Понимая, что после швартовки им уже не дадут попрощаться, оперативники прошли к десантникам и обнялись с каждым. Туманов улыбнулся, морщась от боли, и произнес:

— Ну, извините, если что не так. Если что, то в следующий раз уже вы к нам.

Оперативники улыбнулись и подошли к морякам Букина. Прощание было коротким и сердечным. Война всегда вот так сводит людей, опаляет, испытывает жизнью и смертью и снова разводит. Может быть, чтобы они больше никогда не увиделись. Фронтовики привыкли к этому за четыре года — война приучила.

На разбитом пирсе толком было даже не пройти из-за искореженного металла, разбитого в крошку бетона, обожженных и расщепленных балок. Но все же для экипажей кораблей и приемки грузов кое-какую дорогу расчистили. Шелестов первым подошел к группе военных и, обведя взглядом офицеров, остановил взгляд на старшем по званию — полковнике с общевойсковыми эмблемами.

— Подполковник Шелестов, — представился Максим. — Мне передали, что нас будет встречать представитель контрразведки штаба фронта полковник Дубовицкий.

— Я полковник Дубовицкий, — козырнув, ответил офицер и пожал Шелестову руку. — Это товарищ Сурков. Он прислан из лаборатории…

— Я от Свечарника, — протянул руку Шелестову немолодой сухощавый человек с глубокими залысинами, сухими руками и потрескавшимися обветренными губами. — Давид Вениаминович просил вас связаться с ним после прибытия. Он ждет вашего звонка у Платова.

— А это майор Садовников, — подозвал к себе полковник молодого офицера в новенькой, с иголочки, шинели и начищенных до блеска сапогах. — Он начальник вашей охраны. Его задача охранять вас и ваш груз. Машина ждет вас. Вам отведено место в старом замке Зелона Долина. В городе мы решили вас не селить. Там охранять сложнее, да и не все еще разминировано.

«Да, — подумал Шелестов, глянув на майора. — Этот пижон будет нас охранять? Его, скорее всего, больше волнует внешний вид и молодые польки. По лицу видно, что бабник. Но делать нечего, и в разведотделе наверняка умеют оценивать людей по деловым качествам».

Отправив группу с документами и ученым в замок, Шелестов вместе с полковником отправился в расположение штаба армии, где была подготовлена линия ВЧ-связи.

Буторин, которого Шелестов оставил старшим группы на время своего отсутствия, смотрел в окно машины на пробегающие мимо ландшафты, на приближающийся замок. Северное побережье Польши, лишь недавно освобожденное, дышало сыростью распутицы и тишиной, неестественной после грохота фронта. Здесь, на самом краю земли, где свинцовые волны Балтики бились о песчаные дюны, стоял этот замок. Он, казалось, не парил в выси, как его сказочные собратья, а тяжело, как каменный исполин, врос в покрытый колючим шиповником и молодым бурьяном холм. Это была не твердыня, а руина, величественная и печальная. Стены из потемневшего от вековых штормов и влаги гранита были испещрены шрамами недавних боев: свежие выбоины от снарядов соседствовали со следами аркебузных пуль и ядер Тридцатилетней войны. Бойницы зияли слепыми глазницами, а из развороченной зубчатой короны одной из башен торчали черные, обгорелые балки, словно ребра павшего великана.

К замку вела старая, вся в колеях от гусениц и колес военной техники, дорога. По обеим сторонам от нее, утопая в рыжей глине, стояли стога прошлогоднего сена, потемневшие и осевшие. Влажный ветер с моря гулял по редким, кривым соснам, раскачивал скелеты старых телеграфных столбов и шелестел обрывками немецких газет, которые ветер гонял по двору замка и у его стен снаружи. Война откатилась на запад, но ее дыхание все еще витало здесь. У подножия холма, уткнувшись мордой в размокшую землю, ржавела подбитая «пантера», а на обочине валялась исковерканная повозка с поломанными колесами. Воздух был пропитан странной, тревожной смесью запахов: соленой морской свежести, прелой листвы, горькой гарью и сладковатым трупным душком, который доносило из-под развалин соседнего хутора. Там несколько солдат рыли большую яму, чтобы закопать в ней вздувшуюся тушу мертвой лошади.

Но внутри замка царила иная жизнь. Массивные дубовые ворота, подпертые бревном, были открыты настежь. Во внутреннем дворе, где когда-то рыцари готовились к турнирам, теперь стояли два покрытых брезентом «виллиса» и грелась на слабом апрельском солнышке полевая кухня, от которой тянуло дымком и густым запахом солдатской каши. В бывшем рыцарском зале с громадным камином, в котором теперь жгли целые бревна, чтобы прогнать пронизывающую сырость, была устроена столовая для гарнизона. Оперативников и Суркова поселили на втором этаже в комнатах, расположенных на галерее. Мебели в замке не осталось никакой: ни современной, ни средневековой. Солдаты для удобства сколотили лежанки, столы и лавки. Матрацы, одеяла и подушки привезли под расписку интенданты из штаба армии.

Оперативники вошли в свою комнату и осмотрелись. Стены из больших каменных блоков, полы тоже каменные, но хорошо выметенные. Окно с решеткой застеклено, но в комнате все равно было холодно. На столе стояли две керосиновые лампы. Сосновский присвистнул и восхищенно посмотрел на высокий сводчатый потолок.

