Потрепанный «Ил-2» с заделанными следами пробоин на бортах и плоскостях подлетал к Москве. Моторы гудели монотонно и натужно, словно прося пощады после долгого пути. Внутри пахло бензином, махоркой и йодом. Самолет вез раненых солдат в московские клиники. Это были те, кто проходил лечение, кому нужно было восстановление, специальные процедуры, кому-то — повторные операции. Некоторые после окончания лечения летели в краткосрочный отпуск. Шелестов и трое офицеров Смерша, для конспирации переодетые тоже в солдатскую форму и с вещмешками, тоже изображали раненых. В вещмешках находилась та самая немецкая техническая документация по планирующим бомбам, добытая группой Шелестова в Германии. Никто в самолете, может кроме пилотов, не знал, что большую часть пути до границы СССР транспортник сопровождала пара советских истребителей.
Шелестов, одетый в форму сержанта, с повязкой на левом предплечье, прильнул к холодному, покрытому мелкой рябью иллюминатору. Сначала он видел только бесконечную пелену облаков, разорванную в клочья весенним ветром. Самолет будто плыл по вате, залитой снизу светом заходящего солнца. Но вот клочья стали редеть, и земля показалась сквозь них, как сквозь разорванную марлю. И он замер, забыв о напряжении последних недель, о трех молчаливых смершевцах, которые делали вид, что спят, прижимая ногой к ножке кресла свои бесценные вещмешки.
Земля горела. Шелестову показалось, что это тысячи, десятки тысяч костров. Но это были не пожары войны — это был праздничный, ликующий свет победы. Москва салютовала. Каждый разрыв в небе, еще светлом на западе, озарял изнутри клубящийся дым — алый, багряный, золотой. Казалось, гигантская кузница раскинулась под крылом самолета. Вспышки озаряли небосклон, и время от времени на его багровом фоне чернели силуэты высоких зданий, вспыхивали отраженным огнем золотые купола церквей, а еще дальше— рубиновые звезды Кремля.
Самолет повернул, и Москва осталась справа. Наверное, транспортник будут сажать в Тушино, понял Шелестов. И вот крылатая машина пошла на снижение, и картина стала еще яснее, еще прекраснее. Теперь были видны не просто вспышки, а целые веера огней, взмывающие в небо и рассыпающиеся дождем из рубинов и изумрудов. С земли доносился приглушенный, почти не слышный за грохотом моторов, но ощущаемый всем существом гул. Гул города-победителя. Гул ликования, сдерживаемого четыре года и наконец вырвавшегося на свободу. Шелестов чувствовал, как что-то горячее и тугое подкатывает к горлу. Он понимал, что чувствуют люди, ждавшие победы четыре года, что чувствовали солдаты, которые четыре года тянули эту лямку службы на этой страшной войне.
Он смотрел на этот праздничный салют и думал не о себе. Он видел в каждом разрыве снаряда лицо связиста Петьки, который в 1942 году навсегда остался в белорусском лесу, прикрывая их отход. Видел умные, усталые глаза радистки Кати, которая была придана группе в 1943 году для выполнения задания. Где она сейчас? Наверное, в штабе, строчит отчеты. Он видел десятки, сотни других лиц — тех, кто не долетел, не дошел, не дожил.
И этот салют был для них. Для всех. Это был салют в честь тех, кто остался там, в польской апрельской грязи, в немецких застенках, в безымянных могилах. В честь тех, кто выжил, чтобы увидеть этот свет.
Чувство было странным и горьким. Глубокое, всепоглощающее облегчение. Не личное, а общее. Как будто вся страна и он вместе с ней наконец-то смогли выдохнуть после долгой, страшной задержки дыхания. И при этом выдохе он чувствовал и радость, и скорбь, и гордость, и усталость такую, что хотелось рухнуть и не двигаться сутками. Он чувствовал себя частью чего-то огромного, великого и непобедимого. Он, подполковник Шелестов, в потертой сержантской гимнастерке, с фальшивыми документами и настоящей кровью на рукаве, был крошечным винтиком в этой гигантской машине, которая вот-вот дойдет до Берлина. И сейчас эта машина громила врага в его логове, а здесь, в сердце Родины, праздновала очередную победу. И его работа, риск, страх, потери — все это было нужно для того, чтобы этот огненный цветок расцвел над Москвой.
Самолет тряхнуло — он закладывал вираж для захода на посадку. Москва развернулась перед ним во всей своей огненной красе. Золотые купола кремлевских соборов, подсвеченные снизу прожекторами, плыли в дыму и зареве, как сказочные корабли в море огня. Шелестов откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. На его лице появилась легкая, почти детская улыбка. Он сделал свое дело. Он вез домой кусочек победы, что добыла его группа.
На аэродроме самолет ждали несколько санитарных машин. В одну из них сотрудники центрального аппарата, одетые в белые халаты, усадили Шелестова и трех сопровождавших его офицеров Смерша в солдатской форме. Платов встретил прибывших в своем кабинете, с улыбкой осмотрел всех с ног до головы и коротко похвалил: «Хороши». Отпустив смершевцев, Платов позвал Шелестова к столу, где для них приготовили чай и бутерброды. Специалисты уже распаковывали вещмешки и перекладывали папки с немецкой документацией в надежные, крепкие непромокаемые чемоданы, одновременно составляя опись документов.
— Что там у вас стряслось в Польше? Почему вы решили оставить там свою группу? — спросил Платов. — Коротко, без эмоций и ваши выводы.
— В замке, в котором нас поселили, в ночь перед моим отъездом в Москву произошел пожар. Причину пожара нам установить не удалось, оснований подозревать кого-то из солдат охраны, как и их командира майора Садовникова, в поджоге замка нет. Его бойцы — ребята исключительно ответственные и дисциплинированные. Подозревать в поджоге эксперта отдела Смерша штаба фронта капитана Печерникову оснований тоже нет.
