Платов ждал Шелестова с материалами. И когда Максим вошел в кабинет, комиссар госбезопасности сразу же пригласил его садиться и полез в сейф.

— Вот копии протокола осмотра района крушения самолета, Максим Андреевич. Вы ознакомьтесь, ознакомьтесь. Тут есть один любопытный момент.

— Какой? Загадочный след? — сразу же спросил Шелестов, беря листы протокола.

— Нет, наоборот, — серьезно ответил Платов. — Самый любопытный момент заключается в том, что никаких следов того самого аспиранта Акимова найдено не было. Ни обрывка одежды или парашюта, вообще ничего, как будто его и в самолете не было. Разумеется, есть много свидетелей вылета самолета, которые подтверждали, что Акимов с оборудованием дистанционного контроля полета бомбы был на борту самолета. И бомба была, и сбросили ее в нужном квадрате. Но потом случились какие-то неполадки с двигателем, и самолет рухнул. Пришлось прыгать. Район глухой, и падения самолета никто не наблюдал. И куполов над лесом никто не видел.

— Очевидно, разгадка очень проста? — положив протокол, спросил Шелестов. — Акимов не погиб, а каким-то образом выбрался с места приземления и забрал с собой парашют?

— И скорее всего, — согласился Платов, — ему помогли выбраться, кто-то его там ждал. А это подразумевает, что крушение самолета было спланировано. Двигатель особенно никто не изучал, точнее, то, что от него осталось после падения и пожара. Жаль, могли бы определить причину поломки, следы вмешательства. То ли кто-то из завербованных техников постарался, то ли сам Акимов руку приложил к крушению. Это уже не так важно. Вы там в конверте посмотрите фотографии, на них Акимов крупно снят для личного дела в деканате, а потом и в институте. Скажите, в Польше в замке был именно он?

Шелестов достал из конверта несколько фотографий и, посмотрев на них, сразу узнал Суркова. Это был точно он. Чуть моложе на фото, чем там, в Польше, но вот еще три фото, на которых Акимов был снят довольно крупно — у доски, докладывающим о чем-то на какой-то институтской конференции, и с товарищами в обнимку на первомайской демонстрации. Это, видимо, еще в студенчестве.

— Это он, Петр Анатольевич, — сказал Шелестов, продолжая рассматривать фотографии. — Совершенно точно! Вы установили, кто и когда его завербовал?

— Работают в этом направлении. Но сейчас уже стало понятно, почему немецкие ученые так быстро продвинулись в этом направлении.

— Они мало продвинулись, — улыбнулся Шелестов. — Я несколько часов назад разговаривал с Давидом Вениаминовичем, и он мне подробно рассказал, что интересного в немецких разработках и в чем немцы его разочаровали. Не смогли они скопировать, а с двигателем так вообще не продвинулись дальше нас.

— Это хорошо, — кивнул Платов и подвинул Шелестову всю папку. — Возьмите эти материалы, изучите их, Максим Андреевич, и завтра к вечеру я жду вас с подробным докладом. Меня интересует ваше мнение, где, как и в каком направлении нам разрабатывать дело Акимова. Теперь мы совершенно точно знаем, что он предатель, враг. Нужно выяснить, кто его вербовал, кто с ним контактировал, кто ему помогал. В частности, собирать материалы для немцев, какие именно он прихватил с собой, готовясь к полету и побегу. Кто помог ему сбежать, как мог быть выведен из строя во время полета самолет. Скорее всего, самого Акимова нам уже не заполучить, он исчез, попытавшись устроить пожар и тем самым ликвидировать вашу группу и материалы по немецкой планирующей бомбе, которые группа привезла из немецкого тыла.

— Вы думаете, что мои ребята не смогут ничего сделать? — Шелестов с укором посмотрел на Платова.

— Я не люблю гадать на кофейной гуще, Максим Андреевич. Я знаю, что в подобных ситуациях оперативники из вашей группы способны сделать намного больше, чем другие, но все же и они не волшебники. Акимову там явно помогали: и документы и легенду подготовить, и вывести его из игры после крушения самолета.

— Я прошу вас не отдавать приказ о возвращении! — попросил Шелестов и понял, что дал волю эмоциям, а Платов этого не любил.

Комиссар госбезопасности поднял глаза на Шелестова, довольно долго молчал, потом кивнул:

— Хорошо, пять дней я вам даю.

Буторин и его товарищи не знали, что Платов готов был отдать приказ о возвращении и что Шелестов уговорил, чтобы группа осталась еще на пять дней и довела расследование до конца. Максим в тот момент еще не знал о найденном подземном ходе.

Оперативники — грязные, все в паутине — выглядели не намного лучше самого Садовникова. Он еще был весь в саже. Буторин и Сосновский сумели относительно точно определить направление, в котором под землей шел тоннель. Он, конечно, мог там и изгибаться, но это было маловероятно. Слишком это трудоемко — копать подземные ходы. Поэтому делать еще и повороты под землей вряд ли кто будет. Садовников предлагал сразу выдвинуться в нужном направлении и со своими солдатами там все обследовать, но Буторин не согласился.

— Мы еще многого не знаем, Кирилл. Любые наши явные мероприятия на местности могут выдать намерения врагу. И он раньше времени узнает о наших успехах. А если Сурков еще сидит неподалеку и ждет, когда его немецкие агенты эвакуируют, то мы его и тех, кто ему помогает, просто вспугнем. Максимум, что вам можно, — это наблюдать во все глаза за местностью из замка, в бинокли наблюдать и контролировать каждый квадратный метр территории замка и всех помещений. Если Сурков сумел скрытно сбежать, то кто-то может скрытно и вернуться. Продолжайте в замке искать начало подземного хода.

— Хорошо, буду иметь это в виду, — согласился майор. — А вы что будете делать?

— А мы первым делом проверим незасыпанный ход, поймем, куда он ведет. А дальше решим, что делать.

Клубилась пыль столетий, взметаемая подошвами сапог. Проем в подвале старого замка зиял, как вход в преисподнюю. Оттуда тянуло могильным холодом и запахом влажного камня, глины и чего-то неуловимо старого, забытого, быть может, представляющего опасность. Оставив Сосновского для страховки у входа, Буторин и Коган спустились в тоннель и остановились, вглядываясь в непроглядную тьму, которую не мог победить даже мощный фонарь. Луч скользил по грубо отесанным стенам, уходя в черную бездну.