— Вы представляете, сколько тайн, заговоров, предательств и других нехороших поступков совершено в этом замке за столетия его существования?

— Почему же сразу такие страсти? — усмехнулся Коган, усаживаясь на лежанку у стены. — А почему ты не подумал, что здесь счастливо жили, любили, рожали детей. И все тут пропитано духом уважения к предкам и благородства храбрых рыцарей?

— М-да, — проговорил Буторин, подходя к окну и пытаясь взглянуть из него на внутренний двор замка. — В каменных альковах, где когда-то висели гобелены, теперь установлены солдатские койки. Из бойниц вместо арбалетов торчат антенны. В подвалах пахнет плесенью, землей и холодным камнем, а не старинными винами, копченой дичью и виноградом. От прежней жизни остался только чисто военный атрибут. Такой, как, например, шаги часовых, которые, как и в прошлом, отдаются зловещим эхом в низких сырых тоннелях.

— Эх, вы, романтики в вас нет, — покачал Коган головой и растянулся на постели.

Вообще-то, Коган и сам понимал, что вокруг царило ощущение сюрреалистичного, временного затишья. Казалось, прошлое и настоящее сплелись здесь в тугой узел. Шепот солдат по вечерам в темноте об упырях и вервольфах смешивался с тихими голосами стен, помнивших шепот заговора крестоносцев. Гул заведенного бензинового генератора заглушал тихий плач старых легенд. Замок, видевший за свою жизнь рыцарей, шведских мушкетеров и прусских кирасир, теперь принимал последних гостей — тех, кто пришел закрыть самую кровавую главу в истории этой земли. Он стал каменным сейфом, хранящим самые опасные секреты уходящей войны.

Шелестов в сопровождении полковника вышел из машины, и на него сразу уставились офицеры штаба. Максим был все еще одет в форму немецкого парашютиста, и его, видимо, принимали за пленного. Дубовицкий понял, о чем подумал Шелестов, и тихо сказал ему, проходя по коридору узла связи:

— Вам в замок сегодня доставят советское обмундирование с погонами.

Связист запросил Москву, но пришлось ждать целых десять минут, пока ответил Платов. Кто-то из офицеров положил перед Шелестовым пачку папирос и спички. Не глядя Максим закурил, сосредотачиваясь на предстоящем разговоре. Если сразу группу с документами не отправили в Москву, значит, есть какая-то причина. Но какая? И вот в трубке послышался знакомый голос:

— Максим Андреевич, здравствуйте! Как вы там?

— Все нормально, товарищ комиссар госбезопасности, — ответил Шелестов. — Добрались, у нас без потерь. У Туманова двое убитых и пятеро раненых. И экипаж бронекатера, который нас встречал, сильно пострадал. Посылка с нами.

— Война, Максим Андреевич, что поделаешь, — глухо отозвался Платов и сразу перешел к делу: — Вы удивлены, что мы вас не сразу отправили в Москву. Я попросил разведотдел фронта организовать сразу после вашего прибытия экспертизу документации из ваших саквояжей. Там это сделать проще и быстрее, чем везти все в Москву и искать экспертов. Мне важно знать, что документация подлинная, а не подброшенная нам немцами, не «липа». Там у них есть аналоги, есть возможность проверить штампы формуляров, печати, качество чернил, соответствие бумаги и все прочее. Не хочется, чтобы подделка попала на стол нашим ученым и они стали бы ориентироваться на нее в своей работе. Надолго я вас там не задержу. Несколько дней — и сразу в Москву. Пока отдыхайте, отъедайтесь.

К вечеру взвод охраны устроил в палатке установленную во дворе походную баню с каменкой и большим количеством горячей воды. Группа наконец-то отмылась после стольких дней ползания по лесу, грязи. А теперь у них чистое белье, отутюженное советское обмундирование. И на лежанках в комнате замка на матрацах чистое постельное белье. В комнате солдаты тоже поставили печку-буржуйку, и теперь оперативники смогли расслабиться, посидеть за столом, наслаждаясь чашкой чая и горячим ужином. Ну а когда Шелестов достал бутылку армянского коньяка, которую ему подарил в штабе перед отъездом полковник Дубовицкий, восторгу друзей не было предела.

Но в самый разгар ужина, когда раскрасневшиеся от бани, горячей еды и коньяка оперативники совсем уже почувствовали себя как дома, в дверь их комнаты постучали и вошел майор Садовников.

— О, майор, давай с нами! — поднял руку Буторин.

— Прошу прощения, — улыбнулся Садовников, — служба. Мне нельзя… Товарищ подполковник, там приехал эксперт-криминалист. Она хотела подняться к вам, но я решил, что…

— Она? — чуть ли не хором воскликнули оперативники, сидевшие за столом в исподнем белье, и переглянулись.

— Так, Кирилл Александрович! — Шелестов вскочил и бросился к своему обмундированию, разложенному на лежанке. — Ничего не говорите, я сейчас спущусь к ней. Кто хоть она такая, вы ее знаете?

— Нет, — рассмеялся майор. — Знаю просто, что она капитан из Смерша, криминалист. Печерникова Лидия Ивановна.

