— Ну, вот мы и на месте, — прошептал Сосновский, когда они доползли до камышей и замерли, отдыхая.

Буторин провел рукой по лицу и покачал головой. Не очень-то они сейчас с Сосновским были похожи на лощеных немецких офицеров из СД. Пятидневневной давности щетина, грязные шинели и сапоги. Буторин все же потерял форменную фуражку, и седой ежик его волос был виден издалека. Там в лесах было тихо, а здесь на берегу весенний ветер трепал ветви деревьев, полы шинели. Он то поднимался, гоняя волны с белыми барашками на их верхушках, то внезапно утихал, отступая куда-то далеко в море, успокаивая песок на прибрежных дюнах.

Здесь, на севере Германии, апрельский воздух пах не весной, а гарью и смертью. Война, как раненый зверь, отползала на запад, огрызаясь, но уже проиграв. Восточная Пруссия, этот оплот тевтонского духа, была перемолота в кровавую труху. Именно здесь, на самом краю этой земли, у студеного Балтийского моря, должны были закончиться их мытарства.

Уставшие, измотанные до предела Сосновский и Буторин шли последние километры, и каждый шаг отдавался в теле свинцовой тяжестью. Они не спали двое суток, с тех пор как ушли от последней облавы под Цитеном. На шее у каждого на солдатском ремне висел саквояж с документами — плоды их невероятной удачи: секретные чертежи и документы с немецкого завода, которые группа перехватила на дороге, расстреляв колонну. Немцы, уже чуявшие конец войны, спешили эвакуировать или уничтожить архивы, но они опоздали на несколько часов.

Буторин, плечистый, молчаливый, с седым ежиком волос на голове и плотно сжатыми губами, шел первым, его шинель была порвана осколком, а грязные пальцы привычно сжимали рукоятку немецкого автомата. Сосновский, интеллигентный и худощавый, с изможденным лицом, едва поспевал. Они несли ценное — оружие против врага и будущих врагов своей Родины. Потому что знание оружия врага уже есть само по себе оружие. Наши ученые изучат немецкие чертежи, формуляры, сравнят со своими разработками и тогда создадут более совершенное оружие. Сейчас главное — дойти, выжить, добраться до своих.

Воздух был влажным и тяжелым. С моря наползал туман — не нежной и не ласковой пеленой, как это бывает на речках средней полосы России, а густой, соленый, липкий, как саван. Он скрадывал звуки, превращая мир в призрачное марево. Сквозь его рваные клочья проступали очертания дюн — песчаных барханов, поросших колючим шиповником и чахлой сосной. Ветер гудел в ее ветвях, и этот звук сливался с далеким, низким рокотом артиллерийской канонады, доносившимся с востока. Это был гул приближающегося возмездия, гул приближающейся победы.

Не только компас, карта, снятая с убитого офицера, помогали оперативникам удачно пробираться к своей цели, но и собственное чутье Буторина, Сосновского. Они хорошо дополняли друг друга, поэтому Шелестов и отправил их двоих спасать документацию, оставшись с Коганом прикрывать отход товарищей там сзади, на дороге. Сейчас оперативники наконец вышли к группе заброшенных рыбацких домиков. Тот, что им был нужен, стоял на отшибе, наполовину вросший в подветренную сторону высокой дюны. Он был похож на гигантский гриб-дождевик, старый и сморщенный. Стены из потемневшего от времени и влаги дерева почернели и покрылись лишайником. Кривая печная труба замерла, как окоченевший труп. Давно из нее не струился теплый дым. Окно, вернее дыра, где когда-то было стекло, смотрело на море слепым глазом.

Они замерли в зарослях колючего дрока, наблюдая. Потом Сосновский кивнул и придвинул автомат, чтобы он находился под рукой. Буторин скользнул по песку вперед и скрылся в кустарнике. Минут десять, отведенные Буториным на проверку, показались Сосновскому вечностью. Ни движения, ни света. Только туман, ползущий по песку, да крик одинокой чайки, звучавший как стон. Наконец показалась голова Виктора.

— Похоже, чисто, — сипло проговорил Буторин. — Заходим.

Дверь сорвалась с одной петли и со скрипом поддалась. Внутри пахло плесенью, рыбой и холодным пеплом. В единственной комнате царило даже не запустение, а какой-то мрачный тоскливый хаос: перевернутая скамья, разбитая посуда в углу, старые сети, испускавшие тухлый дух. Зато была крыша над головой и главное — обзор моря. Стоило только присесть у окна, и перед глазами открывалась свинцовая плита Балтики, подернутая белой рябью.

