Ближе к вечеру стали сасунцы домой собираться.
– Пойдём и мы, Давид, – сказал Ован. – Вставай.
Ответил Давид:
– Я останусь, хочу эту ночь здесь провести.
– Ночью нужно под крышей, а не под открытым небом спать, – заворчал Ован. – Пойдём домой, все сасунцы уже ушли.
– Нет, дядя, – сказал Давид. – Отец мой ходил по этой земле. Хочу я побыть во владеньях своего отца. Ты сам домой иди, если хочешь, а я останусь.
С этими словами улёгся он под деревом и уснул.
– Куда ж я пойду без тебя? – вздохнул Ован.
Сел возле Давида и стал думать, как бы самому поспать и в то же время за племянником уследить. Давид ведь такой сумасброд, что может вскочить среди ночи и помчаться куда вздумается. Ищи его потом!
И вот что придумал Ован. Подложил он себе под голову край Давидовой капы. «Если захочет он встать и уйти, – решил Ован, – то и меня невольно разбудит. А то ведь страшно ночью одному оставаться».
Свернулся он калачиком и тоже заснул.
Наступила полночь.
Вдруг проснулся Давид, будто разбудило его что-то. Сел, осмотрелся. Глядит, свет какой-то исходит от вершины горы. Словно тихая радуга встала над вершиной.
Захотел Давид пойти узнать, что там такое светится. Только собрался встать, как заметил Ована, спящего на краю его капы.
«Ну вот, – огорчился Давид. – Разбужу его, а он, чего доброго, подумает, что я от страха его разбудил. Но как же встать тогда? Эх, придётся всё-таки будить!»
Растолкал он Ована:
– Дядя, что там за радужный свет над горой?
– А? Где?
– Вон там, видишь?
– Костёр, наверно, – зевнул Ован. – Пастухи, видать, отдыхают.
Снова улеглись. Ован сразу уснул. А Давид с открытыми глазами лежит. Не верится ему, что это костёр, да и дымом не пахнет. Но и Давида в конце концов сон сморил.
Сколько-то времени прошло, вновь проснулся Давид. Смотрит, луч с неба падает, освещает плиту на вершине горы.
Не выдержал Давид. Вынул нож, отрезал край капы, на которой Ован спал, поднялся и пошёл на вершину.
Диво дивное увидел он на вершине горы. Стоит гробница. Из гробницы пламя бьёт, радугой над горой встаёт. Сунул он руку в пламя – не горячо. Горсть песка бросил – не гаснет пламя. Очертил он луком надгробную плиту, словно колышками, стрелами её окружил и к Овану вернулся.
Ован голову положил на край капы, крепко спит. Подсел к нему Давид.
– Эй! Дядя ты мой, свет глаз моих, дядя родной!
Расту я сиротой – защитой мне стань!
Эй! Дядя ты мой, свет глаз моих, дядя родной!
Отец – в земле сырой, – отцом ты мне стань!
Эй! Дядя ты мой, свет глаз моих, дядя родной!
Нет матери моей – мне матерью стань!
Эй! Дядя ты мой, свет глаз моих, дядя родной!
Нет брата за спиной – за брата мне стань!
Дядя, эй, пробудись от сладкого сна!
Проснулся Ован-Горлан, приподнялся, спросил:
– Почему ты не спишь, сумасброд? Что опять стряслось?
Сказал Давид:
– Дядя! Господь взор свой обратил на Цовасар! На вершине плита показалась, над ней радужный свет стоит. Пойдём скорей, сам увидишь!
Привёл он Ована на вершину горы. Показал ему надгробную плиту.
– Не знаешь, что это за плита?
Помолчал Ован-Горлан и ответил с печалью:
– Твой отец под ней лежит, сынок. Когда-то на этом месте он храм воздвиг в честь девы Марут. Когда умер Мгер, напал на нас мсырский царь Мсра-Мелик, разорил, разрушил храм…
Долго стояли они над гробницей Мгера. Затем опустился на колени Давид, руки простёр и поцеловал священную землю.
– Клянусь, – сказал он, – что заново отстрою Марутский храм! Пусть я умру, если клятву свою не исполню!
Обернулся он к Овану-Горлану:
– Дядя, что хочешь потом делай со мной, только сперва сделай, что я попрошу!
– Проси, мой мальчик, всё сделаю для тебя.
– Пятьсот или тысячу душ, чтоб камень ломать,
Мне дай!
Пятьсот или тысячу душ, чтоб камень тесать,
Мне дай!
Пятьсот или тысячу душ, чтоб щебень сгребать,
Мне дай!
Пятьсот или тысячу душ, чтоб воду таскать,
Мне дай!
Пятьсот или тысячу душ, чтоб стены слагать,
Мне дай!
Пятьсот или тысячу душ, чтоб швы закреплять,
Мне дай!
Пятьсот или тысячу душ, чтоб доски строгать,
Мне дай!
Подумал Ован: «Это просит сын брата моего. Кому, как не мне, помочь ему в святом деле!..»