь я заметила, как по его вискам стекали тонкие капли пота – не от страха, а, скорее, от духоты станции.

– У нас уже вечер, – сказал Иван Фёдорович, поправляя очки. – Большая часть сотрудников спит. Я дежурю на коммуникации, чтобы сигналы могли пройти. Плюс слежу за метеоданными – тут, знаете ли, погода переменчивая.

Он слегка усмехнулся, будто сам над собой.

– Я был удивлён, когда увидел на датчиках истребитель. Думал, ошибка.

– А вы не видели, кроме истребителя, ещё корабли? – перебила я, чувствуя, как в груди поднимается тревога.

Он нахмурился, моргнул, будто переваривая вопрос.

– Корабли? Ещё? – повторил он. – Милочка, нам точно стоит с вами поговорить. Пойдемте в столовую. Вы, наверное, сильно устали.

Мы двинулись по коридору. Стены чуть вибрировали от глубинного гула станции. За очередным поворотом – широкий шлюз, и за ним огромное помещение с высоким стеклянным сводчатым куполом. За стеклом бушевала пурга Юпитера – вихри, разряды, огни молний, хлещущие по гигантским токоприемникам, вбитым в каменную поверхность.

Я невольно замерла, глядя на это зрелище.

– База питается от молний? – спросила я, подходя ближе.

– Да, – кивнул он, с гордостью. – Это самое удачное место для подобного проекта. Здесь энергия буквально падает с неба. – Он тихо рассмеялся. – Энергии у нас всегда с избытком.

– Присаживайтесь, – сказал он, пододвигая стул к металлическому столу посреди помещения.

Я села. Стол был тяжёлый, с глянцевой поверхностью, на которой отражался свет ламп. Иван Фёдорович подошёл к небольшому холодильнику, достал упаковку, развернул и спросил с какой-то почти домашней теплотой:

– Бутерброд с ветчиной и сыром будете?

Я усмехнулась.

– С ветчиной и сыром? Я так давно не ела бутерброды с ветчиной и сыром…

Память, будто подброшенная запахом, обожгла неожиданно ярко.

Отец любил готовить их по утрам. Поджаривал хлеб на сковородке, клал толстый ломоть ветчины, сверху сыр, а потом ещё раз прогревал, чтобы всё расплавилось. Я ненавидела, когда сыр тянулся, а он смеялся и говорил, что в этом весь вкус.

Я помнила этот запах. И сейчас, в холодном сердце станции, среди шума вентиляторов и мерцания приборов, он вдруг показался теплее любого света.

Иван Фёдорович смотрел на меня несколько секунд пристально, с тем спокойствием, которое приходит только с годами. Потом угол его губ дрогнул в тихой усмешке…

В этом жесте не было радости – скорее усталость. Усталость человека, который слишком долго живёт среди машин.

Или, может быть, среди одних и тех же лиц, день за днём, месяц за месяцем.

А может, и годами.

Я пока этого не знала. Да и, если честно, не хотела знать.

– Расскажите, – сказал он наконец, присаживаясь напротив.

Я выдохнула.

И начала говорить.

О том, как мы вылетели с «Рейгаля» в составе научной миссии.

О том, как на нас напали – чёрные, без опознавательных знаков, с ультрасовременными системами и стреловидными корпусами.

О том, как взрывы сотрясали корпус станции, как Зорин спас мне жизнь, прикрывая огнём отход, и как я, почти вслепую, прыгнула в учебный истребитель, чтобы вырваться из огня.

О том, как «Рейгаль» ушёл в неизвестность, и где он сейчас – я не знала.

Где вся моя команда – тоже.

Иван Фёдорович слушал внимательно, не перебивая.

Пальцы его сцепились замком на столе, а глаза – тёплые, внимательные – не отрывались от моего лица.

Когда я замолчала, он чуть кивнул.

– То есть у вас была какая-то миссия? – спросил он осторожно.

– Да, – ответила я.

– Какая именно?

– Извините, Иван Фёдорович. Это секретная информация.

Он вздохнул.

– Жаль.

– Почему жаль? – спросила я, глядя прямо на него.

Он чуть улыбнулся краем губ.

– Потому что здесь, в этих вихрях, не проходит ни один стабильный сигнал. Связь почти мертва. Новости с Земли – редкость. А услышать хоть что-то новое… всегда приятно.

– Сколько человек на базе? – спросила я, меняя тему.

– Нас четверо, – ответил он. – Я, ещё двое биоинженеров – Хейден и Ли, и один метеоролог, Сергей Михайлович. Он защищал диссертацию у нас в Красноярске, по атмосферным и электрическим процессам. Сейчас занимается нашими системами сбора энергии.

– Значит, вы из Красноярска? – уточнила я.

Он кивнул.

– Да.

– А двое других… американец и китаец?

Он поднял брови.

– Откуда вы знаете?

– У меня были формы допуска, – ответила я. – Доступ к составу базы и профилям персонала…

Хейден и Ли – ожидаемо. В биолабах если нет хотя бы одного Ли – значит, проект не одобрили международные стандарты.

– Это сейчас была шутка? – поднял бровь Иван Фёдорович.

– Профессиональная, – пожала я плечами.

Он чуть смутился, опустил взгляд.

Тишина повисла между нами.

Я сделала паузу, потом чуть наклонилась вперёд, глядя ему в глаза:

– А где ещё четверо?

Он резко отстранился назад.

На лице – мгновенная тень.

Не испуг, нет. Что-то глубже. Как будто я затронула тему, которую не стоило трогать.