Подступило мсырское войско к Сасунской горе. Покрылась долина множеством белых шатров. Козбадин отобрал сорок воинов покрепче, сорок верблюдов повыносливей и направился в Сасун, в дом Ована-Горлана. Сказал с порога:

– Ты как будто не рад мне, Ован? Ну и пёс с тобой, я не радости от тебя требую! А требую я у тебя дань за семь лет! Пошевеливайся, иначе по-другому с тобой заговорю!

Испугался Ован-Горлан. Но не за себя, а за Давида. Ну, как услышит он речь Козбадина, ввяжется в драку – прощай тогда его голова! Да и никого из сасунцев тогда не пощадят мсырские пахлеваны…

Пошёл Ован-Горлан к Давиду. Сделал вид, что ничего не случилось.

– Давид, сынок! Ты на охоту, случаем, не собираешься? А то, знаешь, захотелось что-то дичи отведать.

Улыбнулся Давид. Взял копьё и в горы ушёл.

А трусливый Верго с воинами Козбадина уже по домам шныряет. Отбирает рабынь для Мсра-Мелика: сорок рослых жён, чтоб верблюдов грузили, сорок невысоких жён, чтоб жернова крутили, и сорок юных красавиц, чтоб царю мсырскому служили. Среди девушек этих оказалась и старухина дочь.

Запер Верго пленных женщин, как скотину, в хлеву и принялся в другой хлев лучных коров и лучших быков загонять. Тёлками и бычками тоже не брезговал.

Между тем Сюдин, Чархадин, Бадин и Козбадин направились в хранилище сасунской казны. Сорок пахлеванов на страже у входа оставили. Верго мерку принёс. Начал золото с серебром мерить, мсырские чувалы один за другим наполнять.

А воины Козбадина уже в город ворвались. Хватают, тащат, что на глаза ни попадётся. Жителей бьют, дворы грабят, всё ломают и крушат…

Подбил Давид горного барана, на копьё поддёл и стал с гор спускаться. Заглянул к старухе на огород. Выдернул репу из грядки, очистил и, жуя репу, вошёл в Сасун.

Смотрит, что такое? Раньше, бывало, люди улыбались, беседовали меж собой, спешили по своим делам. А теперь – вопли и плач кругом, дома разграблены, разорены. Посреди улицы старуха мечется и рыдает:

– О, горе мне! Одна-единственная дочь была у меня и ту уводят пленницей во Мсыр!

Подошёл к ней Давид.

– Что случилось, нанэ?

– Провались сквозь землю, сасунский сумасброд! Чтоб ты подавился репой своей!

– Что я сделал тебе? – опешил Давид. – За что ты меня клянёшь?

Закричала старуха:

– Как ты можешь репу жевать? Или не знаешь, кто нынче Сасуном правит?

– Как же, знаю, – отвечает Давид. – Дядя мой старший, Верго. Ну и что с того?

– А то, что дядя твой Козбадину женщин и дочерей наших отдал, коров и быков наших отдал, золото наше отдал!..

– Постой, бабушка, – сказал Давид, – объясни мне, кто такой Козбадин? Почему дядя всё это ему отдал?

– Козбадина за данью прислал мсырский Мелик. Приказал ему увести в плен сорок рослых жён, сорок невысоких жён и сорок невинных девушек. Приказал угнать сорок тучных коров да сорок лучших быков. Сорок тюков золота и сорок тюков серебра приказал забрать у нас Мелик. Пока я тебе, тугодуму этакому, всё это растолковываю, наши женщины и дочери, подобно скотине, в хлеву заперты! А золота, верно, уж полказны отмерил Верго Козбадину!

Страшным гневом переполнилось сердце Давида. Схватил он за руку старуху:

– Где тот хлев? Веди меня скорей!

Повела она его к большому хлеву, запертому на засов. Вышиб Давид двери, воскликнул:

– Матери! Сёстры мои! Домой идите. Вместо вас я дань заплачу.

Вышиб он двери и другого хлева, где мычали тучные коровы и лучшие быки.

– Идите по своим дворам, божьи твари! Вместо вас я дань заплачу.

Схватил он вновь старуху за руку:

– Нанэ! Покажи, где казна? Где этот самый Козбадин?

Повела его старуха, показала издали на дом, где хранилась сасунская казна. Взмолилась:

– Давид! Руку-то мою отпусти, пока совсем её не сломал!

Отпустил Давид старуху и вперёд зашагал.