— Значит, ни гроза, ни брошенный кем-то случайно окурок, ни неисправная электропроводка причиной быть не могут?
— Грозы в ту ночь не было, в другие помещения и правое крыло замка никто не ходил. Мы жили все в левом, более сохранившемся и пригодном для жизни крыле. Электрической проводки в замке нет. Из всего перечисленного причиной, на мой взгляд, ничего быть не может. Остается думать, что был совершен поджог. Но в замок проникнуть никто не мог. Садовников умело организовал охрану, да и сложно в него попасть снаружи. Пусть это и не средневековый рыцарский замок с высокими стенами, бойницами и рвом с перекинутым мостом, а всего лишь большой каменный дом с замкнутым двором и единственным входом. Кстати, постройки восемнадцатого века.
— Значит, снаружи никак? — все же решил уточнить Платов.
— Наружные окна первого этажа находятся на высоте почти трех метров от земли. Они забраны решетками. Кстати, все наружные окна замка с решетками.
— Но ведь тогда получается, Максим Андреевич, что поджигатель все же кто-то из тех, кто был с вами в замке в ту ночь. Вы понимаете?
Шелестов понимал. Он смотрел в прищуренные внимательные глаза комиссара госбезопасности и понимал, на что тот намекает. Если никто посторонний не мог проникнуть, то сам собой напрашивается вывод, что поджигатель из числа тех, кто был внутри. Умышленный поджог или нет — это вопрос второй. Главное, что искать надо среди тех, кто был в замке. И если исключать предательство, то получается, что все же кто-то из солдат бродил с какой-то целью по ночам по замку. Романтика, интересно! А потом он уронил спичку, зажигалку или трут. Окурок тоже не исключается.
— А когда случился пожар, то признаваться было страшно, вот и молчит солдат, — закончил свою мысль Платов. — А мы с вами тут голову ломаем, а полковник Дубовицкий из чувства гипертрофированной ответственности разыгрывает спектакль с вашим возвращением в образе раненых солдат. Но то, что вы своих ребят там оставили, я одобряю. Разобраться в этом деле надо обязательно. И дай бог, чтобы дело было в солдате-романтике и спичке.
— Да, им еще придется разгребать завалы пожарища, — невесело сказал Шелестов, — и попытаться найти тело этого Суркова. Мы ведь его так и не нашли, не подступиться было из-за сильного жара.
— Суркова? Это кто?
— Тот самый ученый из лаборатории Давида Вениаминовича Свечарника, который прибыл туда, чтобы сразу оценить документацию как настоящую, а не подсунутую нам немцами подделку.
— А, — как-то странно отозвался Платов. — Понятно. Он прибыл к вам в замок позднее? Вместе с капитаном Печерниковой? Или самостоятельно?
— Вообще-то, он встречал нас на берегу, когда мы сходили с эсминца. Точнее, нас встречал полковник Дубовицкий с несколькими офицерами и этот самый Сурков вместе с ними. Он потом и в работе эксперта участвовал, много интересного рассказал об этой системе. Он сказал, что еще до войны участвовал в работе группы, в самом начале проекта.
— Хорошо, — Платов несколько секунд смотрел куда-то мимо Шелестова, видимо о чем-то размышляя или принимая какое-то решение. — Вот что, Максим Андреевич, пять часов вам на то, чтобы отмыться, побриться и переодеться. Выспитесь в самолете. Через пять часов вы вылетаете с этой документацией в Свердловск к профессору Свечарнику. Там лично Давиду Вениаминовичу и расскажете про Суркова.
Приказы не обсуждаются, они выполняются. Люди в погонах хорошо знают это правило, оно въедается в кожу, в мозг, в само естество человека в погонах. У Шелестова, конечно, мелькнула мысль, что слишком большая роскошь отправлять его как простого курьера, как фельдъегеря с документами из Москвы в Свердловск. Но у Платова на этот счет были какие-то свои соображения, и он не стал о них говорить подчиненному. Остается только выполнять приказ, а на досуге, пока самолет в воздухе, поразмышлять о причинах такого решения Платова. Не исключено, что новый приказ догонит Шелестова именно в лаборатории Свечарника в Свердловске.
…В Свердловске в лаборатории Всероссийского электротехнического института, куда эвакуировали ученых в начале войны, про Шелестова буквально забыли с первых минут, как только он привез туда материалы немцев, касающиеся планирующих бомб. Миловидная лаборантка с пушистыми ресницами, которые делали ее похожей на русскую красавицу со старинных лубочных картин, принесла московскому подполковнику чай в стакане с подстаканником и, стесняясь почти по-детски, спросила:
— Вы, наверное, есть хотите с дороги, да?
— Ну, наверное, я бы потерпел еще несколько часов, — развел руками Максим. — Ваши ученые радуются, как дети новой игрушке. Вот уж точно кто может не есть и не спать, когда занимается любимым делом.
— А у вас разве не так? — искренне удивилась девушка.
— У меня?
Шелестов посмотрел в эти красивые, почти детские глаза с пушистыми ресницами, которые не видели падающих бомб, стирающих с лица земли целые кварталы, не видели танков с крестами, которые утюжили окопы, не видели горящих эшелонов с беженцами. Много чего не видела эта свердловская девчонка. Ну, может, только в кадрах кинохроники. А Шелестов хорошо все помнил, помнил и то, как ему и его товарищам приходилось забывать про сон и еду не потому, что они с увлечением занимались любимым делом, а потому, что не было такой возможности, даже когда они буквально падали с ног от усталости и голода.
— Конечно же, так, — с улыбкой ответил Максим. — Так же, как и у всех увлеченных своим делом людей. А как же иначе.
— Ну тогда я вам сейчас принесу домашних пирожков, — с радостью заявила лаборантка. — Моя бабушка пекла! Вам понравится!
