Профессор шел налегке, довольно ловко управляясь со срезанной для него Сосновским палкой. Правда, почти сразу немец посвятил своих «охранников» в то, что в молодости он, как и большинство немцев, увлекался спортом. Сначала легкой атлетикой, а потом и альпинизмом. А вот оперативникам приходилось тяжелее. Они несли по саквояжу с документами, пусть и не такие тяжелые, но очень неудобные. Кроме того, в десантные ранцы, которые они не бросили в лесу, а взяли с собой, было набито много продуктов. Не столько для того, чтобы в дороге кормить профессора, сколько для того, чтобы продержаться до выхода на берег в точку встречи с советским катером.

Дважды группа останавливалась перекусить, и каждый раз Буторин, пока Сосновский развлекал старика разговорами, высчитывал по карте пройденное расстояние, направление и остаток пути, когда придется делать последний бросок к берегу. Солнце пригревало, и разжигать костер Буторин не решался. Кстати, солнце очень помогало ориентироваться на местности и выдерживать направление. Предстояло решить, где выходить к берегу Щецинского залива и что предпринять дальше: пересекать залив на судне, которое предстояло для этого захватить, или воспользоваться властью офицеров СД. Можно было обойти залив по суше и выйти к балтийскому берегу в районе Карлсхагена. Решить это прямо сейчас в глухом лесу было невозможно. Нужно знание обстановки на берегу в районе заливов и бухт юго-западнее Пенемюнде. А ведь там испытательный полигон ФАУ, о котором разведка, вообще-то, докладывала, что немцы активно всё эвакуируют и взрывают. Так что там большой и сложной охраны быть уже не должно.

Буторин подошел к Сосновскому и, наклонившись к уху, шепнул:

— Я пройдусь вперед, осмотрюсь, а потом вернусь за вами.

Сосновский, не прерывая беседы с профессором, только кивнул, но на всякий случай подвинул автомат к себе поближе. Буторин поднялся и налегке, оставив на месте стоянки и саквояж, и ранец, двинулся через лес вперед. Там впереди, судя по карте, населенных пунктов не было, но места уже более открытые и, скорее всего, есть грунтовые дороги, не обозначенные на карте, а накатанные за последние полгода или пару месяцев. Он прошел уже около двух километров и стал подумывать, чтобы подняться на более высокое место и забраться на дерево и осмотреться оттуда. Но впереди вдруг среди деревьев посветлело — значит, там открытое пространство. Буторин прислушался и еще с большей осторожностью пошел вперед. Он увидел дорогу, хорошо накатанную колесами автомобилей, а параллельно ей вторую — разбитую и изуродованную танковыми гусеницами. Этой дороги на крупномасштабной немецкой карте не было. Но карта была изготовлена в 1939 году, а с тех пор изменилось многое, особенно за последние месяцы войны.

Гул стоял в воздухе почти постоянно. Даже там, где сейчас остались Сосновский с профессором, этот гул был слышен. Это звуки приближающегося фронта, это звуки, издаваемые при передвижении больших групп немецких войск в тылах, колонн беженцев, колонн с немецких заводов, которые перевозили особо ценные грузы на запад, на побережье в порты острова Рюген, в порты Ростока и Любека.

Наверное, поэтому Буторин и пропустил этот момент, когда гул приблизился и стало понятно, что к тому месту, где он сейчас находился, движется транспорт, большая автомобильная колонна. А может, и не только автомобильная. Виктор выругался. Сейчас бы очень помогло оснащение немецкого парашютиста защитной окраски, но его пришлось снять и бросить. Теперь он был в серой шинели офицера СД. Низинка, поросшая папоротником, привлекла внимание оперативника. Пожалуй, это самое лучшее, что сейчас можно было придумать в лесу, где не такая уж большая густота деревьев. И заметить человека, убегающего от дороги, можно за несколько десятков метров. Но убегать не хотелось и по другой причине — Буторин должен был увидеть, что за колонна проходит, что вообще происходит в этой местности. И он выбрал вариант с зарослями папоротника.