— Ого, — произнес Сосновский. — Я, пожалуй, тоже штаны надену. Наш внешний вид не есть d'une manière charmante[5].

— Ого, — передразнил Сосновского Коган. — Миша у нас перешел на французский? Не к добру это в сочетании с появившейся в замке женщиной. Ох не к добру! Михаил Юрьевич, запишите себе в словарь фразу: «Vous a t-on déjà dit que votre cou était des plus splendides?»[6]

— Пошло, поехало, — проворчал Шелестов. — Болтуны! Вырвались в тыл…

Женщина в военной форме, в перетянутой ремнем шинели и зеленом берете, была действительно хороша. Тонкие черты лица, темные чуть вьющиеся волосы красиво выбивались из-под берета. Она уверенно держала голову, и сразу же пропадали фривольные мысли на ее счет, если они и успевали появиться. Были в этой Печерниковой достоинство, стать и красота. Не яркая, броская картинная красота, а именно внутренняя привлекательность, которая очень часто проявляется в женщине не с первого брошенного на нее взгляда, а после того, как она заговорит или просто улыбнется. От ее внимательного взгляда, брошенного на тебя. Да и просто походки. Такую женщину, если говорить об отношениях, еще надо заслужить, завоевать. А если она еще и замужем, то не стоит даже и соваться, потому что ее выбор настолько будет соответствовать ее внутреннему миру, что тебе до него, как до Луны пешком.

«Дурак, ты о чем думаешь? — мысленно осадил себя Шелестов. — Как будто сам только из леса вырвался. О деле думать надо, товарищ подполковник!»

Садовников подошел к женщине и представил ей Шелестова. Криминалист уверенно и привычно вскинула руку к берету, отдав воинское приветствие.

— Капитан Печерникова, — приятным и немного низким голосом ответила она. — Управление Смерш армии. Прибыла для проведения экспертизы документов.

— Хорошо, что вы так быстро приехали, — кивнул Шелестов. — Не хотелось бы застрять здесь надолго.

— Мы можем сейчас посмотреть то, что вы привезли, товарищ подполковник? — сразу же спросила женщина.

— Показать несложно, — пожал плечами Шелестов и сделал приглашающий жест в сторону внутренней лестницы. — Но только в замке темно, а вам ведь условия нужны.

— Условия будут. Я привезла с собой светильники, топливо для генератора и лабораторное оборудование. Так что условия будут завтра с утра. Мне просто хотелось увидеть документы, чтобы было время подумать до завтра.

Пришлось снова звать Садовникова. Все попытки своих подчиненных присоединиться к осмотру Шелестов пресек в корне и строго приказал всем отправляться отдыхать.

Они поднялись на второй этаж, где у дверей комнаты без окон стоял часовой. Майор снял пломбу и, отперев дверь, пропустил внутрь эксперта и Шелестова. Поставив на стол электрический фонарь, Шелестов пояснил, что они решили не пользоваться в этой комнате керосиновыми лампами. Он поднял с пола саквояж, раскрыл его и стал вынимать и выкладывать на стол серые папки с немецкими орлами на обложках. Печерникова сразу же бросилась рассматривать документы, перебирать папки, шевеля губами. Максим понял, что женщина читает по-немецки.

— Ну да, это заводская производственная документация. У них на заводе было свое конструкторское бюро, и некоторые элементы они разрабатывали на месте, но большая часть спущена из научного института на производство и они просто готовили чертежи именно для производства.

— А в чем будет заключаться ваша экспертная оценка? — спросил Шелестов. — Вы сможете определить, на каком заводе создавались чертежи?

— Нет, это вряд ли так быстро. Для этого слишком много придется собирать сравнительных материалов. Но определить, что является заводской документацией, а что подделкой, подготовленной, чтобы обмануть нас, это вполне можно. Различие в чернилах, штемпельной краске, разница в оттисках. Даже вот здесь в углу так называемая основная надпись, она имеет разные оттиски на разных предприятиях, хотя в целом ее параметры должны быть одинаковыми.

— Здравствуйте! — в комнату ввалился Сурков и кинулся знакомиться, задавать вопросы Шелестову, Печерниковой.

Пришлось останавливать ученого, представлять его эксперту и отвечать на вопросы, почему же его самого не предупредили о проведении каких-то экспертиз. Шелестов удивленно посмотрел на Суркова и решил, что рассеянность ученых — это не байка и не сказка. И когда Лидия Ивановна повторила специально для ученого, в чем суть проверки, которую она собирается проводить, он заметно успокоился и даже как-то обрадовался.

— Если что, то от меня будет любая помощь. Я ведь в нашей советской лаборатории занимался как раз подобными видами оружия. Мне это знакомо, поэтому меня и прислали сюда из Свердловска.

— Хорошо. — Печерникова отодвинула документы. — Я поняла, что будем завтра смотреть. Вы, товарищ Сурков, часам к девяти утра приходите. Я как раз настрою и расположу свое оборудование, а Садовников обещал мне сюда электрический кабель протянуть от генератора.