Пирожки были и с грибами, и с дикой малиной, и с костяникой. Лаборантка, которая, краснея, наконец назвалась Любой, рассказала, что ягоду собирают, а потом замораживают на леднике. А потом всю зиму и весну пекут из нее пирожки и варят компоты. Она с явным удовольствием смотрела, как этот взрослый дяденька с двумя большим звездочками на погонах подмигивает ей и с аппетитом уминает бабушкины пирожки. Но идиллия была нарушена самим Свечарником.
— Так, что это у нас тут? — рассмеялся ученый. — Любушка балует вас домашними пирожками? Ешьте, ешьте, Максим Андреевич. Любушкины пирожки любит вся лаборатория. Некоторые даже предлагают организовать при лаборатории научно-производственное подразделение по сбору ягод и изготовлению пирожков. И обязательно закрепить авторские права за Антониной Матвеевной.
Люба снова покраснела и убежала в недра лаборатории, оставив мужчин наедине. Шелестов вытер руки носовым платком, с удивлением глядя на ученого. Тот выглядел очень довольным. Наверняка ему не терпится заняться делом, но приходится вот заниматься гостем, однако с этой потерей времени приходится мириться.
— Вы не представляете, Максим Андреевич, какой интересный материал вы доставили, — с большим энтузиазмом заговорил он снова. — Удивили нас немецкие ученые, удивили!
— Что, превзошли ваши ожидания?
— Нет, что вы, — рассмеялся ученый. — Сумрачный тевтонский гений придумал страшное оружие, но изящности инженерной мысли, точности применения немцы не проявили. Вы знаете, что самое важное в этих материалах? Не догадаетесь. Совсем не их разработки и технические решения. Самое главное — то дотошное и скрупулезное лабораторное изучение. Они там один за другим записывали все свои шаги во время испытаний, все результаты, все характеристики, которые регистрировали. Бесценные материалы, весь путь ошибок и находок. А вот с двигателем они подкачали, я ждал большего от немецких ученых. Тут мы их обошли.
— Интересно, — удивился Шелестов, решив, что его вопросы подождут, надо дать выговориться ученому. Ну и просто интересно, в чем же наши оказались «на коне».
— Уже в этом году мы разработали вентильный бесколлекторный двигатель c гармоническим фазным напряжением с применением сельсина, — потирая от удовольствия руки, говорил Свечарник. — Вы, наверное, не совсем понимаете. Я поясню! Сельсин — это электрическая машина. Он позволяет осуществлять угловое перемещение вала какого-либо устройства или механизма в соответствии с угловым перемещением другого вала, механически не связанного с первым. Отсюда и термин. Это от английского self — «сам» и греческого synchronos — «синхронный». Понимаете? В отличие от обычных электрических машин сельсин не преобразует электрическую энергию в механическую, или наоборот, напрямую. Его основная задача — преобразовать угол поворота вала в электрический сигнал и передать этот сигнал на другой сельсин, который преобразует его обратно в угол поворота. Это индукционная машина системы синхронной связи. Крутящий момент между валами создается не при помощи непосредственно контактирующих между собой шестеренок, а посредством изменяющегося магнитного потока.
Свечарник рисовал на листке бумаги схемы, говорил, а Шелестов вспоминал слова Любы об ученых, о том, что они могут не есть и не спать, когда увлечены какой-то научной идеей. И все же у Шелестова была своя работа, и он приехал не столько передать материалы, сколько поговорить о вопросах, интересующих его ведомство.
— Я вас, наверное, заболтал, — улыбнулся ученый.
— Нет, напротив, — покачал Максим головой. — Это все очень интересно. Но у меня к вам есть несколько вопросов. Скажите, у вас давно работает Вадим Алексеевич Сурков? Насколько хорошо вы его знаете?
— Сурков? Вадим Алексеевич? — Свечарник свел брови над переносицей и уставился на подполковника. — Позвольте, а кто это? Что-то не припоминаю такой фамилии. Он из нашего института?
— Он из вашей лаборатории, ваш сотрудник, — тихо ответил Шелестов, уже все понимая. — По крайней мере, он нам так представился.
— Но у нас нет в лаборатории такого научного сотрудника. Простите, а где он вам так представился? При каких обстоятельствах?
Максим Андреевич не стал описывать всю ситуацию, рассказывать о Польше, замке, пожаре. Сейчас не это главное, да и незачем ученым в Свердловске знать об этом происшествии. Главное другое… И Шелестов стал подробно описывать внешность Суркова, его походку, манеру общения, лексикон. Свечарник слушал сосредоточенно, и было непонятно, какого рода мыслительный процесс сейчас происходит в его голове. То ли он сейчас заявит, что это чушь какая-то и он не намерен ломать голову над этими загадками, потому что он никого из сотрудников лаборатории в Польшу не отправлял ни сам, ни по просьбе руководства НКВД или командования Красной Армии. Но Свечарник слушал, не перебивая Шелестова, и о чем-то думал. Наконец он сказал:
— Подождите меня здесь, пожалуйста. Я сейчас…
Шелестов сидел у окна, на стуле возле канцелярского стола, и смотрел на лабораторию. Сновали люди в белых халатах, что-то паяли, возились с какими-то приборами, тут же и раскладывали большие схемы, возили тележки с каким-то оборудованием. Много интересного, большая электротехническая лаборатория. Или одно из помещений лаборатории. «Да, — думал Максим, — вот сидят люди, чертят на бумаге, паяльниками что-то паяют, измерения проводят, а потом рождается нечто мощное, великое. Ну, если для войны, то и страшное, но страшное для врагов. И вот так по всей стране, по институтам и КБ умные головы помогают укреплению обороноспособности страны. А я думал, что моя группа делает самое важное в этом деле. Нет, ребята, вот где самое важное!»
— Вот, нашел! — В проходе между лабораторными столами появился Свечарник без пиджака и с засученными рукавами рубашки.
— Что это? — Шелестов с удивлением посмотрел, как ученый раскладывает на столе несколько групповых фотографий.