Это были войска. Буторин лежал в папоротнике, скрытый его широкими листьями, и смотрел на дорогу. А потом проходили колонны грузовиков, проходили тягачи с пушками, проходили гужевые повозки, даже пешие колонны солдат, а потом танки. Стиснув зубы, Буторин отмечал Т-IV последней модификации с набалдашником дульного тормоза, колонну «тигров» с песчаной окраской, видимо, переброшенных уже в этом году из Африки и которые не успели или не посчитали нужным перекрашивать. Потом задрожала земля и прошла небольшая колонна «пантер», размалеванных черной и зеленой краской.

Это отходят войска в группу генерала Венка, понимал Буторин. Значит, готовится удар отсюда, из Померании, на Берлин, удар во фланг нашей группировке, которая должна охватить гитлеровскую столицу с севера, замкнуть кольцо. Снова машины, бронетранспортеры, несколько санитарных машин. Сколько же их, когда же кончится эта колонна, думал Буторин, и тут совсем недалеко от него остановился санитарный фургон. Водитель вышел, открыл капот машины, и оттуда повалил пар. Из другой двери фургона вышли двое санитаров. Они закурили, оглядываясь по сторонам, посматривая на проходящие машины, а потом двинулись в лес, видимо, справить нужду.

И тут шум исчез. Удалялась последняя колонна грузовиков, и в лесу стало тихо. Немцы о чем-то говорили, трясли головами и хлопали себя ладонями по ушам. Видимо, они тоже говорили об ужасном шуме на дороге. Остановившись за деревьями, солдаты справили нужду, а потом снова закурили. Чувствовалось в их поведении что-то нервозное. Буторин прислушался к разговору двух санитаров. Виктор, конечно, за годы войны освоил немецкий язык вполне прилично, как и все в их группе, но до совершенного владения им, как у Сосновского, было далеко. И все же он разбирал, о чем говорили немцы.

Самое главное, что понял Буторин — это горячее желание обоих санитаров прямо сейчас вот взять и убежать в лес от всего их окружающего — от войны, от начальства, от ужаса госпиталей. И ведь прятаться в лесу или еще где-то придется не так долго. Советский Союз не остановится, и Германия падет под ударами его армий. Скоро ничего не будет: ни Германии, ни вермахта, ни гестапо. Что русские сделают с немцами, как они будут мстить за то, что немцы делали на земле русских, в их городах и селах. Каждый, наверное, стал бы мстить и уничтожать население, освобождать территории для своего народа, своих переселенцев. Советский Союз заберет всю промышленность, все заводы и фабрики и будет за счет этого жить.

Буторин лежал, слушал и думал: «Дураки вы, дураки. Всякий недоумок считает недоумками и других. Как хотели поступить с нашей страной они, так же, по их мнению, поступят и другие. А вот другие не такие уроды, как вы. Не понять вам, выкормышам бесноватого ефрейтора, что мы воевали не с немецким народом, не с немецкой культурой, а с нацистами, которые захватили власть в Германии, растлили ее народ и заставили совершать кровавые преступления по всему миру. А за ними следом пытались и другие заняться тем же, прихлебатели гитлеровские. А как стал близок конец, так сразу лапки кверху и “мы вас всех любим, только нас заставили!”. Так поступила Румыния со своим королем Михаем, резко отрекшись от Гитлера, так выступила против Гитлера и своего фашиста Муссолини Италия. Так, Финляндия, чтобы спасти себя и свою репутацию, отреклась от нацизма, Гитлера и перешла на сторону Советского Союза. Крысы бегут с корабля. И вот еще две крысы стоят и мечтают сбежать. Да только страшно им. И бежать страшно, потому что озлобленные гитлеровцы со своими гестапо и полевой жандармерией не пощадят никого, а родственников дезертиров особенно. И оставаться страшно, потому что русские придут и перебьют всех, кто будет оказывать сопротивление. Они очень озлоблены, эти русские!»

