Месяц прошёл, второй. А Сариэ всё забыть не может, как взял её за руку Давид. Зажёг он страсть в её сердце. Дня не проходит, чтобы не думала о нём Сариэ, не мечтала о нём.

Как-то при встрече шепнула Давиду:

– Приходи ночью ко мне. Будь мужем моим.

– Бог с тобой, тётушка! – опешил Давид. – Ты мне в матери годишься, а я тебе в сыновья. И разве нет у тебя собственного мужа, чтобы ко мне приставать!

Огорчилась Сариэ, но от желания своего не отступилась. Стала думать-гадать, как сделать так, чтобы влюбился в неё Давид.

Решила: «Начну голову мыть, Давида позову. Увидит он моё обнажённое тело и не устоит передо мной».

Нагрела она воды. Давида зовёт:

– На голову мне полей!

Стал Давид ей из кувшина поливать. А сам глаза зажмурил, чтобы не вошёл в сердце грех.

Заметила Сариэ, что Давид глаза закрыл. Разгневалась. Опрокинула таз с водой. Волосы растрепала. С плачем лицо себе ногтями расцарапала.

Вернулся домой Ован-Горлан, забеспокоился:

– Что стряслось с тобой, жена?

– Тебе ли спрашивать! – та отвечает. – Думала я, ты сына в дом привёл, а ты мне второго мужа в дом привёл!

– Опомнись, жена! Что ты говоришь?

– Я правду тебе говорю. Набросился на меня Давид, еле отбилась я от него.

Ован так и сел от удивления. Не знает, верить жене или не верить. Уж слишком непохоже это на Давида! А Сариэ стоит на своём, царапины на лице показывает, пальцем в опрокинутый таз тычет.

– Если это правда, – решил Ован, – не войдёт больше Давид в мой дом!

Под вечер вернулся с охоты Давид. Дёрнул дверь, а та на замке. Догадался он, в чём дело, опечалился.

– Эх, дядя! – сказал он. – Если б я захотел, одним пинком эту дверь вышиб и весь дом развалил. Да только жаль мне тебя! Обманут ты своей женой-блудницей…

Пришёл к старухе Давид:

– Нанэ, не пустишь ли переночевать?

– Отчего не пустить, заходи, – та отвечает. – Не слишком у меня просторно, ну да не беда. В тесноте – не в обиде.