— Это наша лаборатория, наши сотрудники. Я собрал, у кого были на работе снимки. Это на природе на 1 Мая снимались, это на субботнике в тридцать девятом году, а это Новый год. Посмотрите, здесь вы видите знакомые лица? Ну, кроме моего, конечно.
Шелестов стал рассматривать фото, вглядываясь в лица. Давид Вениаминович протянул ему лупу на длинной медной ручке и окликнул кого-то из сотрудников:
— Коля! Николай Иванович! Подойди, пожалуйста.
И тут Шелестов увидел на фотографии группу ученых на волейбольной площадке. Несколько человек в спортивной форме, один держит над головой волейбольный мяч, а сам Свечарник демонстрирует какую-то почетную грамоту. Видимо, проходили соревнования и этот коллектив победил. И крайним слева в широких светлых штанах и тенниске стоял Сурков.
— Вот он, — Шелестов постучал ручкой лупы по изображению Суркова. — Точно!
Свечарник многозначительно посмотрел на стоявшего над ними мужчину, которого называл Николаем Ивановичем. Кстати, он тоже был на фото в спортивных трусах и майке с красной поперечной полосой и номером 8 на груди.
— Леша Акимов?
— Акимов? — переспросил Шелестов. — Поясните!
— Ну, понимаете, — хмуря густые брови, заговорил Николай Иванович, — Леша Акимов был аспирантом нашего института и занимался в лаборатории системой наведения. Весной сорокового года мы проводили испытания под Ленинградом. Тогда Лешка и погиб.
— Каким образом? — Шелестов закурил, внимательно глядя на ученых.
— Техническая неисправность. Самолет упал в Карелии. Поисковая группа его нашла в болотах. И тело пилота, который выбросился с парашютом, нашли, а тело Акимова нет. Разное говорили тогда: например, что ветром его парашют отнесло на территорию Финляндии. Но военные сразу это опровергли. Короче, посчитали погибшим, а большего нам никто ничего не сказал.
Больше в Свердловске Шелестову делать было нечего. Все материалы по тому происшествию могли находиться в Управлении НКВД по Ленинградской области, в штабе округа. Ну, и в Москве, если Лубянка держала расследование на контроле. Там было все: и результаты опросов свидетелей, и протоколы осмотра места падения самолета и места гибели пилота самолета. И выводы следствия, разумеется. Единственное, что сейчас Шелестов был обязан сделать, — это наведаться в областное Управление НКВД и попросить связь по ВЧ с Платовым.
Комиссар госбезопасности отреагировал весьма спокойно. Или знал уже об этом случае, или ждал чего-то подобного, предвидел. Он выслушал рассказ Шелестова, а потом сказал:
— Хорошо, я вас понял, Максим Андреевич. Возвращайтесь в Москву. Местные товарищи организуют вам вылет назад. Как прилетите, я жду вас у себя.
…Буторин и остальные члены группы там, в Польше, ничего не знали о сведениях, полученных Шелестовым. После того как опасность возгорания была ликвидирована и остатки огня потушены, оперативники стали изучать замок. Не только снаружи, но и внутри.
Садовников решительно покачал головой и заявил:
— Сурков не мог покинуть замок незамеченным. Я голову на отсечение даю!
— Подожди, Кирилл. — Буторин поднял руку. — Сейчас главное не это, не то, что кто-то из твоих бойцов мог проморгать его побег или мог отправиться ночью бродить по замку и уронить окурок…
— Ты что?! — вдруг не на шутку разозлился Садовников. — Ты меня подозреваешь в карьеризме, что я задницу свою прикрываю, от неприятностей страхуюсь? Я офицер, пограничник, я в войсках по охране тылов фронта с самого начала войны! Я столько раз смерти в глаза глядел, стольких товарищей похоронил, которые в тылу, понимаешь, в тылу голову сложили, когда враг нашей армии в спину пытался нож всадить! Я за свою шкуру не боюсь, я ею рисковал сотни раз. Для меня важно только одно…
— Остынь, Кирилл, — махнул рукой Коган. — Про тебя такого никто не думает!
— А про моих бойцов думаете? Это, между прочим, разведвзвод, парни обстрелянные, в тыл врагу ходили не раз. Они, как никто другой, понимают цену разгильдяйству и халатности. За такие вещи на войне головой, кровью плачено!
— Так, — Сосновский поморщился и подошел к столу. — Давайте подведем итоги и закончим эмоциональные препирательства. Что мы имеем в настоящий момент? Майор Садовников хорошо знает своих людей и готов поручиться, что службу они несли как положено. А это значит, во-первых, что никто из солдат взвода охраны в правое крыло замка ночью не ходил и случайно устроить возгорание не мог. Отсюда вывод, что ходить мог кто-то другой. Например, Сурков. Второе! Сурков не мог выбраться из замка, потому что все окна зарешечены, кроме второго и третьего этажей. Но там нет ни следа от веревок, окна все закрыты, а прыгать оттуда — это гарантированный перелом ног. Отсюда вывод — поджечь мог только Сурков, который погиб, и мы просто пока еще не нашли на пожарище его тела.
— Или в замке есть потайной ход, — вдруг тихо произнес Коган.
Все повернулись к нему, но Борис сидел и спокойно поигрывал спичечным коробком на крышке стола.
— Н-ну, — неуверенно возразил Буторин, помолчал и добавил: — Сказочник.
— Ну, вообще-то, это было принято в Средние века, да и намного позже, насколько я знаю, — пожал плечами Сосновский. — И даже не только в Европе. Времена лихие, сильный постоянно грабил слабого, а слабый искал возможность выжить. Этот дом, конечно, не типичный рыцарский замок с башнями, рвом и подъемным мостом. Это просто хорошо укрепленный дом с внутренним двором, в который проникнуть не очень легко, даже с боем.
— Ладно, — согласился наконец Буторин. — Михаил книжек начитался, но ты вот в Европе работал. Расскажи, как обычно устраивались всякие подземные ходы в замках.