Сосновский осторожно вынул из-за пазухи сверток. Пакет с продуктами был цел. Он чувствовал его ценность каждой клеткой своего измученного тела. Несколько вареных картофелин, кусок колбасы и краюха солдатского хлеба. Это была не просто еда, это источник силы, а они были нужны для последнего рывка. Сил оставалось очень мало, оперативники не ели весь день, берегли продукты. Теперь можно. И даже нужно. Силы нужны, чтобы выжить и выполнить задание, чтобы смерть товарищей не оказалась напрасной, чтобы враг был повержен, убит, если он встретится на пути в эти последние часы и минуты операции, когда вот он, успех, вот он, конец… Но конец ли?

— Придется ждать, — вздохнул Буторин, усаживаясь на груду сетей у противоположной стены, откуда ему был виден вход и проселок, уходящий в туман. Он снял с автомата рожок, вытер от песка и влаги, снова вставил в гнездо автомата. — До полуночи пять часов.

Тишину в доме нарушал только хриплый шепот волн, шелест песка, по которому вода отступала, снова скатываясь с берега в море, и настойчивый стук капель с прохудившейся крыши. Туман сгущался, превращая сумерки в непроглядную молочную мглу. Холод пробирался под одежду, заставляя зубы стучать, а мышцы сковывала непроизвольная дрожь. Сосновский встал в полный рост и, чтобы согреться, принялся делать гимнастические упражнения, как в спортзале перед тренировкой. Буторин улыбнулся и снова стал смотреть в окно. И вдруг он резко замер, подняв руку. Сосновский инстинктивно прижался к стене. Из тумана, со стороны дороги, донесся отрывистый, четкий звук, от которого кровь стыла в жилах: лай немецкой овчарки и приглушенные голоса. Патруль!

Буторин бесшумно переместился к другому углу окна, чтобы увидеть дальнюю часть пляжа. Сосновский, подняв с земли автомат, припал к щели в стене. Метрах в пятидесяти, едва различимые в пелене, двигались три темные фигуры в касках. Один из немецких солдат шел с собакой на поводке. Пес тянул в сторону домика, упираясь и нервно повизгивая. Чутье. Или запах колбасы почувствовал, которую оперативники недавно ели. Запах рыбы, тухлятины мог перебить все запахи, даже запах человека.

— Готовься, — беззвучно прошептал Буторин, поднимая автомат. — Если пойдут сюда — будем прорываться к воде.

Сосновский вытер потную ладонь о полу шинели, сунул руку в карман, ощутив холодную рукоять «вальтера». Патронов для автомата осталось очень мало. Последнее, что останется для боя, — это пистолет с тремя обоймами. А потом все! Но если немцев всего трое и на всем берегу никого, кроме них, нет, то исход боя против трех вооруженных солдат и собаки был предрешен. Подспорьем была внезапность и густой туман.

Оперативники замерли, став частью темноты. Секунды, казалось, растягивались в мучительные часы и века. Немцы остановились. Слышно было, как один из них что-то грубо крикнул собаке, одергивая ее. Пес не унимался. Тогда один из патрульных лениво поднял автомат и выпустил короткую очередь в сторону дюн — для острастки. Пули с визгом шлепнулись в песок неподалеку. Две пули с треском пробили старые доски на стене. Немецкий ефрейтор что-то сказал, и солдаты, повернувшись, побрели дальше, их фигуры растаяли в тумане, как призраки. Лай собаки становился все тише, пока совсем не стих, поглощенный рокотом прибоя. Буторин выдохнул, и его сильное тело обмякло.

— Пронесло, Миша, — хрипло сказал он. — Пронесло.

И вдруг вдали отчаянно заскулила собака, и снова установилась тишина. Странные звуки, как будто собака так скулила от боли. Оперативники переглянулись, не зная, что предположить. Буторин снова посмотрел на наручные часы. Последние часы, как же долго они тянутся! Сумерки спускались на балтийский берег тягуче и неспешно, словно густая дымка. Воздух, холодный и соленый, пропитал собой всё: скрипучую древесину заброшенного рыбачьего домика, шинели разведчиков, кожу на их напряженных лицах. Война где-то там уже догорала, ломая хребет Третьему рейху, но здесь, на севере Германии, она еще была конкретной и смертельно опасной реальностью.

Сосновский, прильнув к щели в рассохшейся стене, неотрывно следил за свинцовой гладью залива. Его пальцы механически поглаживали затвор автомата. Рядом, у другой бойницы, неподвижно, как изваяние, сидел Буторин. Его спокойствие было обманчивым: каждый мускул был готов к мгновенной реакции.