Когда комнату заперли, опечатали и снова сдали под охрану часовому, Шелестов вышел с женщиной на улицу. Ворота на ночь уже закрыли. Видимо, работа была нелегкая, но солдаты сумели закрыть створку, висевшую на одной петле, — вторая была сорвана — и изнутри опять подперли бревном. «Кажется, зря так подумал про Кирилла, — вспомнил свои подозрения Шелестов. — А форма на нем с иголочки была тогда по какой-то причине. Здесь же он переоделся в повседневную, ношеную. И службу он знает хорошо, строго выполняет свои служебные обязанности. Пожалуй, на этого майора можно положиться».

Во дворе было пусто: ни движения бойцов, ни голосов. Даже генератор на ночь выключили. Где-то на стенах часовые, у ворот тоже стоит солдат. Печерникова посмотрела на небо, но там ни одной звездочки, только серая пелена.

— Послушайте, у вас есть спички? — вдруг спросила женщина.

— Закурить? — тут же поинтересовался Максим и полез в карман.

— Нет, — рассмеялась женщина. — Зажечь свет и растопить буржуйку. Майор Садовников отличный солдат, но он никогда не служил вместе с женщинами. — Ребята молодцы, они приготовили мне самую подходящую комнату — что-то вроде старинной библиотеки, поставили печку, а вот чем зажечь лампу и дрова в печке, не оставили. Не хочется идти и беспокоить охрану такими пустяками.

— Я все понял, — тихо рассмеялся Шелестов. — Пойдемте, я вам помогу. Я думаю, они вам просто дрова в комнату принесли, а вот лучину нащипать для разжигания печки нет. Ну, у меня и складной нож найдется при себе.

Поздний вечер. В бывшей библиотеке почти не осталось книг, а только старые рассохшиеся и частично поломанные шкафы. Воздух был густым и сладким от пыли, перемешанной с запахом старой бумаги, трофейного табака и слабым ароматом дорогого дерева, который не смогли перебить ни солдатские сапоги, ни война. В комнате оказался еще и камин, но разжигать его, не зная, поврежден ли дымоход и не будет ли пожара, было опасно. Пришлось ограничиться огнем в печке-буржуйке. В камине, больше похожем на пещеру, устроенную из черного мрамора, было много мусора. Когда-то его топили мебелью, выброшенной из соседнего зала. Дрожащий свет огня и печки и две коптящие керосиновые лампы на большом дубовом столе боролись с наступающей тьмой, отбрасывая на стены с пустыми книжными полками гигантские пляшущие тени.

Здесь, в этом зале, должны были находиться резные кресла, большой стол. Но, увы, все похищено или переломано и сожжено. Шелестов и Лидия сидели на обычных лавках, устроившись за большим самодельным столом. Печерникова смотрела на лицо подполковника, только что вернувшегося из немецкого тыла. Его лицо, иссеченное морщинами усталости и недавними ссадинами, казалось вытесанным из старого камня самого замка. Он медленно раскуривал папиросу, и его пальцы, привыкшие к точности, слегка дрожали от долгого напряжения.

Максим тоже смотрел на женщину. Он думал о том, что война не место для женщин и в то же время есть такое на войне, с чем справиться может только женщина. Даже в работе Смерш. Вот она сидит напротив него — капитан Смерш Лидия Печерникова. Женщина с лицом с удивительно четкими, почти холодными чертами, которые сейчас смягчались усталостью. Она недавно изучала разложенные на столе документы, добытые группой Шелестова. И тогда ее лицо было другим, отчужденным, холодным. А сейчас она перестала быть капитаном, она вновь приобрела черты женщины, уставшей от войны.

— Документы, видимо, бесценны, если экспертиза подтвердит, что они настоящие? — спросила Печерникова. — Немцы даже не успели их уничтожить, даже не ожидали, что вы сможете перехватить их по дороге на побережье. Еще немного, и они бы оказались в другой стране. Вы всех вывели, Максим Андреевич, всю свою группу?

Она не смотрела на собеседника, проводила пальцем по спичечному коробку, который ей оставил Шелестов. Максим вздохнул и посмотрел на огонь. Да, огонь… И огонь разрывов, когда они отбивали атаки немцев на дороге, прикрывая Сосновского и Буторина, огонь на катере, когда моряки отбивались от двух немецких катеров. И победили, всегда побеждали. Но не все до этих дней, до преддверия победы дожили.

— Не всех. Большие потери были в группе десантников, которые прикрывали нас во время операции до последней минуты. Даже в море, когда занимали места убитых и раненых моряков на катере. И у орудий, и в машинном отделении.

Шелестов сделал глубокую затяжку. Да, они вернулись, а напряжение боев, всей операции еще не отпускает. И не скоро отпустит.

— Да, — кивнула Печерникова, — у войны своя статистика. И количество дней и недель до победы никак не сказывается на количестве потерь.

Женщина подняла глаза на собеседника и тихо сказала:

— Вам нужно отсыпаться. Сутки как минимум. У вас глаза в пустоту смотрят.

— Спать? Боюсь, разучусь. Последние четыре года спать приходилось черт знает где и черт знает как. Иной раз пять минут в яме, прижав автомат к груди. А тут… почти кровать с периной, тишина. Не по себе. Как в гостях у незнакомых людей. — Шелестов кивком указал на высокий потолок, тонувший в тенях. — Слушайте, какая тишина. Настоящая. Не затишье перед бурей, а просто… тишина. Ее уже не помнишь.