— Не знаю, не лазил ни разу и даже не видел, — рассмеялся Михаил. — Так что у Когана больше знаний по этому вопросу, если он читал. Хоть какой-то источник знаний. Ну а принцип, мне кажется, простой. Замаскированная дверь или люк в самом доме и подземный ход в ту сторону, где из него можно незаметно выбраться.
— В те времена, — подсказал Коган. — Незаметно выбраться в те времена, когда его строили. Сейчас ландшафт совсем не такой, как двести-триста лет назад. В остальном согласен. Ход должен идти из какого-нибудь подвала, погреба, потайной комнаты.
— Или ход, или место, в котором можно отсидеться, — добавил Буторин. — Если Сурков не мог покинуть территорию замка, потому что она хорошо охранялась, и если пожар устроил он сам, то должен был придумать, где и как самому укрыться в безопасности.
— Ну, если вы закончили фантазировать, — добавил Садовников, — то я предлагаю следующий план. Продолжаем охранять замок в том же строгом режиме. Засучиваем рукава и осматриваем, освобождаем от горелого хлама помещение за помещением. Методично и до тех пор, пока не найдем тело или станет понятно, что тела в замке нет. Тогда будем обследовать здание на предмет подземного хода или чего-то подобного. Все просто.
Борис Коган всегда был человеком чувствительным к запахам. Не то чтобы это его беспокоило или мучило. Просто запахи у него всегда ассоциировались с какими-то событиями, местами. Ну и, конечно, как и у всех людей, еще и с временами года, со странами, городами, селами, полем, лесом. Особенные воспоминания связаны с камерами на Лубянке. И когда он сам был следователем особого отдела НКВД, и когда по навету и по подозрению в измене Родине сам попал в камеру.
Окончание войны пахнет гарью. Не той, свежей, что стелется над развороченными «пантерами», а старой, въевшейся в камни, в прогнившие балки, в сам воздух. Апрель 1945-го на севере Польши — это сырая земля, черные скелеты деревьев и этот замок.
Он стоит на пригорке, величественный и жалкий одновременно. Семнадцатый век, пышность барокко, обернувшаяся пустыми глазницами окон, осыпавшейся штукатуркой, обнажавшей кирпичную плоть основы строения. Южный флигель почти рухнул, приняв на себя удар советской гаубицы осенью сорок четвертого. Главный корпус стоял, но его покачнувшаяся громада казалась неестественной, готовой сложиться, как карточный домик, от громкого крика.
Именно здесь, в этой гниющей ране на теле земли, в обожженных развалинах этого замка нужно рыться, чтобы найти следы врага. Уничтожить документы не удалось, но удалось ли врагу скрыться? И кто был этим врагом? Сурков? Или Суркова нам подставили как подозреваемого, а поджог и попытку хищения документов устроил кто-то другой?
Вонь горелого дерева, тлена и чего-то сладковато-противного, возможно горелой плоти, висела над замком тяжким покрывалом. Майор Садовников стоял у подножия груды обломков, что раньше было лестницей, которая вела на второй и третий этаж правого крыла. Лицо в копоти, на щеке большая подсохшая ссадина. Он молча курил, глядя на дым, все еще местами клубившийся из-под черных балок.
— Взвод, разбиться на пары! — Его голос, хриплый от дыма, резал тишину. — Сержант, наружным постам максимальное внимание. Остальные — на расчистку. Не лопатами махать, а руками разбирать. Каждый кирпич, каждую доску. Ищем либо труп, либо лаз. Всем понятно?
Солдаты — опытные фронтовые разведчики, сосредоточенные, закопченные, молча принялись за работу. Они были похожи на молчаливых угольщиков, спускающихся в ад. Лязг ломов, скрежет железа, глухой стук обгорелых бревен. Садовников руководил осторожно: одно неверное движение — и оставшиеся перекрытия рухнут, хороня все под собой. Оперативники работали иначе. Не копали, а изучали. Сосновский, худой, с воспаленными от дыма глазами, ползал по периметру, тыча щупом в землю, вглядываясь в кладку цоколя. Он искал в этих местах неестественность, аномалию. Война научила его: подземный ход всегда выдает себя — просадкой грунта, цветом камня, звуком.
Ефрейтор Кузнецов, здоровенный сибиряк, сгреб в охапку полуобгоревший резной шкаф и отшвырнул его, как щепку. Под ним открылся провал в подвал. Там еще тлели угли, и вверх потянулись струйки едкого дыма.
— Товарищ майор, здесь! Посмотрите!
Садовников, а с ним и Буторин подбежали к ефрейтору. Они присели на корточки, щурясь и отмахиваясь от едкого дымка, стали смотреть в проем. Спускаться было некуда — подвал был забит углем и мусором по самую горловину.
— Он не мог отсюда уйти, — тихо сказал Буторин. — Это ловушка. Сгорел бы заживо.
— Но дырка эта здесь неспроста, — задумчиво произнес Садовников. — Хотя на искусственно устроенный лаз это мало похоже. Скорее всего, просто прогнил под шкафом деревянный пол, а потом прогорели полы, вот и образовалась дыра. Ладно, не то! Будем искать дальше.
Тем временем солдаты вскрыли завал у входа в зал на втором этаже. Сквозь пелену пепла и копоти проступили контуры бывшего великолепия: обугленные гобелены, оплавленные канделябры, мраморный камин, заваленный штукатуркой. Все это сгнило из-за разрушенной крыши, под снегом и дождем, еще до того, как сюда добрались мародеры. И запах. Тот самый, сладковатый и тошнотворный. Он вел к дальнему углу зала.
Двое бойцов осторожно разгребли обломки. Из-под них показалась рука в обгоревшем рукаве пиджака. Потом нога. Лицо… Лица не было. Только черная, потрескавшаяся маска, в которой белели зубы в ухмылке.
— Нашелся, гад, — хрипло выдохнул один из солдат, отворачиваясь.
