Сошлись мсырские женщины с кувшинами у родника. Посудачили о том о сём. Но о чём бы ни говорили, каждая обращалась мыслями к ушедшим в Сасун воинам. Каково там, на чужой земле, Сюдину и Чархадину, Бадину и Козбадину? Каково там, на чужой земле, храбрым воинам-пахлеванам – мужьям, сыновьям, братьям?..
Вдруг видят: всадник вдали показался, в их сторону едет. Не конь у него, а кляча – отощал весь, рёбра торчат, еле ноги передвигает. И всадник не лучше коня – усы, как мочало, висят, едва прикрывают беззубый рот, ноги под конским брюхом верёвкой связаны, сам едва в седле держится.
Приблизился он, и узнали женщины в том оборванце самого Козбадина! Всплеснули они руками, заплакали, заголосили:
– Почему из Сасуна ты прибыл один?
Где же горы добра твоего, Козбадин?
Где высокие жёны – верблюдов грузить?
Где поменьше их ростом – чтоб жёрнов крутить?
Где, скажи-ка нам, сорок невинных девиц?
Почему ты молчишь? Клонишь голову ниц?
Где ж коровы сасунские? Где же быки,
Что пасутся в долине Ватманской реки?
Где же наши мужья? Отвечай, Козбадин,
Почему из Сасуна ты прибыл один?
Поднял голову Козбадин. Прошамкал беззубым ртом им в ответ:
– Не поймёте вы жалкую участь мою,
Если не были сами в сасунском краю.
Верно! Золота в этом краю что камней,
Только малый ребёнок там дэва сильней.
Всё там воину мсырскому смертью грозит.
Меч сасунский, как молния, войско разит.
Там стрела ударяется в щит, как бревно.
Покорить этот край никому не дано!
Если был у кого из вас муж, или брат,
Или сын – не вернетёя он больше назад.
Там, в долине чужой, у подножия скал,
Отпоёт его ворон, орёл и шакал…