— Ну что, Боря, пройдемся по истории? — откашлявшись, шепотом бросил Буторин, проверяя пистолет в кобуре на поясе. В гимнастерке было холодновато, но в шинели здесь не развернуться.

— История, Виктор, имеет привычку кусаться, — так же тихо ответил Коган, снимая с предохранителя свой «вальтер». — Особенно такая, что прячется под землей.

Они шагнули внутрь. Пространство сжалось, нависло над ними низким неровным сводом, с которого то и дело сыпалась земля. Дышать стало тяжело. Воздух был густым, спертым, словно он не обновлялся со времен тех, кто рыл этот ход — то ли осажденные рыцари, то ли алхимики, то ли беглые узники. Идти было тяжело. Пол под ногами то уходил вниз, становясь скользким от жидкой глины, в которой сапоги вязли по щиколотку, то внезапно вздымался уступами сгнивших и провалившихся ступеней. Стены, сложенные из валунов, кое-где просели, угрожая обвалом. Несколько раз им приходилось ползти на корточках, а в одном месте и вовсе на брюхе, протискиваясь под массивной балкой, прогнившей насквозь, но все еще державшей на себе тонны грунта.

Тишина была абсолютной, звенящей. Лишь их собственное прерывистое дыхание, шуршание одежды о камни да мерзкое, настойчивое капание воды откуда-то сверху нарушали гнетущий покой подземелья. Свет фонаря выхватывал из мрака жуткие детали: внезапно обвалившийся участок стены, за которым зияла пустота; груду костей какого-то мелкого животного; ржавые железные скобы, вбитые в стену, возможно для факелов.

— Стой, — внезапно шепотом остановил Буторин напарника, замирая и заслоняя рукой свет фонаря.

Коган мгновенно прижался к холодной стене, затаив дыхание. Впереди, в темноте, послышался слабый шорох. Долгий, шелестящий. Луч фонаря, дрожа, пополз вперед и выхватил из мрака пару крошечных горящих точек. Крыса. Огромная, старая, почти слепая тварь. Она не испугалась света, а лишь лениво и с достоинством отступила в трещину в кладке.

— Местный аристократ, — выдохнул Коган, снова переводя дух.

— Значит, ход куда-то ведет. Раз есть живность, — пробормотал Буторин, двигаясь дальше.

Они шли, кажется, целую вечность. Нервы были натянуты до предела. Каждый шаг мог стать последним — ловушка, обвал, завал. Каждая тень грозила засадой. Они ждали выстрела из темноты, крика, чего угодно. Но встречали только молчание и каменную тесноту. И вот, когда уже казалось, что этот коридор в подземный мир будет длиться бесконечно, он начал меняться. Стены стали ровнее, сложенными из более качественного кирпича. Потолок поднялся. Под ногами под слоем грязи угадывалась каменная кладка.

— Смотри, — первым заметил Коган, указывая на стены. — Следы от факелов. Свежие. Не наши.

Буторин провел пальцем по черному нагару на камне. Да, это было не столетие назад. Здесь недавно ходили люди. Оперативники ускорили шаг, почти бежали, пригнувшись, сжав в потных ладонях рукоятки пистолетов. Ход делал резкий поворот, и луч фонаря уперся не в земляную стену или груду камней, а в массивную, обитую железом дверь. Она была приоткрыта. Из щели струился тот же мертвенный холодный воздух. Буторин жестом приказал Когану прикрыть его, плечом медленно, со скрипом, подал тяжелую дубовую плиту. Луч фонаря, как клинок, вонзился в новую темноту.

Они замерли в недоумении. Перед ними был не выход на поверхность, не свобода. Это был другой ход. Такой же древний, сырой и таинственный. Он уходил под прямым углом, вглубь еще более непроглядной тьмы, еще более густого мрака.

— Черт, — с тихой злой досадой выругался Буторин, опуская пистолет. — Это не выход. Это… перекресток.

— Лабиринт, — без эмоций констатировал Коган, всматриваясь в уходящую вниз черную пасть нового коридора. — Они просто вели нас из одного подземелья в другое.

Оперативники стояли у развилки, в сердце древнего камня, и понимали, что их опасный путь был лишь первым словом в длинном предложении, которое сказала им старая крепость. Впереди была только тьма, и ни единого намека на свет. Коган поднял кусок камня с острым краем и на стене нарисовал большую стрелку, указывающую путь, по которому они сюда пришли. Осталось придумать, куда двигаться дальше.

— Я думаю, что нам лучше идти налево, — предложил Буторин. — Судя по расстоянию и направлению, мы сейчас под замком или сразу за его стеной. Налево — это будет направление на замок, а значит, мы найдем выход. Точнее, подземный ход, по которому мог уйти Сурков. А уйти он мог только направо, но мы туда пока не пойдем, иначе рискуем совсем заблудиться.

— И найдут здесь когда-нибудь наши с тобой кости, — пробормотал Коган и добавил: — Согласен, хоть тут направления и расстояние творят в мозгу чудеса, но мне кажется, что идти нужно налево. Пошли?

И снова темнота, и снова стены вокруг. Буторин остановился и направил луч фонаря под ноги. Потом он присел на корточки и поманил Когана. На влажной глине отпечатались три следа. Человек шел оттуда, куда сейчас шли оперативники. И это был след не армейских сапог. Это был след обычных ботинок. Сурков тоже ходил по замку в ботинках. Коричневые высокие ботинки со шнурками.

— Думаешь, это он здесь шел? — спросил Коган, потрогав пальцами глину вокруг следа. Она была влажная.

— А ты что думаешь? — Буторин посмотрел на друга. — Ладно, поспешим в замок. Теперь наверняка мы найдем вход в этот тоннель, а уж потом с оружием пройдем дорогой, которой шел Сурков…

Комната на первом этаже у самой наружной стены не имела окна. Наверняка ее строили как кладовку. Солдаты с самого первого дня ходили сюда за сухими дровами. Кто-то много лет назад сваливал сюда поломанную мебель, какие-то палки вроде черенков от лопат или что-то подобное. Дрова были сухими, и из них легко было делать щепу для разжигания печи и походной кухни, которая стояла посреди двора. Разведчик Вася Морозов вчера сломал свою ложку, а поскольку старшина и его запасы были далеко, ему приходилось одалживать «инструмент» у товарищей. Но ложка, как и котелок и кисет, — главное богатство солдата. И для бывалого воина остаться без ложки было позором из позоров.