Буторин и Коган подошли и присели на корточки, не касаясь тела. Они пристально смотрели на труп, на остатки одежды, рассматривали позу. Человек лежал ничком, одна рука была выброшена вперед, будто он полз. Но не к выходу. К стене.
— Давай перевернем, — предложил Коган.
Труп был легким, хрупким. Под ним оказался люк. Небольшой, дубовый, обугленный по краям, но целый. И открытый. Подошедший Садовников посветил в провал фонарем. Вниз уходили добротные, хорошо отесанные каменные ступени. Оттуда тянуло сыростью и плесенью, но не гарью.
— А ведь он не сгорел, — тихо сказал Коган. — Он поджег замок, чтобы замести следы, спустился вниз и не захлопнул за собой люк. А этот… — он кивнул на обгоревший труп, — был уже здесь. Какой-то падкий до обещаний вознаграждения местный крестьянин или местный бродяга. Просто оказался не в том месте. Приманка.
— А ну, боец, дай мне фонарь, — велел Буторин.
Виктор замер на краю черного квадрата, зияющего в каменных плитах пола. Пахнуло из люка сырым, спертым холодом и запахом вековой пыли. Воздух был густым и неподвижным, словно его не тревожили столетиями. Сердце Буторина, привыкшее к ровному ритму, вдруг застучало громче и тревожнее. Этот спуск в подземелье был, возможно, той самой нитью, призрачной надеждой в их поисках. Он поставил фонарь на край люка, и косой луч света выхватил из мрака первые ступени. Это была крутая, грубо отесанная каменная лестница, уходящая вниз в непроглядную тьму. Камни были неровными, стертыми временем и чьими-то ногами. Буторин взял фонарь и сделал первый шаг.
Тишина сразу же изменилась. Гулкое эхо его шагов уперлось в низкие своды, которые угадывались где-то впереди. Он спускался медленно, прижимаясь плечом к шершавой, холодной стене. Фонарь бросал на стены прыгающие, уродливые тени, которые копошились и извивались, словно живые существа, тревожно сползающие при его приближении.
Луч света пробивался сквозь пелену паутины. Серебристые нити, толстые, как струны, цеплялись за лицо, руки, гимнастерку, тянулись бесконечными липкими гирляндами. Где-то в углу, в сиянии фонаря, метнулась и замерла тень — жирная серая крыса с блестящими бусинками глаз. Она не испугалась, а лишь с холодным любопытством наблюдала за незваным гостем, нарушившим ее вековое уединение. С каждым шагом надежда Буторина, та самая, что заставила его сердце биться чаще, начинала обретать более четкие очертания. Он уже почти видел в воображении низкую арочную галерею, уходящую вдаль, под поля и леса, за пределы стен замка. Таинственный ход к свободе, к спасению того человека, которого они ищут…
Но вот лестница закончилась. Луч фонаря, скользнув по последней ступени, уперся не в узкий коридор, а в груду гнилых, рассыпающихся досок. Воздух здесь был еще гуще, пропитанный кисловатым, едва уловимым духом давно улетучившегося вина, смешанным с запахом плесени и разложения. Буторин сделал последний шаг и оказался в большом низком подвале. Сводчатый потолок давил сверху. Он медленно поводил фонарем. Луч выхватил из мрака груды битых ящиков, из которых торчала солома, почерневшая и истлевшая в труху. В углу валялась опрокинутая дубовая бочка, изрешеченная червоточиной, похожая на скелет доисторического животного. Повсюду лежали осколки бутылок, покрытые толстым слоем пыли и паутины, в которой застыли, словно в саване, попавшие в ловушку жуки. На стеллажах, уходящих в темноту, кое-где стояли забытые бутыли, но они были пусты, и лишь осадок на дне был немым свидетельством прошлого.
Никакого хода. Никакой тайны. Только винный погреб. Заброшенный, никому не нужный, оставленный на растерзание времени и тлену. Буторин выдохнул. Пар от его дыхания повис в холодном воздухе белым призраком. Он опустил фонарь, и тени сразу же сомкнулись над ним, поглощая жалкие остатки былого величия. Эхо шагов нарушило тишину подвала, и луч света мелькнул на лестнице. В подвал спустился Коган и стал осматриваться, поводя фонарем из стороны в сторону. И снова только гнетущая, всепоглощающая тишина забвения да пара блестящих крысиных глаз в темноте, равнодушно наблюдавших за людьми.
— Винный погреб, — констатировал Коган. — Вот видишь, а мы о нем не знали, а он есть. И еще в этом замке, я думаю, много чего есть интересного нам.
— Может быть, — кивнул Буторин и поднял с пола какой-то железный прут с резьбой на конце. — Давай, раз уж спустились, проверим, может, и правда отсюда есть ход наружу.
Крикнув вверх Садовникову, что они здесь все осмотрят сами и им помощь не нужна, оперативники приступили к работе. Но работать, даже просто находиться в этом пространстве, было тяжело. Сводчатый потолок погреба, сложенный из грубого камня, поглощал свет их фонарей, отбрасывая в ответ лишь пляшущие тени. Воздух был густым, спертым и тяжелым, как пропитанное вековой пылью сукно. Он пах сыростью, затхлостью умершего вина, разложившейся древесиной и еще чем-то — холодным, землистым, древним. Два луча света, дрожащих и напряженных, как нервы самих оперативников, скользили по стенам, цеплялись за пустые бочки, обугленные балки, груды битого кирпича.
— Тише, Боря, — сипловатым шепотом произнес Буторин, и луч его фонаря замер на темном, неестественно ровном провале в стене, заваленном обломками лишь наполовину. — Смотри-ка.
Виктор Буторин, коренастый, крепкий, как сибирский кедр, двигался с упрямой осторожностью медведя. Его гимнастерка была в пыли и паутине. Коган, всегда рассудительный и неторопливый, сейчас, наоборот, весь горел от нетерпения. Он сжимал фонарь так, что костяшки пальцев белели. Его взгляд стремительно скользил по кирпичной кладке. По грудам мусора, выискивая каждую подозрительную тень.