Санитарная машина уехала, санитары так и не решились сбежать, покорно забрались в машину и поехали вслед за другими. Буторин выбрался из папоротника и еще некоторое время думал об услышанном от солдат. Последние битвы будут жаркими. Конечно, многие немцы поняли, что враг не на востоке, не Советский Союз, что враг сидит в Берлине. А есть и те, кто просто раскаялся, кто боится мести и хочет прощения. Те, кто просто хотят выжить! Эти не станут воевать, они быстро бросят оружие. Но слишком много и убежденных нацистов осталось в вермахте. И они будут драться, пока не погибнут, эти слишком ненавидят нас, чтобы сдаваться. Ну, значит, туда им и дорога.

Сосновский рассказ товарища выслушал спокойно. Даже грунтовые дороги используются очень интенсивно, значит, на шоссе вообще очень опасно появляться. По крайней мере днем. Буторин постучал пальцем по карте на краю лесного массива.

— Смотри, тут какие-то символы населенного пункта.

— Это фермы, — кивнул Сосновский. — Несколько ферм разбросано на этом участке. Много открытого пространства для пастбищ или выращивания сельскохозяйственных культур, но и леса в некоторых местах подходят к фермам почти вплотную. По крайней мере, по этим дорогам через фермы военные колонны не пойдут.

Неприятность случилась, когда до ближайшей фермы осталось всего около километра. Профессор, который болтал без умолку о своем открытии, о новейших видах вооружений, вдруг оступился, его нога соскользнула в ямку, и он с коротким возгласом от боли упал на траву. Сосновский и Буторин бросились к старику. Тот стонал, хватался рукой за щиколотку и не мог подняться. Сосновский сел рядом с профессором и стал осматривать его ногу. Как довольно быстро выяснилось, ни перелома, ни вывиха не было. Просто растяжение связок. Пришлось из подручных средств накладывать плотную повязку и вести старика под руки. Ясно, что с такими темпами передвижения группа до побережья не доберется и за месяц. Стало понятным, что к фермам все же придется свернуть, узнать, живут ли там люди. И оставить у них старого профессора.

Наступали сумерки, когда оперативники привели профессора на ферму. Когда они еще находились на опушке, метрах в шестистах от крайней фермы, Буторин осмотрел местность в бинокль. Никаких признаков активной жизни, ведения хозяйства. Никто здесь свои хозяйства к весне не готовил, люди покинули жилье, наверное, еще зимой. Всюду запустение, ни одного дымка из трубы, никаких признаков домашних животных. И все же стоило проверить всё самим на месте. И когда оперативники подвели старика к забору крайней фермы, где на листе фанеры у ворот был нарисован индюк, то увидели, как из трубы дома потянулся дымок. Ну вот и хорошо, значит, там есть люди. Это радовало. И не только потому, что беспомощного старика, хоть и убежденного нациста, бросить просто в лесу, как говорится, рука не поднималась. Старика потом могли найти местные жители или гестапо. А профессор в таком случае был бы зол на своих «охранников» и мог на них пожаловаться. И тогда только круглый идиот не догадался бы, что «охранниками» были русские диверсанты. А это значит преследование и угроза выполнению задания. Нет, старика надо отдать в надежные руки, а самим уйти под благовидным предлогом. Например, «отправиться за помощью, за машиной».

— Пошли, — кивнул Сосновский в сторону дома.

И когда они уже подходили к самому дому, то стало понятно, что он нежилой. В двух окнах разбиты стекла, угол здания поврежден взрывом, наверное, шального снаряда. В сарае не было двери и выломана почти целая стена. Да и так во дворе не было видно следов жизни людей. Все замусорено, грязное, неопрятная трава и кустарник. И самое главное, никаких следов колес машины или другой техники. С самой зимы здесь никто не появлялся на машине, а значит, не было и хозяев. И кто мог сейчас топить печь или камин? Оперативники подошли к самому дому и, остановившись, усадили профессора на ступени. Кажется, немец уловил, почувствовал тревожность в поведении своих «охранников» и тоже молчал, только оглядывался по сторонам и морщился от боли в ноге. Оставив Буторина охранять старика, Сосновский снял с плеча автомат и потянул на себя входную дверь.