Вчера весь вечер Морозов точил складной ножик, доводя остроту лезвия до состояния бритвы. А сегодня он отправился в эту комнату, потому что видел там липовое полешко, из которого можно было вырезать ложку. Деревенскому парню не впервой было заниматься резьбой по дереву. Солдат вошел, оставив дверь открытой, и повел лучом фонарика по свалке древесины. И тут куча сломанных стульев чуть шевельнулась. Морозов замер на месте, думая, что это ему мерещится. Но три сломанных венских стула на тонких ножках снова шевельнулись и каменная плита пола под ними приподнялась. Теперь было уже не до мистики и не до шуток. При себе у Морозова из оружия был только армейский нож в ножнах на поясе. И он присел, вытягивая свое оружие и берясь поудобнее за его рукоятку.

— Держи ее, Боря, — послышался голос из-под плиты. — Держи, а я сейчас вылезу и чем-нибудь подопру.

И когда Буторин выбрался на пол, отпихнув от себя разъезжающиеся стулья, его глаза встретились с глазами солдата. Морозов не сразу узнал в этом человеке испачканного копотью, глиной, землей и еще черт знает чем, с паутиной на лице и волосах, Буторина. Наконец он решился спросить:

— Это вы, товарищ майор?

— Я! — Буторин с шумом выдохнул и кивнул. — Тут целых два товарища майора, и позови скорее Садовникова и найди, чем подпереть эту плиту. Тяжелая, как сама смерть!

Майор с несколькими автоматчиками прибежал очень быстро. Он с недоумением осмотрел комнату и озадаченно сдвинул фуражку на затылок. Офицерам принесли теплые ватные куртки, и теперь оба стояли, кутаясь в теплую одежду, и старались не стучать зубами. Буторин, выйдя из комнаты, показывал Садовникову разницу в толщине стен, которая раньше никому не бросилась в глаза.

— Видишь? Вот здесь в стене и проходит лаз, отсюда и начинается подземный ход. Попробуй догадайся, что стена толще. Вот отсюда он и ушел. Спокойно и незаметно!

— Но тут же хлама до черта, как же он… — Садовников покачал головой, хотя сам уже понял, что это не помеха.

— А что хлам? — не согласился Коган. — До конца люк за собой не закрыл, рукой три стула набросал сверху, а потом опустил крышку. И вот люк завален. А как выбраться, вон Морозов видел. Видел, солдат?

— Видел, товарищ майор, — в знак согласия кивнул Морозов. — Чего в этих стульях весу-то! Вот и сломанные тут валяются, видимость одна только, а не мебель!

Через несколько минут прибежал Сосновский, за которым отправили посыльного. Буторин сидел за столом и старательно рисовал на большом клочке оберточной бумаги схему замка. Рядом стояла тарелка с горячим борщом, но Буторин был слишком увлечен своим делом, чтобы бросить занятие и начать есть.

— Смотрите, ребята. — Буторин закончил рисовать. — Вот отсюда мы с Борисом вышли, где этот с древними манускриптами и трупом. Примерно вот в этом направлении тянулся первый ход. Он практически не изгибался, а если и изгибался, то очень плавно. Я думаю, что мы прошли вот сюда, та дверь, которую мы открывали, она еще под замком. А ход, по которому мы вернулись, очень короткий. Сейчас мы вот здесь, вот комната, вот спуск в тоннель. Значит, второй ход мимо той двери ведет вот в этом направлении. Что там дальше, Кирилл?

— Если в этом направлении, то обрывистый высокий берег реки, правее вот сюда к реке выходит балка и небольшой пойменный лес. Западнее буковая роща, дальше обширные леса. По местным меркам, конечно, обширные.

— Лес — это корни деревьев. — Подумав, Коган подвинул к себе тарелку и принялся есть борщ. — Через корни копать — дело страшно тяжелое. Я думаю, тоннель выходит к реке, среди кустарника можно неплохо замаскировать выход.

— Но это сейчас, а что тут было триста лет назад?

— Географию ты в школе плохо учил, Витя, — рассмеялся Сосновский. — Почему один берег у реки пологий, а другой высокий и обрывистый? Да потому, что в результате вращения планеты река смещается и подмывает берег. С пологого берега русло отступает сюда, а здесь она из века в век подмывает берег. Значит, тоннель как выходил к реке, так и выходит. Может, только, за эти годы он стал короче. Но нам это только на руку!

— Слушайте, что я предлагаю. — Буторин посмотрел, как Коган доедает его борщ, и махнул рукой. — Самый простой способ понять, куда делся Сурков, пройти по тоннелю к берегу. Мы с Борисом теперь люди опытные. Мы двигаемся по тоннелю, а ты, Михаил, с Садовниковым берете солдат и двумя группами проходите вдоль реки от балки с пойменным лесом до буковой рощи, оставляя там секреты. Оптимальный вариант, если мы встретимся у реки у самого выхода из тоннеля.

— Зачем такие сложности? — не понял Садовников.

— Мы можем никогда не найти Суркова, если он лежит там раненый или мертвый в тоннеле. Это раз. Второе: мы у выхода из тоннеля можем найти следы и понять, ждал его кто-то там или он удирал по собственной инициативе. Без точного места выхода из подземного хода мы этого не узнаем. Гадать будем и землю топтать по всему берегу. И, между прочим, затаптывать следы.

— Ну уж нет, — покачал Сосновский головой. — Больше я вас вдвоем не отпущу. Пойдем втроем.

Буторин посмотрел на Михаила и понял, что тот не отступит. Даже несмотря на то что Буторин был заместителем командира группы и сейчас был старшим. Садовников поддержал Сосновского и предложил еще взять с собой моток прочной веревки и пару лопат. И не отказываться от оружия. Неизвестно, с чем или с кем они там столкнутся.