— Скоро, — проговорил Буторин, сверяясь с наручными часами. — Десять минут.

Тишина была звенящей. Лишь мерный шум прибоя да далекий крик чайки нарушали ее. Они ждали условного времени. Двух зеленых ракет в небо. Сигнала для советского бронекатера, что притаился где-то в туманной дымке. Сигнала надежды, который должен был вырвать их из пасти врага. И эту тишину разорвал в клочья далекий, но явственный рокот моторов. Не легковых машин, а тяжелого, грубого транспорта. Сосновский вжался в щель.

— Машины. Грузовики. Два… нет, три. И… черт, бронетранспортеры! — Его голос стал жестким.

Из-за дюн, ощетинившись стволами, выползли вражеские машины. Солдаты в серо-зеленых шинелях сыпались с кузовов и стали занимать позиции. Бронетранспортеры, неуклюжие стальные жуки, развернулись, наставляя пулеметы в сторону домика. Их обнаружили.

— Концерт начинается, — без тени улыбки бросил Буторин, укладывая на подоконник ствол автомата. — Отходить некуда. Отстреливаемся до последнего. Главное — успеть взорвать документацию. Приготовь гранату, Миша.

Первый выстрел прозвучал с немецкой стороны. Пуля впилась в косяк над головой Сосновского, осыпав его щепками. И тут же застрочил буторинский автомат, отвечая свинцовым ливнем. Бой завязался мгновенно, яростный и безрассудный. Стекла вылетели, стены заныли от ударов пуль. Разведчики бились отчаянно, зная, что это их агония. Против целого взвода, усиленного бронетехникой, им было не выстоять. Каждая секунда была подарком судьбы.

Немцы, почуяв легкую добычу, начали сжимать кольцо окружения. Уже слышны были их отрывистые команды. Один из бронетранспортеров дал очередь из крупнокалиберного пулемета, и весь торец домика превратился в решето. И в этот миг, когда казалось, что надежды выжить нет, в тылу немецкого подразделения грянул оглушительный взрыв гранаты, а следом раздалась частая, яростная стрельба из автоматов и пулеметов. Сосновский, на мгновение оторвавшись от прицела, увидел невероятную картину. Из прибрежного леска, молча и стремительно, шла в атаку новая группа людей. Молниеносные короткие перебежки, точные броски гранат, прицельные очереди. И форма… форма была немецкой, парашютной, «зеленых дьяволов» Геринга. Но они били по своим!

— Что за черт?.. — прошептал он в изумлении. — Неужели наши? Но как?

Немцы, застигнутые врасплох ударом с тыла, смешались. Их стройные ряды дрогнули. Неизвестные парашютисты действовали с убийственной эффективностью, за считаные секунды скосив группу у грузовиков и забросав гранатами один из БТРов. Он окутался черным дымом и замолк. В хаосе боя Сосновский различил знакомые черты — вот мелькнуло худощавое, смуглое лицо Когана, вот мощная фигура Шелестова, который из немецкого MP-40 поливал фрицев свинцом. Это были они — свои ребята, которых они считали погибшими там, на дороге! Вырвались, выжили и смогли догнать своих вовремя у точки эвакуации! И десантники — это же подразделение майора Туманова, приданное для поддержки группы Шелестова при проведении этой операции по захвату немецкой документации.

— Наши! — закричал Буторин, и в его голосе впервые за вечер прорвалось ликование. — Давай, Сосновский, сигнал! Теперь можно!

Сосновский, не теряя ни секунды, схватил ракетницу. Два изумрудных факела, прошив пелену сумерек, устремились в небо, описав дугу и осветив на мгновение все поле боя — и немцев, и советских десантников, добивавших второй БТР, и темную гладь залива.

И море ответило им. Из темноты вырвался низкий, приземистый силуэт бронекатера. Сначала — лишь слепящие лучи прожекторов, выхватившие из тьмы бегущих в панике немецких солдат. А потом раздался оглушительный грохот. Ба-бах! Орудийные залпы ударили по берегу. Снаряды рвались среди грузовиков, поднимая в небо обломки и землю. Пулеметные трассы, длинные и огненные, прошили немецкие позиции, прижимая противника к земле.

Под прикрытием этого шквального огня десантники и разведчики начали отход к воде. Шелестов и Коган, добежав до домика, бросились обнимать своих друзей.

— Живые, черти! — Шелестов обнимал и хлопал по спине, по плечам друзей. — Дошли, какие же вы молодцы, что дошли, спасли груз!

