Стал Давид всеобщим любимцем. Неловко было людям вспоминать, как они совсем недавно из города его гнали. Каждый что-то хорошее хотел для него сделать.

Когда пожелал Давид охотой заняться, подарил ему Ован-Горлан охотничьего сокола. Теперь с зарёй выезжал он на соколиную охоту. По полям рыскал, воробьёв и перепёлок бил.

Жила в Сасуне одна старуха. Когда-то, давным-давно, нравилась она Мгеру, пытался он ухаживать за ней. Но встретил Армаган, и любовь к дочери царя Тевадороса заполнила его сердце, не осталось в ней места для простой сасунской девушки…

Как-то засеяла старуха ниву свою просом. Заколосилась нива. Хороший, видно, будет урожай.

Утром выглянула старуха в окно. Глядь, а посреди нивы – Давид верхом на коне, с соколом на руке.

Выбежала она из дома:

– Давид, ослепни твои глаза! Что же ты творишь? Лучше места не нашёл, как на моём поле перепёлок и воробьёв бить!

Покачала старуха головой:

– Эх, Давид, Давид!.. Тебе ли за воробьями гоняться! В горы бы шёл, диких баранов стрелял.

Давид ей в ответ:

– Пошёл бы, да не из чего стрелять-то мне. Ни лука, ни стрел нет у меня.

– Отцовский лук возьми. И стрелы после него должны остаться.

– Да где их взять-то, подскажи? Где они хранятся?

– Об этом ты Ованову жену спрашивай.

Отправился Давид к жене Ована-Горлана, Сариэ.

– Тетушка, у отца моего лук и стрелы были. Где они сейчас, не знаешь?

– Не знаю, мой хороший, – ответила Сариэ. – Когда Мгер был жив, видела я их у него на плече. А где сейчас, не знаю.

Растерялся Давид. Не поймёт, как ему дальше быть. Как с тёткой себя вести? Пошёл он опять к старухе за советом.

– Нанэ, не признаётся тётка, не говорит, где лук и стрелы отца.

– Ну так силой её заставь признаться!

– Как это – силой?

– Э-э, Давид! Всему тебя нужно учить! Раздроби камень, каменную крупу на огне раскали, скажи тётке: «Или крупу съешь, или отдай отцовские стрелы и лук!»

Кивнул Давид. К тётке зашагал и камень с собой прихватил. Вошёл в дом, сказал:

– Сариэ, проголодался я. Хлеба дай поесть.

– Нет в доме хлеба, – та ему в ответ.

Присел у тандыра Давид, начал камень на сковороду крошить.

Смутилась Сариэ, сказала про себя: «Люди зайдут, что подумают! Давид, мол, золотом нас одарил, а мы его вместо хлеба каменной крупой потчуем…»

– Эй, Давид, – позвала она. – Сходи-ка ещё кизяку принеси. Осталось немного теста. Испеку его, хлеба поешь.

Встал Давид и вдруг заметил на стене деревянную дугу.

– Что это, тетушка?

– Откуда мне знать! Дядя придёт, у него и спрашивай.

– Что ж мне, до вечера здесь сидеть? – рассердился Давид. – Говори, что это за штука такая?

– Надоел ты мне, Давид! Коли накинешь верёвку на чахмах, скажу. Не накинешь – не скажу.

Согнул Давид упругое дерево, набросил верёвку на чахмах и на Сариэ взглянул. Та диву далась. Пробормотала:

– Мгер, бывало, целый час провозится, прежде чем верёвку натянет. А он в один миг управился…

– Ну, так что же это, Сариэ?

– Ах, отстань от меня! Ничего не знаю.

Схватил её тогда за руку Давид, к тандыру подвёл. Взял горсть раскалённой каменной крупы, в ладонь ей всыпал и пальцы её в кулак сжал.

Завопила Сариэ:

– Ой-ой-ой! Больно! Пусти, Давид, голубчик, всё скажу!

Отпустил её Давид. Стряхнула она крупу с ладони и опять за своё:

– Ничего не знаю! Ничего не скажу!

– Гляди, Сариэ! – грозится Давид. – Сейчас опять крупы насыплю!

Устала та упрямиться. Промолвила:

– Давид! Это лук твоего отца. Вон там и стрелы его. С ними Мгер на охоту ходил.

Обрадовался Давид. Забрал и стрелы, и лук. В порядок их привёл, ржавчину с наконечников снял, почистил. Стал в горы на охоту уходить.