— Ее и не было. Никогда. С тридцать седьмого года точно. — Лидия подалась всем телом вперед, сложила руки на столе. Отблеск огня играл в ее темных зрачках. — Что будем делать с этой тишиной, Максим Андреевич?

— Не знаю. Мне проще было знать, как вести группу через минные поля и эсэсовские кордоны. А что делать с миром… Я, кажется, забыл. — Шелестов помолчал, вглядываясь в лицо собеседницы. — А вы? Что будет делать, капитан Печерникова, когда кончится война?

— Капитан Печерникова будет искать врагов, — ответила женщина, и уголки ее губ чуть дрогнули от слабой улыбки. — Потому что их всегда будут находить. Просто досье теперь будут другие. Не абвера, а… не знаю. «Американских империалистов». Или своих же, оступившихся. Работа не исчезнет.

— Цинично.

— Реалистично. Вы там, в тылу, видели одно. Я здесь — другое. Предатели, дезертиры, власовцы… Они не исчезнут с наступлением мира. Они просто наденут другие маски. Мир — он не про добро, Максим Андреевич. Он про то, чтобы это добро постоянно и кропотливо отвоевывать у хаоса. Грязной, неблагодарной работой. Моей работой.

— Я не о том, — покачал Шелестов головой, но не стал говорить, что и его группа тоже сражалась не только по ту сторону линии фронта, но и по эту. — Я о простом. О том, чтобы утром проснуться и не гадать, чья сегодня очередь умирать. О том, чтобы увидеть цветущее дерево и подумать, что оно не является хорошей маскировкой от летящей «рамы», а просто — красивое. Белый цвет. Апрель. — Снова покачав головой, удивляясь себе, что так откровенно заговорил с незнакомой женщиной. Но прочему-то именно с Лидией ему хотелось об этом поговорить. Может, понять себя, а может, ее — женщину на войне. — Мы все в плену у этой войны. Она нас вылепила. И я не уверен, что мы сможем избавиться от этого плена. Даже если очень захотим.

— А вы хотите? — тихо прозвучал женский голос.

Шелестов перевел взгляд на собеседницу. Она смотрела на него прямо, без утайки. Вопрос был не служебный, а человеческий. Возможно, впервые за долгие годы.

— Хочу. Больше всего на свете. Я хочу забыть, как пахнет горелая человеческая плоть. Хочу, чтобы мои дети… если они будут… никогда не услышали того свиста в воздухе, от которого кровь стынет в жилах. Я готов за этот будущий покой… и за свою израненную душу платить любую цену. Даже если эта цена — так и не научиться по-настоящему спать по ночам.

Шелестов замолчал. Где-то далеко, за стенами замка, раздался гулкий взрыв. Оба вздрогнули, руки сами потянулись к оружию — к кобуре, замерли, прислушиваясь. Но больше ничего, кроме тишины. Просто где-то подорвали неразорвавшийся снаряд. Обычное дело. Медленно, очень медленно расслабляется тело после таких звуков. Рука разжимает рукоятку пистолета. Глаза встретились. И вдруг Лидия Печерникова тихо, беззвучно рассмеялась. Шелестов удивленно поднял бровь.

— Видите? Условный рефлекс. Как у собаки Павлова. Звенит колокольчик — течет слюна. Слышим взрыв — хватаемся за оружие. Это навсегда, Максим Андреевич. Это и есть та цена. Мы будем нести этот звон в ушах и эту тяжесть на плечах до самого конца своих дней. Все, кто остался жив.

— Пусть. Лишь бы они… — Шелестов кивнул в сторону окна, за которым лежала уже почти свободная земля Польши. — Лишь бы они, те, кто придут после нас, могли позволить себе этот рефлекс потерять. Чтобы для них взрывы были только на учениях. Или в кино. Чтобы они могли бояться обычных вещей: не сдать экзамен, потерять работу, не успеть на поезд. Счастье, понимаете? Обычное, мелкое, человеческое счастье труса.

— Тогда нам нужно дожить до этого счастья, товарищ подполковник. Чтобы им его кто-то мог обеспечить. Или хотя бы… просто знать, что оно возможно. — Печерникова встала. — Я пойду. Составлю донесение. А вам — приказ: идти в ту самую комнату с периной и пытаться заснуть. Хоть на час. Это тоже работа на будущий мир.

Она взяла одну из ламп и проводила Шелестова до двери. И там, уже у самого выхода из библиотеки, Лидия окликнула его:

— Максим Андреевич! Помните, как мы раньше говорили? До войны? Доброй ночи!

— Доброй ночи, — улыбнулся Шелестов.

…Генератор во дворе замка заработал в половине девятого, когда группа уже позавтракала, расправила гимнастерки под ремнями. Все были выспавшимися, чисто выбритыми, у каждого на гимнастерке идеально белый подворотничок. Как будто ночь чисто внешне стерла все, что происходило эти последние дни в немецком тылу. К сожалению, это все именно чисто внешне, но то, что там внутри, что на душе, мужчины обычно стараются не афишировать. Тем более что в расположении появилась женщина.