— Мы опоздали немного, простите, — ухмыльнулся Коган, перезаряжая автомат.

Катер продолжал бить по берегу, два луча его прожектора лизали дюны, выискивая врага. Вот и второй бронетранспортер вспыхнул и разлетелся на обломки от попадания снаряда. Трассирующие очереди хлестали по убегавшим немцам. Правее в дюнах десантники отстреливались из двух пулеметов, прикрывая отход группы Шелестова к берегу. А там в полосе прибоя, плюясь выхлопами, уже спешили две надувные лодки с моряками с катера.

Бой стих так же быстро, как и начался. Ошеломленные и разгромленные немцы не рискнули преследовать советских бойцов. Группа погрузилась в лодки, и те мчались к ждущему бронекатеру. Приняв на борт людей, моряки снова понеслись на лодках к берегу. Там грузили тела двух убитых десантников и трех раненых. Туманов с перевязанной левой рукой командовал на берегу, отправляя последнюю лодку в путь и запрыгивая в нее на ходу прямо из воды. С палубы они видели, как горящие машины освещали опустевший берег, усеянный темными неподвижными телами фашистских солдат. Моряки помогали размещать десантников на палубе. Раненых спустили вниз в кают-компанию. Бронекатер дал задний ход, развернулся и, набирая скорость, ушел в открытое море, в наступившую ночь. С губ срывались облегченные вздохи. Они стояли у поручней, мокрые, пропахшие порохом и морем, смотрели на удаляющийся враждебный берег и слушали ровный гул двигателей. Позади была Германия. Впереди — дом. И ночное море, уносящее их к победе.

— Вы командир группы? — Командир катера, одетый в кожаную куртку с капюшоном, подошел к Шелестову и представился, лихо вскинув руку к козырьку черной фуражки. — Капитан-лейтенант Букин.

— Спасибо, что дождались нас, Букин, — устало улыбнулся Шелестов. — Еще немного, и нам бы там жарковато стало на берегу.

— У меня был приказ, — с довольным видом ответил командир. — А к фашистам в тыл ходить нам не впервой. Это дело занятное, видеть, как они удивляются, когда мы появляемся из темноты и уходим в темноту, наведя у них шороху.

— Какой план у вас, какой приказ? — уточнил Шелестов.

— Идем в точку встречи. На траверсе мыса Шторг острова Борнхольм нас ждет эсминец. Он вас и доставит на берег. Нам осталось только туда проскочить незамеченными.

— Трудно это будет, — проворчал Коган. — Шумно было на берегу этой ночью. Гитлеровцы узнали, что катер подходил к берегу, прикрывал огнем эвакуацию. Нас будут искать.

— Будут искать в прибрежной зоне, а мы отойдем от берега на тридцать восемь морских миль, — усмехнулся Букин.

— На сколько? — удивился Сосновский. — Да это же почти семьдесят километров. У вас же катер не морской. А если шторм?

— Не впервой, — снова улыбнулся моряк. — Да и немчура так же про нас думает. Шторма бояться — в море не ходить.

Пятнадцать человек экипажа катера заняли свои места согласно боевому расписанию: у спаренных пулеметов, у пушек в танковых башнях, установленных на палубе. Два мощных мотора мерно гудели под обшивкой палубы. Оперативников и десантников разместили в отсеках внизу, чтобы во время боя никто не пострадал от пуль и осколков. Шелестов втиснулся вместе с командиром и рулевым матросом в маленькую рубку. Волнение моря было умеренным, и катер только чуть задирал нос и падал во встречную волну с хорошо слышным шлепком.

— Как там ваши? — спросил командир катера. — Разместились?

— Нормально, — кивнул Шелестов. — Килькам в консервной банке еще теснее. Как обстановка?

— Нормально, — так же односложно отозвался Букин. — Идем по курсу напрямик. С нашей осадкой это возможно. Большие корабли идут другим маршрутом, они обходят остров с севера и с юга. Тут у нас возможность столкнуться с фашистами минимальная. Если только нас специально не ищут. А нас будут искать. Ну-ка, Егоров, притуши движки, на холостых…

Обороты моторов упали, и стал отчетливо слышен шум волн, удары в борт. Нос катера сразу сместился относительно курса, но рулевой пытался его удерживать, активно вращая штурвал. Шелестов сначала ничего не понял, а потом Букин сделал жест, указывая на свое ухо. И тогда Максим прислушался. Сквозь шум волн он уловил еле слышное тарахтение. Это работали моторы какого-то судна или судов. И если их было слышно, то находились они неподалеку.