Они приблизились. Лучи фонарей слились в одно яркое пятно, выхватывая из тьмы детали: неестественную геометрию проема, углубление, уходящее в черноту.
— Кажется, он, — выдохнул Коган, и в его голосе прорвалось нетерпение. — Проем явно рукотворный. Сводчатый. Смотри, булыжник кладки другой.
Сердце заколотилось чаще. Они принялись раскидывать камни руками в потертых кожаных перчатках. С хрустом и гулом откатили подгнившую балку. Проем становился все больше, чернота за ним — все зловещее и манящее. Буторин первым сунул в него фонарь, заглянул… И его плечи опустились.
— Черт! — сплюнул он. — Это не ход. Это… погреб в погребе. Вино когда-то хранили.
Луч света выхватил из тьмы не тоннель, а маленькую квадратную камеру с пустыми сгнившими стеллажами и осколками бутылок на полу, сверкавшими, как слезы.
Наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Оперативники испытывали разочарование. Пришлось двигаться дальше, вглубь катакомб. Время теряло четкость, измеряясь лишь шагами и обманами зрения. Спустя полчаса Коган резко остановился, схватив Буторина за рукав.
— Виктор! Слушай!
Он выключил свой фонарь. Буторин последовал его примеру. Абсолютная, давящая, слепая тьма обступила их. И в этой тишине они услышали слабый, едва уловимый свист. Легкий сквозняк.
— Тяга! — торжествующе прошептал Коган. — Воздух идет! Здесь точно есть проход!
Они зажгли фонари и почти побежали навстречу струящемуся еле заметному ветерку. Он вел их к дальней стене, где груда камней и земли образовывала нечто вроде завала. В щели между огромным отколотым куском свода и стеной явственно, осязаемо гулял тот самый холодный поток воздуха. Запах был уже другим — не погребным, а влажным, земляным. С лихорадочной энергией они принялись разбирать завал. Казалось, вот он, момент истины! Еще камень, еще один — и взорам явится устье тоннеля, уходящего в неизвестность. Буторин, напрягая все силы, сдвинул с места массивный булыжник. За ним открылась пустота. Оба замерли, затаив дыхание. Коган просунул в черный провал руку с фонарем… и рассмеялся. Смех его звучал сухо и горько.
— Колодец, — сказал он с непередаваемой интонацией. — Старый колодец или цистерна для воды. Обвалилась кладка. Ветер со дна идет.
Они стояли на краю глубокого темного отверстия, уходящего вниз, в подземные воды, а не вперед, к цели. Их путь снова заканчивался тупиком.
Прошел еще час. Руки были содраны, спины ныли, а разочарование превращалось в упрямую, злую решимость. И тогда, уже почти машинально, Буторин водил лучом по полу в поисках хоть чего-то привлекающего внимание. И вдруг свет скользнул не по грубому камню, а по чему-то более ровному, почти гладкому, уходящему под навал грунта у самой стены.
— Дерево, — пробормотал он. — Доски.
На этот раз они копали без надежды что-то найти, лишь из чистой профессиональной потребности довести дело до конца, проверить все, что возможно проверить. И под слоем земли и щебня действительно оказались массивные, почерневшие от времени доски, сбитые в квадратный люк. Сердце вновь застучало с новой силой. Подземный ход! Настоящий! Люк! Они поддели ломом, со скрипом, который казался криком самой истории, оторвали его.
Лучи света, как копья, пронзили открывшуюся бездну. Глазам предстало не узкое горло тоннеля, а… обшитое свинцом небольшое квадратное пространство. На полках, покрытых толстым слоем серой плесени, лежали аккуратные, завернутые в холст свертки. Буторин, стянув с одного холст, увидел несколько потемневших от времени бутылок причудливой формы, с восковыми печатями на горлышках.
Они нашли не тоннель. Они нашли тайник с коллекционным вином, возможно спрятанным перед бегством последним владельцем замка. Оперативники переглянулись в тусклом свете фонарей. И вдруг оба, не сговариваясь, тихо и устало рассмеялись. Смех их растворялся в гулкой, безразличной тишине погреба.
— Ладно, — хрипло сказал Буторин, вытирая пот со лба. — Значит, не здесь. Пойдем, Боря. Еще половину подвала не осмотрели.
Со скрежетом что-то стало сыпаться со стены справа. Оперативники направили лучи фонарей на стену и увидели, как между кирпичами просунулось что-то острое и железное. Кирпичи крошились, и через несколько секунд появился луч света.
— Эй, кто там? — крикнул Буторин.
— Виктор, ты? — раздался голос Сосновского. — Это что у вас там? Подвал?
Оперативники подошли к щели под самым потолком, откуда слышался голос Михаила. Буторин постучал по стене в районе трещины найденным шкворнем и ответил.
— Это что-то похожее на винный погреб. Мы тут все осмотрели, но подземного хода нет.
— И не будет, — тихо рассмеялся Сосновский. — Какой дурак будет делать подземный ход наружу из такого ценного места. Выбирайтесь, я тут нашел еще пару подвалов, о которых, мне кажется, никто не знает или давно о них забыли. Ребята там раскопали, и часть стены рухнула. Пролезть можно.
Воздух в подвалах был густым и спертым, словно его не тревожили столетия. Он пах влажным камнем, гнилой древесиной и тленом. Три луча электрических фонарей, выхватывая из мрака сводчатые потолки, груды битого кирпича и пустые глазницы каких-то выщербленных ниш в стенах, были единственными островками жизни в этом царстве забвения. Оперативники двигались медленно, почти крадучись, хотя красться было не от кого. Только от собственного напряжения.
