Холодный ливень падает с неба, затянутого тёмно-серыми облаками. Я бегу, едва не захлебываясь в огромных тяжёлых каплях; я бегу мимо больших самшитовых кустов по тропинке, ведущей вдоль лужайки, и почти ничего перед собой не вижу; я опускаю голову, чтобы укрыть лицо; всё равно ничего не видать, кроме белёсого пятна Шато.

Я направляюсь к дверям Кухни.

Я почти в конце аллеи, но вдруг замечаю справа чьё-то присутствие.

Там кто-то стоит.

Нет, не может быть – дождь ведь такой сильный! Безумие какое-то, но в то же время, может, это один из Душевнобольных? Поди пойми.

Хуже то, что мне придётся пройти совсем рядом.

Мне бы не хотелось получить удар. Тем хуже. Я не смогу пробежать по траве в своих башмаках.

Человек одет в бежевый плащ и шляпу.

Ворот поднят, и он придерживает его с обеих сторон, обернув вокруг подбородка. Лица мне не видно.

Но он совсем сошёл с ума там стоять! Кроме нас с ним, снаружи уже никого нет.

Когда я оказалась совсем рядом, он внезапно поднял голову и шёпотом позвал меня:

– Ману!

Меня как парализовало. Это мой отец!

Он берет меня за руку и отводит чуть в сторону.

Ещё раз рефлекторно бросаю взгляд на порог Шато в нескольких метрах, за полосой белого гравия.

Мы словно внутри клетки, созданной дождём.

Я, не придумав ничего лучше, спрашиваю:

– Папа, что ты тут делаешь?

Он снова поднимает воротник и смотрит куда-то в сторону, нетерпеливо шепчет:

– Тсс, тише. Я вернулся инкогнито.

– Но папа, ты ведь умер!

Его разбирает смех, а затем он издаёт короткое презрительное:

– Пффф.

– Но папа, что мы будем делать? Мы продали твою квартиру, твои дела больше некому вести, у тебя больше нет денег! Что же ты собираешься делать?

Он по-прежнему смотрит в сторону и говорит:

– Начну жизнь заново во Вьерзоне.

А потом – пшшш – он уходит в непроглядную пелену дождя; я вижу его удаляющейся силуэт со спины.

Я бегу к Шато.