— Понятно? — спросил Букин. И наклонился к переговорной трубе. — Радист, передавай сигнал на «Быстрый». Идем, ждите курсом через пятнадцать минут.

Моторы катера снова взревели, и он пошел на полном ходу, чуть подпрыгивая на волнах. Шелестов не знал, за что уцепиться, и поэтому прижался спиной к бронированной переборке, уперев руку в противоположную. И тут над морем, осветив волны с белыми барашками, взлетела осветительная ракета. Она повисла над водной гладью, заливая все вокруг мертвенным зловещим светом. Рулевой по приказу командира сразу переложил руль влево, но следом взлетели еще две ракеты, гораздо ближе. Тени от света ракет скользнули по палубе, вытянулись вдоль бортов.

— Всё, застукали, — спокойно констатировал Букин. — Идите вниз, товарищ подполковник, сейчас мы вступим в бой.

Ночь была не просто темной, она была слепой, густой и непроглядной, как смола. Воздух, холодный и соленый, обжигал лица матросов на палубе бронекатера БК-314. Он скользил по черной маслянистой воде, почти бесшумно работая моторами на малых оборотах. Капитан-лейтенант Букин, прислонившись к холодной броне рубки, вглядывался в эту тьму до рези в глазах. И вот снова взлетели осветительные ракеты, и ночное небо прорезали строчки трассеров. Где-то рядом враг, и он заметил советский бронекатер, он его искал и нашел. И снова тишину ночи разрезал стрекот пулемета, совсем близко заревели моторы немецких катеров. Берут в клещи, догадался командир, от боя не уйти, хотя перед этим выходом ему строго приказывали не вступать в бой, избегать боя любой ценой. Но сейчас стычка с немецкими судами была неизбежной.

— Боевая тревога! Тихий ход! — Его команда, произнесенная вполголоса, была тут же передана в машинное отделение.

Положение становилось все более опасным. Все теперь зависело от экипажа БК-314 и от того, сколько вражеских судов здесь находится. Букин был уверен, что много катеров немцы не могли сюда послать, нет у них в этом районе таких сил. Сейчас фашисты из последних сил обороняются на побережье, многое пытаются эвакуировать морем, и тут им нужны катера.

Из темноты, словно призраки, выплыли два низких силуэта. Немецкие бронекатера! Они шли наперерез, и расстояние между судами стремительно сокращалось. Уйти, раствориться в ночи — было первым порывом. Но нет… Поздно. Теперь только принимать бой, маневрировать.

— Полный вперед! Лево на борт! — скомандовал Букин.

Катер рванулся, вздымая за кормой фонтаны ледяной пены. Но немцы были опытными волками. С одного из катеров с шипением взмыла в небо очередная осветительная ракета. Она повисла под куполом неба на парашютике, и ее мертвенный, голубовато-белый свет залил все вокруг, превращая ночь в жуткий, неестественный день. Тень БК-314 легла на воду четко и неумолимо. Бежать было некуда. Надо было прикрываться одним катером, держаться так, чтобы одно вражеское судно мешало другому.

— Егоров, обходи его справа, обходи! Артиллеристы, огонь! — крикнул Букин.

Главные калибры — носовая башня с 76-миллиметровой танковой пушкой и кормовая башни со спаренными 25-миллиметровыми автоматами — разом плюнули огнем в сторону ближайшего врага. Сухой, дробный треск пушек смешался с тяжелым, раздирающим воздух стуком крупнокалиберных ДШК по бортам. Бой начался. Один за другим возле борта взлетели с грохотом в воздух два фонтана воды, окатив пеной левый борт и рубку.

Катер Букина рванулся, выполняя маневр, описывая зигзаги на ослепительно-яркой воде. Немцы открыли ответный огонь. Свист снарядов, вой осколков, грохот разрывов — все слилось в оглушительную какофонию. Вода вокруг катера вскипала от пуль и снарядов, обдавая палубу ледяными брызгами. Егоров вдруг застонал и стал опускаться на пол рубки. Ранен рулевой! Увидев, что Шелестов так и не спустился вниз, Букин хмуро бросил ему:

— Тащите его вниз, перевяжите!

Букин сейчас имел право приказывать всем, будь в данную минуту на борту хоть адмирал флота. Он командир, он единовластный начальник на судне во время боя. Вызывать на мостик второго рулевого времени не было. Да и внизу сейчас может понадобиться помощь. Или мотористам, или артиллеристам. Ход и пушечное вооружение — вот что спасет катер. И Букин схватил руль и стал вести катер зигзагами. Судно на большой скорости больше 20 узлов кренилось с одного борта на другой, лавировало, уходя от разрывов снарядов. Но задача капитана не только увести катер от вражеских снарядов, но и дать возможность артиллеристам стрелять, поражать цели. И снова после крутого поворота он крикнул в переговорное устройство:

— Внимание, выхожу на прямую!