В девять часов в комнате без окон было зажжено дополнительное электрическое освещение, и капитан Печерникова начала колдовать с увеличительными стеклами, подсветками небольшим микроскопом, какими-то склянками с реактивами. Шелестов и Сосновский расположились у стены, наблюдая за ее работой. Остальным членам группы Максим велел отдыхать, но вот Сосновский нужен был как человек, знающий немецкий язык практически в совершенстве. Он чаще всего давал Лидии Ивановне пояснения, консультировал ее по различным немецким терминам. И даже по вопросам производства. Откуда Михаил знал это, Шелестов не мог предположить.

Сурков тоже торчал в комнате. Каждый документ рассматривал сначала он, давал комментарии по достижениям немецкой науки и нашей в том или ином вопросе. Когда его мнение не требовалось и Печерникова погружалась в работу, Сурков принимался вполголоса рассказывать оперативникам о том, что немцы сами не придумывали, а просто скопировали советскую электротехническую часть системы теплового наведения планирующей бомбы. Там ничего нового они не предложили. А вот на планирующую систему, которую спроектировали в рейхе, внимание обратить стоит, там есть чему удивиться и в каком направлении подумать. Хотя, как сам же себя поправил Сурков, одно без другого не работает. Нельзя взять отдельно систему наведения и скопировать, использовать только ее на своем планере. Как нельзя взять и подкрылки, систему планирования и поставить на бомбу свою систему наведения. Так что, как заявил он, в обоих направлениях еще работать и работать. Хотя успехи у немцев, конечно, кое-какие были.

Часа через три Лидия Ивановна подняла на лоб мощные окуляры и после очередного разглагольствования Суркова заявила:

— Могу развеять ваши сомнения, Вадим Алексеевич! Чертежи, формуляры, описательная и другая рабочая документация подлинные. Однотипные загибы бумаги, степень загрязнения на документах, которые использовались в кабинетах инженеров и мастерами на производстве, в цехах вполне логичны. То же касается и штемпельной краски, и прорисовки линий. Основная масса чертежей, которые вы назвали самыми важными, изготовлены в одном месте, в одно время и на одном оборудовании, в том числе и копировальном. Ничего из этого «важного» не изготавливалось в другом месте и другим способом. Это бы бросилось в глаза. Единственное, что пока вызывает вопросы, — это описательная часть, которая, возможно, несколько раз перепечатывалась на разных машинках, но это, как я уже сказала, вполне объяснимо… Вы мне вот что скажите, Вадим Алексеевич, а сами документы изначально не «липа»?

— Простите? — Сурков уставился на женщину и судорожно сглотнул.

У Шелестова и Сосновского похолодело внутри еще больше, чем у ученого. Неужели такое возможно, неужели советскую разведку так провели, подсунув «липу», за которой они охотились, которую тащили на побережье и с боем прорывались по морю к своим берегам? Неужели?

— Я спросила, вы, по сути, считаете эти документы важными, настоящими, а не хорошо подготовленной фальшивкой?

— Да, они настоящие, — наконец кивнул ученый и вытер со лба холодный пот. — Черт, вы меня просто огорошили таким вопросом. Конечно, все настоящие. Я же помню наши работы еще до войны по этим вопросам, и я вижу, что все сделано в том же направлении. Это настоящие документы, товарищи, прошу не сомневаться.

Когда помещение снова опечатали и у двери замер часовой, Лидия Ивановна стала собираться. Оперативники и Сурков просили ее не торопиться и провести вечер в хорошей компании. Печерникова с улыбкой поблагодарила, но, увы, начальство требует ее срочного возвращения. В отделе слишком много работы. Да и машину из отдела уже отправили. А чуть позднее пришло сообщение по радио, что вместе с Печерниковой в отделе Смерш ждут и самого Шелестова…

— Ну, Лидия Ивановна доложила мне о результатах, — пожимая руку Шелестову, сказал Дубовицкий.

Оперативник выжидающе смотрел на полковника, не понимая, зачем его пригласили. Вообще-то отдых странным образом затягивается. Пора бы уже вернуться в Москву с документами и доложить о выполнении задания.

— Я вот почему вас пригласил, Максим Андреевич, — понизил голос Дубовицкий. — Простите, что гоняю вас туда-сюда, но я сторонник того, что если есть возможность сказать лично, то не стоит лишний раз доверять технике. Мы же не знаем, что там еще ученые придумали и как уже можно подслушивать, что говорят по телефону, а как еще нельзя. Да и детали заодно кое-какие обсудить.

— Слушаю вас, Федор Иванович, — понимающе кивнул Шелестов.

— Завтра вы всей группой прибудете к нам сюда. Но по пути вы с материалами и охраной сойдете с армейского автобуса и улетите в Москву незаметно с аэродрома подскока, расположенного в нескольких километрах отсюда. А ваша группа вместе с саквояжами, в которых будет обычная бумага, вылетит транспортником через пару часов с аэродрома штаба армии. Вот такое задание. Идите к карте, я вам покажу. Вот здесь по пути из замка автобус летного состава притормозит. Вас будут встречать несколько офицеров Смерш и я. Мы через лес скрытно доставим вас на аэродром и отправим. В воздухе вас будет прикрывать пара фронтовых истребителей. Береженого бог бережет.

— Послушайте, — нахмурился Шелестов, — вы в самом деле считаете, что немцы нас отследили и могут организовать нападение с захватом документации или ее уничтожением?

— Не исключаю.

— Но если у них такие возможности здесь, то какого черта они нас оттуда выпустили? Ведь и на суше могли взять, и на море! А мы выскочили.