Через два часа немного отдохнувшие оперативники дополнительно надели теплое белье под обмундирование, каски и взяли автоматы. Каждый поменял рваные кожаные перчатки на новые. Хорошо, что в замок привезли лишние комплекты обмундирования. Бойцы снова открыли люк в комнате, выбросив оттуда весь хлам и поставив керосиновую лампу. Теперь здесь будет новый круглосуточный пост. Возможно, оперативникам понадобится помощь, и часовой вовремя об этом сможет узнать.

Клубы пыли, поднятые их шагами, все еще висели в воздухе, смешиваясь с едким, сладковатым трупным запахом. Здесь было до черта дохлых крыс. Подземный ход, вырубленный в известняке столетия назад, дышал сыростью и скрывал тайны. Три фигуры в плащ-палатках, армейских касках, с автоматами и лопатами в руках, пригнув головы, двигались по нему вглубь, в полную, почти осязаемую тьму, которую лишь робко оттесняли световые клинья их фонарей.

Шли молча, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрежету под ногами. Впереди, как всегда, шел Буторин. Широкоплечий, крепкий, его лицо с плотно сжатыми губами в свете фонаря казалось высеченным из камня. Он дышал тяжело, но ровно, его плечи то и дело задевали своды, сшибая налипшую глину. Коган, шедший следом с улыбкой, думал, что сейчас Виктор был их тараном, их несгибаемой волей. Коган шел и успевал смотреть и под ноги, и на стены. Он не пропускал ни одной детали: свежий скол на камне, отпечаток на глине. Именно он первым опустился на корточки, проведя лучом света по едва заметному следу на слое пыли.

— Здесь. — Его голос, глухой и без эмоций, разорвал гнетущую тишину. — Башмак. Размер сорок третий. Рант, каблук стоптан с внутренней стороны. Сурков. Шел быстро, почти бежал.

Сосновский, подойдя сзади, лишь кивнул, сжимая в руках ППШ. Его задача оставалась той же — в любой миг встретить угрозу свинцом. А в случае, если ребята окажутся под завалом, вытаскивать их. Правда, под завалом могли оказаться сразу все трое, но об этом никто старался не думать.

Они двигались дальше. Своды хода кое-где проседали, нависая грудами камней и земли, скрепленные корнями столетних деревьев, проросших сквозь кладку. Несколько раз им приходилось останавливаться. Буторин, кряхтя, упирался плечом в массивную балку, не дававшую рухнуть всей конструкции, пока Коган и Сосновский руками разгребали прелую землю и битый кирпич. Пальцы кровоточили, песок скрипел на зубах.

— Сурков тут полз, видите? — Коган указал на смазанные следы и обрывки ткани на выступе. — Торопился, ободрал пальто.

Буторин лишь хрипло выругался, вытирая грязным рукавом пот со лба.

Внезапно впереди раздался зловещий скрежет, и с потолка рухнул потоком мелкий щебень. Все трое инстинктивно присели, закрыв головы руками. Свет фонарей заплясал по стенам, выхватывая из мрака трещины, ползущие по своду, как черные молнии.

— Обвалится, черт! — выдохнул Сосновский, его голос дрогнул.

— Спокойно! — рявкнул Буторин. Он замер, вглядываясь в темноту, слушая тишину. — Не обвалится. Еще сто лет простоит. Пошли.

Все тронулись с места, и их тени поползли за людьми. Казалось, этот коридор уходит в самую преисподнюю. Тело ныло от напряжения, глаза слезились от пыли и темноты. Мысль о том, что они могут навсегда остаться в этой каменной могиле, замурованные по приказу, холодной змеей скользила в сознании. И вдруг Коган, шедший вторым, замер.

— Свет, — прошептал он, и в его обычно бесстрастном голосе зазвучали напряженные нотки.

Оперативники подняли головы. Да, впереди, в конце галереи, был не просто просвет. Там мерцал тусклый, размытый, но несомненный свет. Не желтый от огня, не белый от фонарей, а бледно-серый, холодный дневной свет. Не сговариваясь, они ускорили шаг, забыв об усталости и опасности. Последние метры они почти бежали, спотыкаясь о груды кирпича, скользя по глине.

И вот он, конец пути. Свод разошелся, превратившись в груду обломков, поросших мхом и папоротником. Свежий, влажный, невероятно сладкий воздух ударил в лица. Они вывалились из чрева земли под низкое свинцовое небо, на самый склон, поросший молодым кустарником, еле-еле начавшим покрываться мелкими зелеными листочками. Буторин, тяжело опираясь руками о колени, ловил ртом воздух. Сосновский, отставив автомат, с наслаждением вытер лицо мокрым от росы рукавом. Коган не смотрел на небо. Он уже стоял на коленях у самой кромки развала, направив луч фонаря в землю.

— Здесь он отдыхал, — безжалостно констатировал Борис, указывая на смятую траву и окурок папиросы «Казбек». — Курил, прислушивался. А потом… пошел туда. — Он поднял голову, и его слезящиеся глаза холодно блеснули, указывая в сторону леса, на север, к границе. — Бежать ему осталось недолго.

Трое оперативников переглянулись. Усталость как рукой сняло. Охота продолжалась. След еще горячий. Внимательно глядя под ноги, оперативники прошли по склону и вышли на опушку. Буторин увидел трех автоматчиков Садовникова во главе с сержантом и позвал их, а сам опустился на траву.

— Боря, это такой же след? — спросил он, указывая на отпечаток ботинка на влажной от дождя земле.

— Его, точно, — кивнул Коган. — И каблук так же стоптан.

— А это след от машины, — сказал Сосновский, стоявший метрах в пяти дальше, и знаком подозвал товарищей. — На опушке его ждала машина. Смотрите, ее было не видно со стороны замка.

Подошедшим солдатам Буторин велел аккуратно обойти вокруг местность и поискать следы присутствия людей. Но Сосновский, который чуть ли не на четвереньках облазил все вокруг места, где стояла машина, сделал еще два открытия. Он поднял с земли щепотку чего-то и, достав носовой платок, переложил находку на него.

— Это трубочный табак, — пояснил Сосновский. — Причем табак кустарного производства. Очень грубый измельчитель. Фабричный более мелкий. А этот человек тут нервничал, боялся чего-то, вот и рассыпал табак, когда набивал трубку.