И снова заговорили пушки советского катера. Выстрел, еще один, еще, и снова нужно давать катеру крутой крен, снова выводить его из-под обстрела. Вдруг катер содрогнулся от мощного удара в корму. Глухой взрыв, искаженный рев моторов — и сразу запах гари, бензина и раскаленного металла.

— Попадание в моторный отсек! Пожар! — закричал кто-то.

— Тушить! — скомандовал Букин, чувствуя, как катер теряет ход. — Обороты, мотористы, держать обороты!

Командир знал, что его матросы сделают всё возможное и даже невозможное, чтобы спасти судно, спасти экипаж, победить в этой схватке. Пожар был быстро потушен, но оказалось, что осколком был перебит один из трубопроводов охлаждения двигателя. Горячий пар свистел, заполняя низкое помещение. Один из десантников оттащил раненого моториста и бросился на помощь его товарищу. Надо было срочно наложить латку на трубу. Десантник обхватил шестисантиметровую металлическую трубу резиновой латкой и заорал в полный голос, продолжая держать ее. Руки не терпели почти кипящей воды, но боец держал, держал, пока моторист не наложит хомут и не начнет стягивать его, закрывая пробоину. Еще несколько секунд… Всё! Десантник упал на пол, и товарищи, оттащив его в сторону, стали задирать рукава его комбинезона. Другой десантник поспешил на помощь мотористу.

— Говори, чем помогать!

Катер снова стал набирать скорость. Яркой вспышкой отразилось попадание немецкого снаряда в танковую башню на носу, но пушка продолжала стрелять. И советские снаряды делали свое дело. Один из немецких катеров, яростно отстреливаясь, вдруг резко клюнул носом. Из-под броневой обшивки палубы повалил густой черный дым, оранжевые языки пламени лизнули надстройку. Он потерял ход и замер, превратившись в неподвижную мишень. Букин развернул свой катер так, чтобы стать носом к раненому врагу. Еще два выстрела носового орудия, и пожар на вражеском катере вспыхнул с удвоенной силой, осветив вторую цель.

Теперь вся ярость боя обрушилась на оставшегося противника. Бой превратился в смертельную карусель. Два катера, оба поврежденные, кружили друг вокруг друга, словно раненые звери, выплевывая в темноту весь свой смертоносный заряд. У советского катера была уже подбита кормовая башня, расчет выбыл из строя. Огонь вели только носовая пушка и пулеметы. Минуты казались вечностью. Снаряды ложились все ближе, осколки со свистом впивались в броню. Букин, с окровавленной повязкой на голове, хрипло командовал, голос его тонул в грохоте. Кто-то успел перевязать его, а он даже не запомнил этот момент, увлеченный управлением катером и боем. Командир видел, как его матросов, обожженных, окровавленных, вытаскивают из кормовой башни, а их место занимают другие. Пулеметчики зенитной установки, не имея броневой защиты, стояли на своих местах, чудом не получив ранений. Носовое орудие стреляло, Букин даже не знал, что наводчик носового орудия убит, а матрос, заменивший убитого товарища, вкладывал в казенник снаряд за снарядом и стрелял. И его лицо не было искажено яростью, оно застыло с сосредоточенным выражением на нем.

И эта его сосредоточенность нашла свою цель. Длинная очередь из сорокапятки угодила в рулевую рубку вражеского катера, а снаряд носового орудия прошил вражеский борт в районе ватерлинии. Яркая вспышка осветила волны. Последовала серия взрывов внутри катера. Взревел дизель, и вдруг — на секунду установилась тишина. Немецкий катер стал останавливаться, опуская нос в воду, из пробоин валил дым, там стали появляться языки пламени. А потом с оглушительным ревом взорвались боекомплекты. Немецкий катер разорвало пополам. Огненный шар на мгновение осветил все вокруг ярче тысячи ракет — черную воду, обломки и изможденные, закопченные лица советских моряков. Грохот эхом раскатился по воде и затих, сменившись шипением и треском горящих останков, медленно погружавшихся в воду.