В доме было тепло, и в полумраке Сосновский различил нескольких женщин с детьми самого разного возраста, двух стариков. Они со страхом смотрели на вошедшего вооруженного человека в военной форме и прижимались друг к другу, женщины обнимали детей, пытаясь закрыть их от опасности.

«Они видели в окно, как мы подходили к дому, — понял Михаил. — Если бы хотели напасть, то застрелили бы нас из дома еще во дворе, а они просто боятся. Беженцы из других районов Германии, люди, оставшиеся без крова». Он повесил ремень автомата на плечо и подошел ближе к людям, сидевшим на полу, на лавке, на одной железной кровати.

— Не бойтесь меня, — сказал Сосновский по-немецки. — Я не причиню вам вреда. Вы голодны? Вам некуда идти?

Люди смотрели на него молча, кто-то странно шевелился, и вскоре Сосновский понял: они прячут крохи еды от него, а может быть, и ценности, которые в дороге меняли на продукты. «Они мне не доверяют, потому что вооруженные люди уже приносили им беду», — подумал он. Это было очевидно. Одна из женщин, седовласая с волевым лицом, сидела у печи, накинув на голову платок. Почему-то Михаилу показалось, что она здесь старшая, пользуется у всех авторитетом. И он подошел ближе, присел на корточки и поднес руки к топке.

— Простите, фрау, у нас есть старик, который повредил ногу и не может идти. Ничего страшного, но оставить его просто так в лесу мы не можем. Не возьмете ли вы его под свое покровительство? Мы даже оставим вам продукты питания. Это поможет вам всем.

— Куда вы идете? — спросила женщина, опустив взгляд. До этого она смотрела пристально, как будто хотела проникнуть в душу незнакомца. Но теперь она снова сникла.

— Нам нужно в Берлин, — соврал Сосновский. — Но старика мы не можем взять с собой.

— У вас правда есть продукты? — Глаза женщины блеснули в полумраке неподдельным интересом.

— Да, есть, — кивнул Сосновский и поднялся. — Мы вам их оставим.

Проходя мимо большого шкафа, Михаил вдруг услышал шорох внутри. Он сразу же дернул дверцу шкафа на себя и сделал шаг в сторону. В шкафу стоял немецкий солдат без шинели и с пистолетом в руке. Выстрелить он не успел, а может, и не собирался стрелять, намереваясь лишь испугать незнакомцев. Сосновский резким движением руки вывернул пистолет из пальцев немца, схватил его за шиворот и вытолкнул на середину комнаты. Солдат упал, перевернулся на спину и стал отползать к печке. В его глазах был страх, отчаяние и даже обреченность.

— Не убивайте его, герр офицер, — вдруг бросилась к Сосновскому девочка лет тринадцати. — Прошу вас, это мой отец!

Еще две женщины поднялись с пола и закрыли немолодого солдата собой. Они тоже наперебой стали просить пожалеть этого человека, дезертира, как сразу же догадался оперативник. На что они рассчитывали, было непонятно. Все видели и по цвету шинели, и по шеврону с буквами СД на рукаве, и по погонам, что это не просто офицер. И все же они бросились уговаривать Михаила, приводя странные доводы. Отто, как они называли солдата, просто не хочет больше воевать. Все кончено для страны, для немцев. Зачем лишние смерти, ведь все равно уже все потеряно. Ситуация была почти комической, если бы не миллионы погибших в Европе из-за созданной комедии фашистскими режиссерами. Отчаяние, они уже готовы смириться со всем, лишь бы выжить. Эх, немцы, немцы…

— Я не собираюсь его убивать, — ответил Сосновский. — Я просто отобрал у него пистолет, чтобы он не выстрелил в меня.

— Он бы не стал стрелять, Отто не такой, — затараторили женщины. — Он больше не хочет воевать и не хочет никого убивать. Вы только поверьте нам, поверьте Отто.

— Вы сидите здесь, а не боитесь, что нагрянут солдаты, найдут вас? — спросил Сосновский.