— Или у него руки дрожат по какой-то причине, — подсказал Буторин. — А почему ты думаешь, что он трубку курил?

— А он ее вот здесь выбивал о ствол дерева, когда докурил. Видите, комок сгоревшего табака. Как раз по форме трубки. А вот и еще след. Смотрите, это след заднего колеса машины, она ехала, и заднее колесо перекрывало рисунок переднего. У него порез на покрышке характерный. Видите? Или порез, или на что-то колесо наехало, и остался след.

Вдоль берега бежала еще одна группа солдат вместе с Садовниковым. Подбежав, майор сразу стал говорить, что никаких следов на берегу нет и восточнее выхода из подземного хода тоже. Оперативники показали майору следы и свои находки. И тут сержант Омельченко поднял руку, как ученик на школьном уроке.

— Разрешите, товарищ майор?

— Что у тебя? — насторожился Садовников.

— Хотел сказать, товарищ майор. Я, когда поверху ходил в замке, посты проверял, то обратил внимание на деревню тут неподалеку. Небольшая, домов тридцать. В основном скот держат, телеги у них, повозки. А машину я видел только одну. Такая неказистая, вроде и с кузовом, но кузов короткий, а кабина горбом. Некрасивая какая-то. Может, эта машина и была тут. Резину можно проверить, сравнить.

— Проверить надо бы, — согласился Садовников, — да только тяжело с местным населением общаться. Не любят нас тут, хоть мы их и от фашистов освободили, но смотрят волками. Есть, конечно, кто руку жмет, улыбается, но настороженно смотрят и эти. Боятся, что не уйдем, так наши войска здесь и останутся. Дурачье!

— Почему же дурачье? — пожал Сосновский плечами. — Они же тут иного отношения к себе и не видели. Если приходили чужие войска, то всегда оставались — оккупация. От чистого сердца и по велению души их никогда не освобождали от врагов. Не видели они такого к себе отношения.

— Майор, — Буторин повернулся к Садовникову. — Перекрой незаметно дорогу на запад и на восток из этой деревни. И несколько бойцов отправь спрятаться в сторону реки. Мы пойдем в деревню втроем. Чем черт не шутит, Михаил выдаст нас за немцев, с его-то произношением. Может, местные и купятся на это. По обстановке поймем.

— Не исключено, что Сурков еще в деревне, если его подобрала машина, — предположил Сосновский. — Не так просто человека отсюда из наших тылов перебросить на запад к немцам. Если только берегом, то надо ждать, когда катер или подлодка подойдет к берегу в условном месте. На берегу ждать нельзя, там спрятаться негде.

Они вошли в деревню не переодеваясь. Как были, перепачканные землей, сажей после пожара. Три советских офицера с автоматами. Жители сразу стали прятаться по домам, хватать и уносить с улицы своих детей. Сосновский шел первым, держа в опущенной руке «шмайсер». Сзади, чуть отстав, шли Буторин и Коган, держа наготове ППШ. Дом, во дворе которого стоял грузовичок, был вторым в самом конце улицы. Оперативники решили не церемониться, чтобы окончательно запутать местных жителей. Пусть ломают голову, кто к ним пришел: советские бойцы или переодетые советскими бойцами немцы, которые пытаются вырваться из окружения.

Сосновский ударом сапога выбил доску, и калитка сама открылась, он вошел в чистый ухоженный двор и пошел по кругу осматриваться, не упуская из вида окна и дверь. В окне мелькнуло мужское лицо с длинными седыми усами. Буторин и Коган осматривали колеса. Услышав радостный возглас, Сосновский обернулся к товарищам и увидел, как Коган показал ему руку с поднятым большим пальцем: «Всё в порядке, есть след на покрышке».

Мужчина выскочил во двор, набросив на плечи меховую безрукавку, и стал шепелявить, что-то или о чем-то прося пана. Сосновский, рассматривая его, отметил, что усы были не очень сильно прокурены. От дыма папиросок или самокруток усы у этого человека были бы желтыми. И тогда Сосновский по-немецки стал требовать дать ему закурить, активно показывая пальцами, как он курит, держа сигарету между пальцами. Мужчина что-то лопотал по-польски, разводя руками, а потом достал из кармана кисет и показал торчавшую из него курительную трубку.

Коган и Буторин бросились к дому, а Сосновский удержал мужчину, который испугался и хотел побежать за панами офицерами. В доме сразу раздались возмущенные женские крики, голоса Буторина и Когана. И тогда Сосновский, повинуясь интуиции, схватил мужчину за воротник рубашки, тряхнул и стал на чистом немецком требовать, чтобы тот показал, где он прячет русского, которого ждал с машиной в лесу у реки. Как он и надеялся, поляк знал много немецких слов и мог, наверное, кое-как изъясняться по-немецки. И он понял пана офицера и стал указывать на сенной сарай возле конюшни.

Выстрел грохнул так неожиданно, что старик в руках Сосновского присел от ужаса. Буторин и Коган с двух сторон уже бежали от дома к сараю. Из дверей шаром выкатился какой-то человек в брезентовой куртке, вскочил на ноги, дважды выстрелил из пистолета и шмыгнул за угол сарая. Это был не Сурков. Коган дал короткую очередь в воздух, и тогда человек повернулся и замахнулся. В его руке оказалась граната. Буторин, падая на бок, на лету выстрелил короткой очередью. И мужчина рухнул на бок, роняя гранату рядом с собой. Грохнул взрыв, полетели в воздух вместе с дымом ошметки соломы и какие-то палки.

— Вон он! — заорал Коган, указывая в сторону леса.

Сосновский оттолкнул поляка, который стоял перед ним на коленях и умолял, наверное, не убивать и пощадить его семью. Это был Сурков, сомнений не оставалось. Мужчина бежал, перемахивая через низкие заборы соседских дворов, перебегал улицу и снова исчезал среди деревьев следующего сада. Где-то завизжала испуганная женщина, громко заплакал ребенок. Люди прятались в домах.