Наступила тишина, казавшаяся оглушительной после адского грохота. БК-314 дрейфовал, окутанный дымом. Хода не было. В трюме боролись с водой, на палубе тушили последние очаги пожара, перевязывали раненых. Катер был изрешечен, искалечен, но держался на плаву. Букин, опираясь на поручень, смотрел на два пылающих костра на воде — могилы двух вражеских катеров. Победа была добыта невероятной ценой. Они были одни в холодной темноте, на поврежденном катере, и до своих — десятки миль.

И в этот момент из-за пелены ночи с востока донесся нарастающий гул дизелей. Все замерли, вглядываясь в темноту. Сердце Букина сжалось. Еще бой? Силы были на исходе.

Но вот из тьмы выплыл знакомый, родной силуэт. Советский эсминец «Быстрый», привлеченный светом пожаров и звуками боя, зная, что с этого азимута шел к месту встречи БК-314, двинулся на помощь. Командир эсминца принял решение нарушить приказ и попытаться помочь товарищам. Букин откинул затылок на холодную переборку и улыбнулся, видя, как на мачте эсминца полощется военно-морской флаг. На израненной палубе БК-314 кто-то слабо крикнул «ура», кто-то просто сел на палубу и закрыл лицо руками. Букин выдохнул, смахнул с лица сажу и пот, чувствуя, как возбуждение от боя уступает место леденящей усталости. Они выстояли. Они победили. И они доживут до рассвета.

Подбитый катер пришвартовали к борту эсминца и стали поднимать на борт раненых моряков и десантников. Следом подняли оперативников с их ценным грузом. Командир эсминца, капитан третьего ранга Истомин, быстрый в движениях, энергичный офицер с острым носом и черными глазами, пригласил всех в свою каюту.

— Задача выполнена? — сразу же спросил он Шелестова, когда тот представился ему как старший группы.

— Вот тот самый ценный груз, — указал Максим на два саквояжа, которые оперативники поставили на пол.

— Ну, значит, мне придется огорчить Букина, — вздохнул Истомин. — Тащить его посудину на буксире я не могу. Теряю ход и маневр, а рисковать, я так понимаю, не стоит.

— Будете топить катер? — Сосновский вскинул на командира глаза.

— Мы не имеем права оставлять матчасть в руках врага. Таков Устав! Отдыхайте пока, товарищи, я пойду отдам последние распоряжения.

Каюта командира была маленькой. Кроме кровати здесь имелся стол, два стула и диван у противоположной стены. Небольшой шкаф и вешалка у входа. Над столом возле иллюминатора книжная полка, на которой виднелись корешки книг. На палубе топали ноги пробегавших матросов, скрипели какие-то тали, слышны были команды.

— Борис, останься, — попросил Шелестов Когана, который сидел, держась за голову. Во время боя он сильно ударился головой и рассек себе кожу над бровью.

Офицеры вышли на палубу. Здесь уже почти все утихло. Раненых унесли, убитых завернули в брезент и закрепили тела на палубе. Возле ограждения палубы стоял капитан-лейтенант Букин. Он был последним моряком, поднявшимся на борт эсминца, и сейчас передавал своим матросам флаг и какие-то судовые журналы. Боцман унес все это вниз, а командир остался на палубе. К нему подошел Истомин и остановился рядом.

— Пора, командир, — тихо сказал он Букину. — Прощайся.

На палубу вышли несколько моряков с бронекатера, кто мог подняться, и выстроились на палубе. Букин приложил руку к фуражке, отдавая честь кораблю. На эсминце развернулась башня, рявкнула пушка, и взрыв разворотил борт катера в районе ватерлинии. В пробоину сразу хлынула вода, и суденышко начало крениться на израненный борт. Моряки стояли молча. Шелестов видел, что почти у всех на глазах слезы. Они прощались с боевым товарищем, который не раз спасал им жизнь. Этот катер был их домом, их семьей, их миром. И сейчас он умирал. И, как положено, могилой ему будет море.

Через пять минут эсминец взял курс на побережье освобожденной Польши. Усталые оперативники отправились в выделенную им каюту старпома, а Шелестова к себе снова пригласил Истомин.

— Товарищ подполковник, я радировал на базу, что взял вас с грузом на борт. Вас приказано доставить на побережье к пирсу города Либа. Там вас будет встречать представитель контрразведки штаба фронта и кто-то из ученых. И там вас ждет связь с Москвой.

— Хорошо, — кивнул Шелестов и вдруг почувствовал, что его совсем не держат ноги. — А сейчас я, пожалуй, пойду к своим. Надо хоть немного отдохнуть перед высадкой на берег. Там тоже нам передышки не дадут. Это уж как водится.