Буторин, массивный, как медведь, шел впереди, его луч, тяжелый и упрямый, методично прощупывал стены, ища неестественные линии, фальшь в древней кладке. За ним, чуть левее, двигался Коган — подвижный, порывистый, свет его фонаря нервно скакал по углам, заглядывал в каждую щель. Молчаливый и сдержанный Сосновский замыкал группу, освещая путь фонарем — полы под ногами и особенно тщательно углы — и прислушиваясь к жутковатой тишине, которую нарушал лишь хруст камней под сапогами.
— Ну, вот и тупик, — сипло бросил Буторин, останавливаясь перед грудой обвалившегося свода. — Кладка монолитная. Ниша какая-то была, но ее завалило намертво.
Коган не сдавался. Он подошел к дальнему углу, где из стены торчали почерневшие, истлевшие остатки стеллажей.
— Ребята, сюда посмотрите. Пол тут просел. Как будто под ним пустота.
Он стал скрести сапогом по слою грязи и щебня. Буторин подошел, направил луч фонаря. Действительно, под тонким наносным слоем угадывалась не каменная плита, а что-то деревянное, сгнившее, провалившееся. С лихорадочной энергией они принялись раскидывать мусор руками, разгребать его обломками старых досок. Сосновский подстраховывал их, освещая пространство. Вскоре открылся небольшой люк, вернее то, что от него осталось — несколько сгнивших проломленных досок. Буторин расширил пролом толстым железным прутом, найденным еще в винном погребе, его он так и не бросил. Из черного квадрата пахнуло не просто сыростью, а сухим, пыльным холодом, особым запахом, который не мог принадлежать винному погребу.
— Колодец какой-то? Или тайник, — предположил Сосновский.
Первым в пролом протиснулся Коган. Его голос, глухой и взволнованный, донесся через мгновение:
— Бумаги… Здесь какие-то бумаги.
Буторин и Сосновский спустились вслед. Лучи фонарей заплясали в крошечной низкой каморке, выложенной кирпичом. Она была пуста, если не считать небольшого почерневшего от сырости сундука без крышки. Внутри, аккуратно связанные в пачки, лежали свитки пергамента и несколько потрепанных фолиантов в кожаных переплетах.
Коган в перчатках осторожно поднял один из свитков. Пергамент был жестким, по краям осыпался. Чернила поблекли, но причудливая вязь букв, похожих на старославянские, еще угадывалась.
— Глядите… этим бумагам лет двести или триста, не меньше. Это же здесь со времен постройки замка. Может, переписка владельцев… или какие-то монастырские записи.
— Сокровища, — хрипло усмехнулся Буторин. — Нашли, что искали. Монастырские, говоришь. А вот и монах.
Оперативники обернулись, и все навели фонари на небольшую куцую лежанку в углу, которую не сразу и заметили. Там из-под груды истлевшего тряпья торчала скрюченная пожелтевшая рука. Больше всего она была похожа на руку скелета, только обтянутую кожей. Мумифицированный труп! Буторин прутом отодвинул тряпки, и перед людьми предстало высохшее тело какого-то старика с длинной седой бородой. Что он тут делал, неизвестно, может даже, его держали здесь в заключении. Но он умер, и никто его не хватился. Может, это было во времена каких-то войн, когда замок опустел, а про старика никто не вспомнил. Или не знал. Так и умер он в этом подвале — от старости, от голода, а может, и от болезней. Оперативники с нескрываемым разочарованием водили лучами фонарей по стенам тайника. Ни щелей, ни намека на продолжение тайника. Казалось, это и есть конечная точка их поисков.
Именно Сосновский, его луч, блуждавший по полу, заметил странность.
— Ребята, пол… — произнес он тихо, подошел к загадочному месту и присел на корточки.
Буторин и Коган подошли и посмотрели вниз. В центре каморки, под толстым слоем пыли, угадывались контуры большой каменной плиты. И она явно не была частью общего монолита. Ее контуры были четче, а у одной из сторон в пыли зияла узкая щель.
Адреналин снова выбросился в кровь. Забыв про свитки, они сдвинули, соскребли с плиты вековую грязь. Она была массивной, но поддалась совместным усилиям железного штыря и рук. Со скрежетом, который оглушительно пронзил тишину, плита сдвинулась с места и с грохотом обрушилась на пол, открыв черный провал.
Из него пахнуло ледяным, могильным сквозняком. То, что удалось сразу увидеть в проеме благодаря свету фонарей, — не сводчатый потолок погреба, а что-то, ассоциирующееся с бесконечной подземной глоткой. Свесившись по пояс в люк и присмотревшись, оперативники различили два тоннеля. Один — прямо перед ними, уходящий вниз под углом. Его свод почти в самом начале был наполовину обвалившимся. Груды земли, камней и кирпича заваливали проход. Пробиться через эту пробку было немыслимо. Второй — слева, начинался буквально в двух шагах, за аркой, которую они ранее приняли за часть стены. Его устье было у'же, но свод казался целым. Лучи фонарей не могли достичь конца тоннеля, растворяясь в непроглядной тьме. Пол был земляным, утоптанным, и по нему, как змеи, вились бледные нити корней.
Буторин поднял с земли камень и бросил его в тоннель. Послышался глухой стук о камень, а не уходящее вглубь эхо.
— Глухо! — крикнул он. — Намертво.
Повернувшись ко второму тоннелю, оперативник постоял молча, вслушиваясь в тишину из того чрева, посветил в него фонарем, а потом со злостью сплюнул.
— Ну что ж… — Он посмотрел вверх на Когана и Сосновского. — Похоже, это наш путь. Готовьтесь, ребята. Там тесно и темно. Как в гробу.
Буторин снова посмотрел на тоннель, навел на него луч фонаря. И луч уперся, как будто исчез в черной глотке тоннеля. Он как будто ждал людей. Оперативники понимали, что этим путем Сурков уйти не мог. Но тоннель мог вывести к другим ходам из замка. Так они могли найти и другой тоннель, о котором еще не знали. Сурков не мог испариться и не мог сбежать не замеченным часовыми.