— Мы никому не нужны, до нас никому нет дела, — заявила старшая из женщин, сидевшая у огня. — Мы просили нас эвакуировать туда, где можно жить под крышей, мы просили еды и теплых вещей, но от нас все отмахивались, а один генерал даже накричал на нас, что мы ходим и просим в то время, когда немецкие солдаты умирают на поле боя.

— И что же вы ему ответили? — заинтересовался Михаил.

— Мы ответили, что мы не солдаты, мы их матери, сестры, жены. Мы ответили, что мы немецкие женщины и с нами старики. Мы те, ради кого они воюют. Разве не так? Генерал перестал кричать и просто велел нам убираться. И теперь мы просто хотим жить, хотим пережить этот ужас, не умереть. Ведь у каждого из нас есть близкие люди, которых мы должны найти, близкие, о которых мы думаем, что они еще живы.

«А ведь нам после победы придется их кормить, согревать, лечить, — подумал Сосновский. — Только победой дело не закончится. Нацисты бросили свое население, и русскому солдату снова, как и во все века, придется заботиться о тех, кого он победил. Так было всегда». Сунув в карман пистолет дезертира, Сосновский вышел на улицу, и потом они с Буториным помогли войти в дом профессору, где усадили его на ковер у печи.

Стемнело, в большой кастрюле закипела вода, и все потянулись к огню с кружками. Оперативники вывалили на стол из ранцев все продукты, которые у них были, включая и алкоголь, которым можно согреться, обработать рану. Здесь можно было переночевать, а рано утром двинуться в путь. Пока оперативники дремали, беженцы общались между собой, и стало понятно, что при себе у многих есть ценности, фамильные украшения, которые они не бросили дома, спасли. Это поможет многим выжить в непростое послевоенное время. И дезертир Отто тоже немного успокоился, хотя пистолет ему Сосновский пока не вернул. Он сидел с дочерью, которая спала, положив отцу голову на колени. Потом немец осторожно переложил девочку на пол и перебрался к офицерам.

— Вы позволите сесть с вами рядом? — неуверенно спросил солдат.

— Садитесь, Отто, — кивнул Сосновский и внимательно посмотрел на немца.

— Простите, штурмбаннфюрер, — помявшись, произнес Отто. — Вы что-то знаете, вы старший офицер, вы должны знать… Война кончается?

— Ну, это же очевидно, — пожал Михаил плечами. — Вы же не слепой и не дурак. Вы знаете, что Советский Союз гонит германские войска со своей территории, освободил от нацизма несколько государств Восточной Европы и теперь пришел на территорию Германии и подходит к Берлину. По-моему, яснее ясного, что вермахту не устоять против Красной Армии и в мае все закончится.

— И это конец? — упавшим голосом спросил солдат.

— И это начало, — поправил его Сосновский. — Жить можно и в мире, не унижая и не уничтожая другие народы. Будем учиться жить мирной жизнью. Если вы не возражаете, конечно, Отто!

— Не верится, что все кончится. Столько людей погибло на этой войне, даже страшно представить. Неужели все это пройдет, неужели все это можно забыть?

— Пройдет, — уверенно проговорил Михаил, — а вот забывать я не советую. А то обязательно придется кому-то напомнить, что нацизму нет места на земле!

Ночь прошла спокойно. Догорали дрова в печи, уснули дети, иногда всхлипывая во сне, и матери их тихо и ласково успокаивали. Постанывали и ворочались пожилые люди. Мирный островок в адском море войны. Сосновский и Буторин спали по очереди, прислушиваясь к звукам снаружи. Но удивительно, что ночь прошла спокойно. Утром, когда все еще спали, Сосновский и Буторин собрались в дорогу и Михаил разбудил Отто и попросил его выйти с ними на улицу. Возвращая дезертиру его пистолет, Сосновский попросил:

— Слушайте, Отто, защитите этих людей. Не так, как вы это делали на фронте, убивая русских солдат.