Рассвет на Балтике встретил их не яростным штормом, а холодной, отчужденной тишиной. Серое, свинцовое небо на востоке лишь чуть порозовело, окрашивая воду в цвет запекшейся крови. Море было неспокойным, живым и тяжелым, как дыхание раненого зверя. Оно не бушевало, а устало вздымало длинные, ленивые валы, с глухим шорохом разбивавшиеся о форштевень эсминца. Корабль-освободитель, стальной гигант с заваренными пробоинам на боку и закопченными надстройками, уверенно рассекал воду, и за кормой клубилась пена, похожая на взбитые сливки, казавшиеся нереальными в этом суровом мире.

На палубе, заваленной спасательными плотами, обгоревшими обломками и оплетенной шлангами, теснились люди. Раненых разместили во внутренних помещениях, а остальные моряки не могли оставаться в железных стенах. Им хотелось дышать морем после стольких тревог, после победы. Почувствовать, что смерть в очередной раз прошла мимо. Они сидели, стояли, лежали, завернутые в бушлаты и одеяла, отданные им экипажем эсминца. Это были те, кого спасли из ледяных объятий балтийских вод: десантники в рваных, пропахших дымом и потом непромокаемых немецких плащах и моряки с погибшего бронекатера.

Именно моряки выделялись среди всех. Они не плакали, не стонали. Они молча смотрели на воду, на бесконечные однообразные волны, туда, где остался их катер. Они стояли плечом к плечу, как стояли когда-то у орудий и пулеметов. У них были лица опустошенных людей. Потеря корабля — это не просто потеря боевой единицы. Это хуже, чем потеря дома. Дом — это стены, а корабль — это живая душа. Он стонал скрипом переборок, дышал горячим дыханием машин, доверчиво отзывался на каждый поворот штурвала. Он был их крепостью, их оружием, их братом.

Эти люди помнили каждый сварной шов на палубе, знакомую до боли шероховатость краски на поручнях, уютную тесноту кубрика, пропахшую махоркой и вареной капустой. Они помнили, как он, маленький и юркий, яростно плевался огнем, прикрывая десант, как отскакивал от вражеского берега, оставляя за собой дымовую завесу. А теперь он там, на дне. Не просто железо. Сердце, которое перестало биться. Боевой друг, который принял последний удар вместо них. И эта тихая, леденящая пустота внутри была горше любой раны. Казалось, что с кораблем ушла часть их собственной души.

Рядом, прислонившись к орудийной башне, молча стояли оперативники из группы Шелестова. Их усталые от напряжения последних ночей лица были обращены к востоку, к тому клочку туманной полоски земли на горизонте — к польскому берегу. Освобожденному. Но для них война не закончилась. Их ждали. Ждали документы, добытые в тылу врага в Германии. Война шла к концу, но каждый понимал, что эти последние дни, недели или месяцы, сколько еще продлится война, будут все так же опасными, напряженными. Скорее всего, именно для них, в отличие от моряков или пехотинцев, с последним выстрелом война еще не закончится. Их взгляды были острыми, цепкими, уже мысленно они были там, опять в тылу врага. Они были спасены, но не вырваны из войны. В их молчании угадывалась не скорбь, а нетерпение охотника, рвущегося на звериную тропу.

Десантники майора Туманова, закаленные в горниле боев, были проще. Они курили, передавая друг другу самокрутку, тихо перебрасывались словами. Они потеряли товарищей, но не «дом». Их дом — это окоп, берег, плацдарм. Они выжили. И это было главным.

Воздух был пропитан запахами солярки, морской соли, влажного сукна и сладковатым, противным запахом гари, который въелся в кожу и одежду и, казалось, уже никогда не выветрится.

Внезапно из рупора прозвучала команда, громкая и резкая, нарушившая гипнотическое состояние, вызванное движением волн. Эсминец начал разворачиваться, готовясь к входу в бухту. Навстречу им выплыл из тумана польский берег — низкий, песчаный, со скелетами портовых кранов и остовами разбитых барж. Но для всех, кто был на палубе, это была земля. Не просто земля, а жизнь. Моряки бронекатера в последний раз как по команде повернули головы на запад, туда, где остался их друг. Один из них, молодой рулевой с перемотанной окровавленным бинтом головой, не выдержал — снял бескозырку и замер. Остальные, словно опомнившись, последовали его примеру. Минута молчания в море, уходящем в прошлое, для того, кто остался в нем навсегда.

А эсминец, неумолимый, вел их вперед, к причалу, где уже маячили люди, машины, к дымку костров на берегу, к новому дню, который должен был принести если не мир, то хотя бы передышку перед последним, решающим рывком.