Чувствовалось, что море недалеко. Даже здесь, на краю леса, воздух, сырой и соленый, впитывал запахи гниющей хвои и далекого, еще не растаявшего льда. Война здесь, казалось, уже выдохлась, оставив после себя тишину, звенящую, как натянутая струна. Но это была обманчивая тишина. В ней еще прятались шепот предателей и лязг оружия отступающего врага. Именно сюда, в эту забытую богом деревушку неподалеку от побережья, прибило волной истории изменника Суркова. Бывший советский ученый, человек, который участвовал до войны в разработках новейшего оружия, был лакомым куском для врага. Ценен он был и сейчас. Но только в том случае, если сможет скрыться от преследования. И это несмотря на то что уничтожить похищенные советской разведкой документы ему не удалось. И сейчас готовилось что-то на побережье, чего-то Сурков здесь ждал с немецкими агентами. Один погиб только что в деревне, второй на пожаре в замке. Или немецкие «рыбаки» на моторном баркасе уже готовились выйти в море, чтобы переправить Суркова в нейтральную Швецию, или к берегу, прорвавшись через туманы, подойдет скоростной немецкий торпедный катер. А может, всплывет и подводная лодка.

Неожиданно Сурков исчез. Наверняка притаился где-то, осматриваясь, пытаясь понять, сколько преследователей, как далеко они. Теперь и оперативники двигались осторожно, бесшумно, как тени. Их гимнастерки и плащ-палатки сливались с серыми, поросшими лишайником бревенчатыми стенами сараев, набирающей силу зеленью кустарника и молодых деревьев. Пройдя всю окраину польской деревушки, оперативники переглянулись, замерев, каждый в своем укрытии. Буторин указал взглядом на сарай на окраине, у самого леса. Больше Суркову спрятаться тут было негде. Еще один бросок, и он скроется в лесу, а там его отыскать, настигнуть будет сложнее. А вдруг там в условленном месте его ждет вооруженная группа? Нет, предателя надо брать сейчас и здесь.

Они подошли без лишних слов, заняв позиции. Буторин знаком приказал Когану обойти сарай справа, где часть крыши была разрушена непогодой. Сосновский стал обходить строение с другой стороны и замер возле разрушенной стены. Здесь бревна расползлись, открывая широкую брешь. Буторин бесшумно вошел внутрь. В сарае в ноздри ударил специфический запах: пахло старой соломой и рыбой. Сурков, худой, с лихорадочным блеском в глазах, сидел на ящике из-под снарядов и прижимал к груди двумя руками пистолет. Услышав шаги, почувствовав, как человеческая тень закрыла дверной проем, он вздрогнул и метнулся к углу, где в стене образовался проход.

— Стой! Свои! — резко крикнул Буторин, но было уже поздно.

Оцепенение длилось долю секунды. И тогда Сурков решился. Он не стал поднимать руки. Вместо этого он вскинул руку и несколько раз в отчаянии выстрелил в сторону двери, заставив Буторина и Когана отпрыгнуть за укрытие. В следующее мгновение Сурков, как барс, рванулся к пролому в стене. Сосновский готов был его перехватить, свалить на землю, но предатель умудрился с испугу так удариться при прыжке в стену, что ветхое строение стало рассыпаться. Сосновский почувствовал, как на него сыплются трухлявые доски, старая солома и мусор с крыши. Он успел заметить, падая, как мимо метнулась фигура Суркова, и выстрелил ему по ногам, но пуля лишь расщепила доску косяка. И началась погоня.

Сурков нырнул в холодную, колючую пасть леса. Ельник встретил его ветвями-когтями, цепляясь за одежду, хлеща по лицу. Он бежал, задыхаясь, не оглядываясь, падая в промоины, обдирая в кровь руки. Сзади уже слышались тяжелые шаги и сдержанные переклички преследователей. Он понимал — его не отпустят. Живым или мертвым.

Он оборачивался и стрелял на звук, пока в обойме пистолета были патроны. Грохот выстрелов раскалывал лесную тишину, вспугивая стаи ворон. Пули с визгом рикошетили от сосен или вязли в мягкой древесине. Один из выстрелов Буторина был метким — Сурков вскрикнул и схватился за бедро. Там, где пуля вскользь задела ногу, расползалось кровавое пятно. Сурков захромал, но адреналин, выбрасываемый в кровь, гнал его дальше.

Он был как затравленный зверь: хитрый, отчаянный и опасный. Он пытался запутать следы, петлял по ручью, падал, поднимался и снова бежал. Но оперативники были профессионалами. Сколько уже за плечами было таких погонь за врагом. А сколько раз им самим в тылу врага приходилось уходить от преследования!

И вот лес начал редеть. Впереди сквозь стволы заблестела полоска воды — не море, а узкая протока, ведущая в залив. И надежды спастись не было. Сурков обессиленно прислонился к сосне, грудь разрывалась от жгучего воздуха. Он понял: конец. Погоня замкнула круг.

Он увидел, как с двух сторон беззвучно, словно призраки, среди деревьев мелькают фигуры преследователей. Сурков повернулся — прямо к нему с пистолетом в руке не спеша шел Буторин. Его лицо было каменным, без гнева или ненависти, лишь холодно смотрели глаза.

— Бросай оружие, Акимов. Кончилась игра. — Его голос был тихим, но он, казалось, прозвучал громче любого крика. Окончательно добило Акимова то, что он услышал свою настоящую фамилию. Его знали, вычислили.

Справа и слева появились Сосновский и Коган. Он всех их знал, они недавно сидели за одним столом, рассматривали документы, ели, разговаривали. И вот теперь… Акимов обвел их безумным взглядом. Рука его дрожала, сжимая рукоять пистолета. Он знал, что ждет его в Москве. Не быстрый трибунал и пуля в затылок, а долгие, мучительные месяцы в кабинетах Лубянки, где из него на свет божий вытянут все тайны, а потом все равно расстреляют. Без чести, без славы.

Мысль о позоре и боли должна была стать последним гвоздем в крышке его гроба. Ведь когда его вербовали еще до войны, он и не предполагал, что судьба повернется к нему вот так жестоко. Все казалось радужным и перспективным — престижная работа, лаборатория, достаток, деньги. Он должен был сделать это сейчас. Сам. Больше в жизни все равно уже ничего не будет!