Немец опустил голову, не зная, что ответить. А Сосновский положил ему руку на плечо и добавил:

— Сейчас эти люди с тобой в доме самые бесправные и несчастные. Они сейчас теряют свой дом, близких, они теряют родину и веру в будущее. И им больше нечего терять и остается только умереть. А старики и дети должны жить, ведь это самое ценное, что есть у любой нации. Старики — это ее память и мудрость, а дети — светлое будущее, ее надежда. Берегите этих людей, вы же солдат, вы присягу давали своему народу. Вот он, немецкий народ, сейчас с вами в этом доме. Народ — вот что ценно. Власти приходят и уходят, а народ остается, ему и служите.

Оперативники ушли в сторону леса и видели, что Отто еще долго стоял на улице возле дома и с задумчивым видом курил. Группе предстояло с саквояжами пройти много километров по очень опасной территории, где враг может появиться на каждом углу, из-за каждого дерева. И тут Буторин упал, бросив саквояж, и свалил Сосновского, который даже не успел ничего понять.

— Миша, смотри!

Из леса в сторону фермы гуськом, пригибаясь, спешили немецкие солдаты в шинелях и с ранцами за спиной. Оперативники с беспокойством смотрели в сторону фермы. Кто это решил наведаться? Эсэсовцы? Кажется, нет…

— Твою ж мать! — вдруг взорвался Буторин, опуская бинокль. — Ты не поверишь… Это власовцы! РОА!

С опушки было хорошо видно, как несколько власовцев, человек шесть, выбили ногами дверь дома на соседней ферме, через несколько минут стали выносить оттуда какие-то вещи. Еще с десяток прошли вдоль другой фермы и повернули к той, где прятались беженцы, увидев, что из трубы вьется дымок.

— Мародеры! Они же там сейчас бойню устроят! — прорычал Буторин и повернулся к Сосновскому: — Миша, ты же понимаешь, что сейчас будет! Это же бандиты, им деваться некуда, они будут грабить, убивать и пробиваться на запад на соединение с союзниками. Они надеются, что те их не выдадут нам. Прикрой, Миша, охраняй саквояжи и прикрой меня от этих вот слева. А я разберусь с остальными!

— Ты же понимаешь, что нам это запрещено, Витя! — со злостью бросил Сосновский. — У нас задание…

— А никто и не узнает, и Максиму мы не расскажем и Платову тоже, — произнес Буторин. — Пойми, что сердце сгореть может от всего этого. Если я сейчас не сделаю этого, я не смогу больше работать!

— Черт с тобой, неврастеник! — оскалился в злобной усмешке Сосновский и откинул приклад автомата. — Давай, я с тобой!

Сосновский остался лежать на опушке и наблюдать за обеими группами власовцев. Буторин выскочил из-за деревьев и перебежками двинулся к ферме. Человек восемь замешкались, а двое уже подбегали к двери фермы, в которой прятались беженцы. Шестеро продолжали грабить соседний дом, и Сосновский держал их на мушке. Двое власовцев с винтовками добежали до двери, и один рванул ее, открыл настежь, и тут же раздался выстрел. Солдат упал на бок и покатился с крыльца, беспомощно размахивая руками, как тряпичная кукла. Второй сразу отпрянул в сторону за угол дома и сорвал с плеча винтовку. Отто выстрелил в него дважды, но не попал. Восемь власовцев, услышав стрельбу, бросились к дому, но тут перед ними возник Буторин в форме СД и с погонами оберштурмбаннфюрера. Он что-то закричал по-немецки властным голосом, но этот номер не прошел. Власовцы прятались от всех, и в их планы встреча с немцами не входила. Они тоже были дезертирами и еще мародерами. И никакие законы и авторитеты уже на них не действовали. В сторону Буторина тут же дважды выстрелили из винтовок, но Виктор успел раньше упасть на траву и откатиться в сторону под прикрытие дощатого забора. Ответная очередь, чуть ли не во время падения, свалила одного из врагов, а второй получил пулю в руку.