— Может быть, вы слишком быстро и непредсказуемо действовали — так, что они не могли напасть на ваш след. А в море вы могли отправиться в любом направлении и вас мог ждать не только эсминец, но и подводная лодка. Сил у немцев не было на все направления. А здесь есть, если они точно знают, что и вы здесь, и материалы.

— Ну, успокоили, Федор Иванович, — покачал Шелестов головой, — успокоили! Ну что тут скажешь. Вам поручена операция по переправке материалов в Москву, вот и действуйте. Наше дело подчиниться и все выполнить четко.

— Тогда слушайте. — Полковник усадил Шелестова на стул, сел рядом и стал объяснять, понизив голос: — У Садовникова в хозяйстве возьмете четыре солдатских вещмешка, сложите в них материалы. На месте сами сообразите, чем набить саквояжи, чтобы они имели вес. Пустой в руке человека сразу бросится в глаза. Тут мелочей нет. И еще, какой бы ни была у вас хорошей охрана в этом замке, я советую ничего вашим ребятам не говорить до тех пор, пока завтра не сядете в автобус. Про подмену содержимого скажете, а про ваш отъезд отдельно от них — только в автобусе.

Ночь пахла пылью с развалин, влажной землей и далеким, уже нестрашным дымом.

Она была не по-апрельски тихой, почти зловещей. Может быть, из-за следов войны, может быть, из-за того, что людские души не могут так скоро забывать горе. Тишину нарушали только неспешные шаги часовых, иногда звук скатившегося со стены камешка или крик ночной птицы. Солдаты взвода охраны спали в помещениях первого этажа замка. В большом каминном зале с осыпавшимися фресками, где стояли грубые столы, очередной наряд «на кухню» выметал каменные плиты полов, выскабливал обеденный стол.

Первым почуял неладное рядовой Горохов, выносивший помои и остановившийся покурить на внутреннем дворе. Не запах, а скорее легкое, теплое дуновение, несущее в себе сладковатый аромат тления старого дерева и сухой гнили. Солдат поднял голову. Из-за зубчатого края самой высокой башни, той, что была обращена к лесу, струился в черное небо неясный дрожащий воздух. Не дым еще, но уже марево.

— Товарищ майор! — Горохов, сбивая с ног стул, ворвался в зал, где спали бойцы. — На башне, кажется, палит!

Майор Садовников, который сидел перед керосиновой лампой в углу, отгороженном плащ-палаткой, и заполнял журнал, сразу вскочил и бросился вместе с солдатом на улицу. Прошло всего несколько секунд, но теперь уже не просто струящийся воздух поднимался над зданием. Теперь из-под старой кровли, собранной из досок внахлест, тянуло черным дымом.

— Начальника караула сюда! Оповестить часовых! Никакой паники!.. Горохов, Лукин — на чердак, проверить! Васин, с начальником караула за мной на второй этаж к опечатанной комнате!

Но было уже поздно. Словно невидимый факелоносец пробежал по стропилам под самой черепицей левого крыла замка. Сначала тонкая, почти прозрачная струйка дыма просочилась сквозь щель в потолке, потом другая. Они сплетались в причудливый танец в лунном свете, лившемся из выбитых окон. И тогда с глухим, сухим хлопком, как от разрыва далекой бутылки с зажигательной смесью, вспыхнула сама кровля.

Не сразу вся, нет. Сначала загорелся угол, где столетиями копились сухой голубиный помет и опавшие листья. Огонь лизнул почерневшие балки робко, почти несмело. Но, почувствовав свободу, он с яростным ревом взметнулся вверх. Языки пламени, багровые и золотые, вырвались наружу, принялись лизать древний камень, освещая внутренний двор зловещим пульсирующим заревом.

— Горим! — раздался чей-то сдавленный крик.

Двое бойцов, отправленных на разведку, скатились по лестнице, закашлявшись, их лица были черны от сажи.

— Крыша вся горит, товарищ майор! Не пройти! Под самой черепицей полыхает!

Шелестов с оперативниками сразу вскочили, как только услышали крики, но, когда на двор стали попадать отсветы огня откуда-то сверху, они поняли, что случилась беда. Быстро одевшись, группа выбежала в коридор и бросилась в сторону часового, который не знал, что делать, слыша крики о пожаре и уже чувствуя запах дыма.

— К черту всё! — гаркнул Шелестов.

Часовой и не возражал. Он понимал, кто такие эти люди: один подполковник и три майора, которые прибыли под охраной сюда в немецком обмундировании с каким-то секретным грузом, который он и охранял. Чтобы не ждать ключа от навесного замка, Буторин стволом ППШ часового поддел накладную скобу и вырвал ее с гвоздями. Они ворвались в комнату, которая почему-то тоже была полна дыма, хотя не имела окон. Кашляя и задыхаясь, оперативники схватили саквояжи и бросились вниз.

Часовой, бежавший первым, остановился и закричал. Коридор был объят пламенем, и по нему не проскочить. Шелестов указал назад, в другую часть коридора, где еще не было огня. Они распахнули дверь и увидели окно, забранное ржавой решеткой, которой, наверное, было уже лет сто. Буторин подбежал первым и в два рывка выворотил ржавое железо вместе с обломками раскисшего от влаги кирпича. Под окном суетились солдаты, там же показалась голова Садовникова.