Акимов резко поднял пистолет. Буторин и Сосновский инстинктивно насторожились, пальцы легли на спусковые крючки. Но Акимов не стал целиться в них. Он, рыдая вслух, приставил холодный дульный срез к своему виску. Глаза его были залиты слезами от отчаяния и ужаса. Весь лес замер в ожидании сухого щелчка. Но щелчка не последовало. Рука, державшая пистолет, тряслась так, что он едва не выпадал из пальцев. В глазах читался животный, всепоглощающий страх небытия. Воля, решимость, даже отчаяние — все было сожжено одним этим простым, базовым инстинктом — жить, жить во что бы то ни стало. Любой ценой. Даже такой.

Казалось, прошла вечность. Птицы снова начали перекликаться в ветвях. Акимов издал странный, сдавленный звук — не то стон, не то всхлип. Его пальцы разжались. Тяжелый пистолет глухо шлепнулся на влажный мох у его ног. Он больше не смотрел на оперативников. Он уставился в землю, его плечи сгорбились и затряслись в беззвучном плаче. Он был сломлен не погоней, не раной, а самим собой.

— Все… — прошептал он, и в этом слове не было ничего, кроме стыда и пустоты. — Не могу…

Буторин медленно выдохнул. Он молча подошел, поднял с земли пистолет, убрал его за пояс. Затем взял предателя за локоть. Тот не сопротивлялся, он был как тряпичная кукла, его вели.

— Жалко, — без всякой иронии тихо сказал Коган, спуская курок и ставя свой пистолет на предохранитель.

Сосновский посмотрел на друга, убирая оружие в кобуру, и лишь молча кивнул. Они шли обратно через лес, к деревне. Трое. И их пленник, который был живым мертвецом. Тишина снова сомкнулась над лесом, скрывая следы недолгой, но яростной человеческой драмы.

Они сидели в кабинете Платова все четверо. Отмывшиеся, побритые, в чистом обмундировании, пахнувшие одеколоном. А Акимов оставался все таким же, каким его там в лесу и нашли оперативники. Грязным, небритым, с всклокоченными волосами и потухшим взором. Он не был больше ученым, человеком, личностью. Перед оперативниками и комиссаром госбезопасности Платовым сидел не человек, а лишь его маска, тень. Ни чести, ни убеждений, ни надежды.

— Когда вас завербовали? — вел допрос Платов.

— В конце тридцать девятого года, когда к нам в институт приезжала делегация нескольких немецких фирм, имеющих электротехнический профиль.

— Вы передавали немцам материалы института, лаборатории?

— Да, передавал. Несколько раз, — еле шевеля губами и не поднимая глаз, отвечал Акимов.

— Почему вас решили вывезти с территории Советского Союза, зачем нужен был этот побег и имитация крушения самолета?

— Немцы решили, что у НКВД появились какие-то подозрения на мой счет или насчет кого-то из связников. Мне предложили перебраться в Германию и работать там по профилю.

— Где вам сделали документы, которые вы предъявили в Польше, чтобы попасть в состав группы в Польше, где проводилась экспертиза документации?

— Я думаю, что в институте, в Москве. Там должен быть немецкий агент.

— Что за труп подбросили в замок, кто там сгорел во время пожара? Вы его устроили?

— Нет, — покачал головой Акимов, — я должен был открыть люк и провести в дом одного из тех, кто мне помогал. Это немцы, которые хорошо знают русский язык. Этот в замке упал и сломал ногу. Я испугался, я не смог бы его вытащить через подземный ход.

— Вы его бросили и подожгли замок? — удивленно спросил Шелестов. — Он что, сгорел заживо?

— Наверное, — кивнул Акимов и побледнел как полотно. — Я слышал, как он меня звал и полз, когда все вокруг горело.

— Животное, — брезгливо пробормотал Коган, но Платов строго посмотрел на него, и Борис замолчал.

— Ну вот что, Акимов. — Платов достал из пачки папиросу и неторопливо закурил. — У вас есть выбор. Либо вы подробно, в деталях и с большим желанием рассказываете нам обо всех немецких разработках, в которых принимали участие в Германии во время войны, либо вы окажетесь просто ненужным, никчемным и презираемым всеми… нет, не человеком — существом. И если вы упретесь и не захотите сотрудничать, то приговор будет коротким. Вы знаете, что с врагами своей страны нам незачем церемониться. Предатель — очень емкое слово.

— Я хочу жить! — простонал Акимов, и его затравленный взгляд скользнул по лицам офицеров.

Свинцовый мрак ночи над Москвой медленно, нехотя, словно кофе с молоком, разбавлялся рассветом — наступало апрельское утро. Фонари на Лубянской площади не горели, но и солнце еще не встало. Массивная дверь подъезда Управления отворилась, выпустив на сырой, холодный воздух четверых мужчин.

Первым вышел Шелестов, его шинель была накинута на плечи, а лицо казалось высеченным из того же камня, что и стены здания за его спиной. Он остановился на мгновение, задирая голову, и сделал глубокий вдох. Воздух пах талым снегом, бензином с мостовой и едва уловимым запахом приближающейся весны. Таким воздухом не дышалось в тылу врага. Таким можно дышать только дома.

За ним вышли остальные: Буторин, Коган, Сосновский. Уставшие, с темными кругами под глазами, молчаливые, с как будто окаменевшими лицами, которые хранили отпечаток пережитого во время последней операции. Они встали в ряд, как по команде, повернулись спиной к тяжелым, знающим слишком многое стенам и пошли. Не сговариваясь. Не в машину. Пешком. Им нужно было идти, чувствовать под ногами не пахнущую гарью немецкую землю, а родную московскую брусчатку, слышать не гул вражеских моторов, а первый утренний грохот трамвая где-то на Мясницкой. После подвалов со спертым воздухом, после пыльного марева чужих дорог, после тяжелой, гнетущей ночи в кабинете с зашторенными окнами, где под лампой без абажура сидел тот, предатель в очках, и его тонкие пальцы ученого нервно перебирали край сукна на столе… После всего этого дышать было на удивление легко и свободно. Каждый глоток воздуха был пронзительно-чистым, почти хмельным. Он обжигал легкие, прогоняя с них привкус страха, лжи и пороха. Они шли, и грудь их расправлялась, вдыхая не просто воздух, а глоток долгожданной, выстраданной передышки.