Сосновский ждал. Он хорошо понимал ситуацию, он выжидал, чтобы открыть огонь в нужную минуту. Огонь неожиданный, губительный, который вызовет панику. И Буторин хорошо понимал, что сейчас на него кинутся всей сворой, как злобные псы, и поэтому он не лежал за забором, выжидая. Оперативник энергично отползал за большую колоду. Неожиданно ему снова помог Отто. Власовцы на какое-то время забыли о том, что в них стреляли и из дома, и попытались окружить немецкого офицера. Видимо, старший из этой своры предателей кинулся вперед, приказывая своим людям окружать, как ему в спину из двери дважды выстрелили из пистолета. Власовцы опешили от такой наглости, и этого замешательства Буторину хватило, чтобы расстрелять короткими и длинными очередями весь магазин. Кажется, ему удалось убить или ранить пятерых.

Ошалевшие от такого огня, власовцы рассыпались по двору. Их осталось всего трое боеспособных, но уже деморализованных бойцов. Да и воевать они толком не умели. И с винтовками в таком бою не совсем удобно сражаться. Перебравшись за новое укрытие, Буторин успел бросить взгляд на соседний двор, откуда в его сторону бежали шестеро власовцев. Они чувствовали себя в безопасности, прикрытые частью дома и забором с этого участка, но они не думали о том, что открыты со стороны леса, а там в 150 метрах лежит человек с автоматом. Хладнокровный и умелый.

Сосновский дал две короткие очереди, и двое власовцев упали как подкошенные. Четверо бросились на землю и закрутились, не понимая, откуда по ним ведется огонь. Сразу стало понятно по их поведению, внешнему виду, что они не готовы сражаться и умирать. Они готовы грабить и удирать, а вот этого им никто не позволит. Сосновский повел стволом и дал три короткие очереди. И еще один бандит был убит, второй полз, хватаясь за простреленное бедро, а двое других, бросив награбленное, просто поднялись и побежали по дороге. Еще две короткие очереди, и оба свалились в придорожную грязь и остались лежать без движения. Оставшиеся в живых власовцы бросились от фермы в сторону леса, откуда пришли, но как раз почти на их пути залег Буторин. Он ждал их у забора, присев на корточки и сняв неудобную немецкую фуражку. Магазин был полон, а власовцы пробегут в нескольких метрах от него. Он правильно оценил их поведение и намерения.

— Halt! Waffe fallen![4] — разнесся в утреннем воздухе сильный голос Буторина.

Четверо власовцев от неожиданности заметались, и к лесу бросились только двое, а остальные схватили винтовки и стали крутиться на месте, ища врага. Сколько же страха, животного дикого страха Буторин увидел в глазах этих подонков. Он поднялся бесшумно и сразу одной очередью убил двух бандитов, а двое других не успели даже обернуться на выстрелы — Виктор застрелил в спину обоих. Власовцы упали в грязь вниз лицом, роняя оружие. Они лежали в агонии, дергая конечностями. Буторину вдруг пришла в голову мысль, что сейчас только что русские воевали с русскими, чтобы спасти немцев. Но потом Виктор поправился. Какие они русские. Это же подонки, отбросы общества, предатели. Русские на фронте, русские защищают свою землю, как и их предки. И умирают за нее, если надо. А эти… даже говорить о них не хочется.

Буторин повернулся и побежал к лесу, подобрав по дороге свою фуражку. Он повернул голову и увидел на пороге Отто с пистолетом в опущенной руке и его дочь, которая стояла рядом, в страхе прижимаясь к отцу. Буторин только махнул рукой и снова побежал к Сосновскому. «Теперь воевать, выполнять задания будет легче. Я просто отвел душу, — думал Буторин. — Не очень это профессионально получилось. Выдержки не хватило? А у кого ее хватит на такой войне, когда твой народ убивают, когда по всему миру страдают старики, женщины и дети от таких вот негодяев? Сегодня я спас нескольких беззащитных людей, и для меня не важно, какой они национальности, потому что они просто люди, и они просто хотят мирно жить, без всяких фюреров, нацистов и теорий расового превосходства. Они хотят работать, встречать вечером мужа с работы, качать детей, доить коров или плавить металл. Неужели когда-нибудь так и будет в мире?»