— Майор! — закричал Шелестов. — Лестницу!

Длинная лестница, забрызганная известью и масляной краской, лежала вдоль стены давно, со времен последнего ремонта какого-нибудь фасада, и она могла не выдержать веса человека, но главное было спасти документы, и Шелестов стал бросать саквояжи один за другим вниз. Первым велели спускаться солдату. Тот торопился и по пути вниз сломал две ступени лестницы.

— Эх ты, неумеха, — проворчал Буторин, перекинул ногу на окно и, сжав сапогами вертикальные жерди лестницы, стал спускаться на одних руках, даже не коснувшись ступеней. За ним последовали товарищи, которые благополучно достигли земли.

— Взвод, окружить замок, никого не пускать! — Голос Садовникова перекрыл треск огня. — Остальные — ко мне!

Во дворе метались фигуры автоматчиков. Они оттаскивали от стен ящики с боеприпасами, с имуществом, продуктами. Создавали живой коридор, готовясь принять груз. Их лица, обращенные к пылающему монстру, были напряжены и суровы. Солдаты смотрели не на огонь, а в темноту леса, стволы автоматов наготове: пожар был лучшей мишенью для врага. Сейчас могли появиться или аковцы[7], или немцы, пробивающиеся на запад из окружения.

Бойцы, накинув на головы мокрые плащ-палатки, ныряли в зал, уже заполнявшийся удушающей гарью. Они были похожи на демонов, выхватывающих из преисподней самое ценное. Они хватали одежду, постели, личные вещи. Искаженные лица, сжатые зубы, слезы, вызванные не страхом, а едким дымом. Садовников, стоя у двери, указывал, что хватать в первую очередь. А наверху бушевало пламя. Кровля с грохотом проваливалась внутрь башни, выстреливая в небо снопами искр, которые тут же подхватывал и гасил ветер. Горящие головешки падали во двор, угрожая уже спасенным документам. Где-то со страшным скрежетом рухнула часть карниза, и каменные глыбы с гулким стуком покатились по мостовой. Огонь пожирал историю, пожирал искусство, но ему было мало. Он хотел добычу. Но добычу ему не отдали.

Последним из пылающего зала выскочил майор Садовников. Он тащил на себе тяжеленный ящик, обитый железом. Его шинель тлела на плече. Он откашлялся, его вырвало, и он рухнул на колени рядом с грудой спасенных бумаг — канцелярией подразделения.

Пожар бушевал еще несколько часов, пока стало нечего жечь. На рассвете от правого крыла замка остался почерневший остов, из которого валил густой, унылый дым. Стены стояли, но внутренность была выжжена дотла. Усталые, закопченные, с обожженными руками бойцы молча сидели вокруг ящиков и мешков с документами. Они не смотрели на руины. Они смотрели на то, что отстояли. Важные немецкие секреты, добытые ценой крови, теперь были спасены и из огня. Они лежали на холодной, влажной земле свободной Польши, готовые рассказать свои тайны, чтобы ускорить тот день, когда такой же дым, но уже от Рейхстага, возвестит об окончании всей этой страшной войны.

— Кирилл, — откашливаясь, прохрипел Шелестов. — Ты же понимаешь, что пожары в пустом здании сами по себе не случаются?

— Да знаю, думал уже, — кивнул майор, вытирая закопченное лицо. — Грозы не было, электропроводка отсутствует, в правое крыло никто не ходит. Ладно бы загорелось тут, где мы живем, можно еще было грешить на керосиновые лампы и непотушенные окурки.

— Твои все целы?

— Все! — кивнул Садовников. — Есть ожоги, ушибы, но в целом обошлось, конечно, а…

И тут майор замолчал и хмуро уставился на Шелестова, потом на здание. До Максима и его оперативников сразу дошло:

— Сурков! Кто видел Суркова?

Майор вскочил, бросился к своим солдатам, выяснять, кто и когда видел в последний раз ученого. Никто не мог точно вспомнить, видел ли Суркова во время пожара… Оперативники вместе с бойцами Садовникова обошли все помещения, куда можно было проникнуть, но следов ученого так и не нашли. Через два часа из города прибыло пожарное подразделение вместе с помощником коменданта города. Остатки пожара удалось потушить, а потом солдаты стали обследовать помещение за помещением, но тела так и не нашли.

— Ну вот что. — Шелестов посмотрел на своих ребят, на майора Садовникова с ободранной щекой. — Так, Кирилл, ничего радировать о происшествии Дубовицкому мы не будем. Выгорело одно крыло, но замок большой, жить здесь есть где. Машина от Дубовицкого прибудет за нами через час. Сам увидит, а мы расскажем, как было дело. Но главное, что меня беспокоит и тревожит, что мы не нашли тела Суркова. Причина пожара неизвестна, более того, она довольно загадочна. Поэтому мы поступим с вами вот как: я лечу в Москву с документами — в конце концов, мы должны довести операцию до конца. Если весь этот кавардак был устроен кем-то только ради уничтожения документации, то он или они могут пойти на все во время пути до Москвы. Незачем лететь всем. Вы остаетесь и разбираетесь на месте. Я не исключаю и того варианта, что Суркова похитили.