Операция, длившаяся всего несколько дней, но оставившая след в душе, как будто прошли месяцы, была завершена. Секретные документы по немецкой планирующей бомбе, над которыми бились лучшие умы рейха, лежали в сейфе у начальства. Предатель, ученый-перебежчик, чей ум был опаснее дивизии СС, был разоблачен, его показания записаны. Казалось, можно выдохнуть. Можно поднять голову и увидеть, что небо над Москвой светлеет, что на проталинах в Александровском саду чернеет земля, живая и настоящая.

Они шли по просыпающемуся городу. Из распахнутых дверей булочной на углу повалил сладкий, невероятный дух свежего хлеба. Женщина в ватнике и платке, звеня бидонами, спешила к молочной лавке. Где-то зазвенел стеклорез — город залечивал раны, жил, ждал.

«Всё позади», — мысленно произнес Шелестов, и его взгляд встретился с понимающим взглядом товарищей. Они обменялись кивками. Солдаты, прошедшие сквозь ад и знающие его цену.

Но именно в этой легкости, в этой пьянящей свободе первого утра после победы таилась иная, знакомая всем им горечь. Они пережили слишком много, чтобы обманываться. Шелестов посмотрел на своих людей, и мысль, четкая и холодная, как утренний ветерок, пронзила его: «А что впереди?» Война с Германией доживала последние дни. Это они чувствовали кожей, видели в сводках, читали между строк добытых документов. Но на этом противостояние с врагами ведь не прекратится. Оно не могло прекратиться. Оно только поменяет форму, маски, названия. Вчерашние союзники завтра станут соперниками. Секретные папки будут теперь называться иначе, ученые-предатели будут вербоваться по другую сторону только что прочерченных на карте границ. Тишина этого утра была обманчива. Она была не концом битвы, а лишь короткой паузой перед новым раундом.

Это понимали все. Не словами. Глубже. Нервами, налитыми свинцовой усталостью, которая уже не уйдет никогда. Они шли по апрельской Москве, встречая редких прохожих, и дышали воздухом победы. Но в их молчании, в их настороженных, привыкших ко лжи глазах была готовность. Готовность снова вступить в бой. Потому что они были щитом. И щит нельзя опустить, даже если кажется, что рассвет уже наступил. Они шли по просыпающемуся городу, и каждый глоток талого апрельского воздуха был для них целительным бальзамом. Впереди, на рельсах, послышался до боли знакомый трамвайный звонок. Из тумана на пересечении Мясницкой улицы и Лубянского проезда вырастал, поблескивая мокрым деревом и бронзой, трамвай. С него будто сошла сама утренняя Москва — пронзительная, чуть потрепанная, но неукротимо живая.

— Садимся, — бросил Шелестов, и в его обычно стальном голосе прозвучала нота, которую подчиненные слышали редко: облегчение.

Вагон был почти пуст. Пахло махоркой, мокрым сукном и тем особым запахом раскаленного электричества, который навсегда останется для них запахом мира, а не войны. Они тяжело опустились на деревянные сиденья у окна, откинулись на спинки, и впервые за долгие месяцы их плечи по-настоящему расслабились.

И тут они увидели ее. Вагоновожатая, обернувшись, чтобы прокричать остановку, оказалась совсем девочкой. Из-под форменного берета с красной звездочкой выбивались две русые, совсем детские косички с бантиками-«вожжами». Лицо — озорное, веснушчатое, с ясными, бездонными глазами. Она ловко орудовала рычагом, и казалось, что она не трамвай ведет, а играет в самую увлекательную игру на свете. Москвичка. Дитя своего города, который выстоял.

И вдруг этот хрупкий, почти игрушечный вагон рванул с места так, что у ветеранов, привыкших к марш-броскам, дрогнули поджилки. Девочка-водила лихо взяла стрелку, и трамвай, весело позванивая, покатил по пробивающемуся сквозь туман солнечному лучу.

— Эй, осторожней, вагоновожатая! — не удержался от смеха Сосновский, но в его голосе не было упрека, только сдержанный восторг.

Девчонка обернулась, улыбнулась, сверкнув белоснежными зубами.

— Ничего, дяденьки военные! Всё в порядке! У меня смена первая, график надо выдерживать!

И они поняли — вот он, мир. Не тот, за который они воевали в абстрактных идеях, а тот, самый главный. Где девочка с косичками спешит на работу и лихо управляет многотонным составом, чтобы город проснулся и зажил своей жизнью. Но у мира были свои суровые законы. Из передней двери, раскачиваясь в такт движению, появилась кондуктор с массивной брезентовой сумкой через плечо. Не девочка, а женщина. Суровая, в потертой форме, с пронзительным, наметанным взглядом. Она окинула их беглым профессиональным взглядом: четверо мужчин в шинелях, не местные.

— Билетики, товарищи! — Голос у нее был сипловатый от утреннего холода и произнесенных тысячи раз таких объявлений.

Оперативники заулыбались. Они только что принесли в здание на Лубянке секреты, которые могли перевернуть ход войны. Они прошли огонь и воду. А тут — билетики. Простые трамвайные билетики. Они переглянулись. И вдруг Буторин, а за ним и остальные тихо, а потом все громче рассмеялись. Это был смех, очищающий души, смех, возвращающий в нормальную человеческую жизнь, где самое страшное — это строгий кондуктор.

— Виноваты, мамаша, — первым нашелся Шелестов, начиная шарить по карманам. — Задумались. Сейчас…

Он протянул ей смятую купюру. Женщина, не моргнув глазом, оторвала четыре билета и отсчитала положенную сдачу.

— Раньше надо думать, товарищи. Правила у нас для всех одни. — Но в уголках ее губ дрогнула едва заметная улыбка.

Она двинулась дальше, звеня мелочью в сумке. А они сидели, сжимая в пальцах серые бумажные клочки, и смотрели в окна, на бегущие мимо улицы. На старушку, торгующую подснежниками у палисадника. На мальчишку, гоняющего по луже жестяную банку. На женщин, чистящих рельсы.

Трамвай звенел, раскачивался, ведомый девчонкой с задорными косичками, и его стук колес отбивал один-единственный, ликующий такт: «До-ма. До-ма. До-ма».

Коган, всегда сдержанный, тихо выдохнул, глядя в спину ушедшей кондукторше:

— Наконец-то. Мы дома.

И это значило куда больше, чем просто возвращение в столицу. Это значило, что они вернулись в жизнь.