Песчаная почва хорошо впитывала воду, и по многолетнему ковру из опавшей хвои бежать было легко. Легко было бежать, но тяжело было на душе у обоих. Конечно, важные документы, идет война, но ведь человек, если он настоящий человек, не перестает быть самим собой. А как можно спокойно пережить то, что ты уходишь, а твои друзья остаются умирать. Умирать именно для того, чтобы ты ушел, добрался, спас материалы. Тут никакие доводы не действуют. Ты выполняешь то, что должен выполнить, но душа твоя снова и снова кровоточит, получает новые раны, которые, может быть, никогда и не зарастут, не зарубцуются. А если и останутся рубцы, то каково жить с ними? Вечный долг перед теми, кто умер за тебя.

Сосновский и Буторин бежали, придерживая на груди саквояжи с документами, и прислушивались к стрельбе на дороге. И пока было слышно, как бьет и бьет пулемет, на душе у обоих было немного спокойнее. Значит, ребята живы, сражаются и бьют немцев. Но потом стали слышны разрывы гранат, и это было плохо, это означало, что расстояние до врагов сократилось до дистанции броска гранты. А потом замолчал пулемет! Он и должен был замолчать, потому что боеприпасы не бесконечны, но не слышать этих звуков было страшно. И пока еще стреляли автоматы наравне с винтовочными выстрелами немцев, еще оставалась надежда, что товарищи сумеют спастись.

— Да уйдут они, уйдут, — тихо сказал Буторин, пытаясь отдышаться, прижавшись к стволу сосны. — Что я, Шелестова первый день знаю? А с Борисом мы сколько всего прошли! Из-под Новороссийска тогда на катере чудом выбрались, но выбрались же. Нормально все будет.

Сосновский с благодарностью посмотрел на товарища, хотя понимал, что Виктор сейчас не его успокаивает, а самого себя. И они снова пошли, а потом побежали. Стрельба была уже слышна издалека. Оперативники отмахали не меньше 5–8 километров за это время, когда вдруг там вдалеке почти перестали быть слышны винтовочные выстрелы и заговорили только автоматы. Много автоматов, стали слышны разрывы гранат и снова шквал автоматных очередей. Но оперативники бежали и бежали, понимая, что это может означать — к немцам подошло подкрепление, какое-то подразделение автоматчиков. И эти звуки взрывов гранат могли означать, скорее всего, лишь то, что их товарищи не захотели попадать в руки врага, когда закончились патроны или когда они остались ранеными и беспомощными на поле боя. А потом в лесу установилась тишина. И оттуда издалека больше было не слышно ни звука. Сосновский тихо застонал, чтобы не услышал Буторин, и до боли прикусил губу.

Они не договаривались, просто оба решили, что для пользы дела, для того, чтобы смерть друзей не стала напрасной, не травить душу разговорами, а делать свое дело с холодной головой. Сосновский упал на землю, вытирая перчаткой лицо, и стал осматриваться. Буторин рухнул рядом, снимая с шеи петлю и откладывая в сторону саквояж. Перед ними между холмами на берегу небольшого озера раскинулась деревенька с ухоженными двориками, ровными заборчиками и одинаковыми коричневыми черепичными крышами. Как и в других деревушках, здесь почти не было на улице людей.

— Смотри, там машина у забора стоит, — кивнул в сторону улицы Сосновский. — Вон у третьего дома. И не абы какая, а «хорьх». Лейтенанты на таких не ездят.

— А если лейтенант из богатой семьи, из потомственных генералов и баронов каких-нибудь? — с сомнением ответил Буторин.

— Если из богатой семьи и из потомственных, — нравоучительным тоном ответил Михаил, — то он уже не лейтенант, а как минимум полковник. И не может он в таком случае находиться в полосе наступления советских войск.

— Думаешь, там стоящая птица? — прищурился Буторин. — Резон есть! Мы уже примелькались в форме десантников. Боюсь, информация о русской диверсионной группе в такой форме уже широко распространена.

— Вот и я о том же. Нам же нет смысла рядиться в форму с лейтенантскими погонами. Давай понаблюдаем пару часов, оценим ситуацию, а когда начнет смеркаться, приступим к делу.

Они отдыхали по очереди, лежа на прошлогодней хвое и подложив под голову саквояжи с документацией. В это время другой вел наблюдение за деревней, за передвижением немцев. Наконец, стали опускаться сумерки. Рисковать и оставлять в лесу саквояжи было опасно, поэтому оперативники решили идти вместе со своим грузом. Тем более что в деревне можно было придумать, чем закамуфлировать саквояжи, или вообще переложить содержимое в другую «тару». Желательно непромокаемую.

Две фигуры в десантных касках и непромокаемых куртках вышли из леса, неся в руках большие саквояжи. Света в окнах соседних домов не было, да и сами окна плотно зашторены. Где-то в конце улицы проехала на велосипеде женщина. Чуть позже проскрипела конная повозка с хворостом. Оперативники остановились возле дома. В машине, стоявшей у ворот, никого не было. Не было и часового у входа в дом. Это могло означать, что группа офицеров, а может, всего один или два приехали без солдата-водителя, что один из них был за рулем. Окна дома тоже плотно зашторены, хотя в щель между занавесками все же кое-где пробивался неяркий свет.

— Слушай, — Буторин дернул Сосновского за рукав. — Ты давай осторожнее там. Не по душе мне убивать мирных гражданских. Даже если это и немцы, даже если они нацисты.

— Если не станут в нас стрелять, мы их не тронем, — покачал головой Сосновский. — Тем более хозяева дома могут и не понять, что мы русские. Пусть считают, что мы из гестапо или СД, а эти, кто приехал на машине, — предатели интересов рейха и советские шпионы.

Осмотревшись еще раз по сторонам и убедившись, что улица пустынна и никто не смотрит откровенно в окна, Сосновский кулаком постучал в дверь и потребовал открыть. Буторин подошел к крайнему окну и требовательно постучал в него. В окне появилось лицо пожилого мужчины с большими, чуть закрученными усами в стиле Бисмарка. Взгляд был холодным и недобрым. Буторин, держа на виду автомат, властно махнул рукой в сторону двери.

— Открывай! Живо!..

Грузный мужчина лет шестидесяти с засученными рукавами рубашки выглядел колоритно. Настоящий немецкий бюргер, сильные волосатые руки и большие усы. Он сразу посторонился, пропуская в дом двух десантников и не задавая вопросов. Смотрел угрюмо, не враждебно, но как-то затаенно. Сосновскому это не понравилось.

— Майор Мюллер, — сквозь зубы представился Михаил по-немецки и пошел в дом напролом. Если бы хозяин не посторонился, Сосновский свалил бы его с ног.

Они с Буториным оставили саквояжи в прихожей и вошли в гостиную, где за столом сидели два немецких офицера с эмблемами СД над обшлагом левого рукава кителях, с расстегнутыми воротниками и красными от выпитого коньяка лицами. Погоны у одного были оберштурмбаннфюрера, у другого — штурмбаннфюрера, что соответствовало армейским званиям подполковника и майора. Немецкие офицеры уставились на гостей не столько с недоумением, сколько с негодованием. Как посмели эти двое… Они не видят, кто перед ними? Единственное, что могут эти десантники сделать уместного, это вежливо извиниться, отдать честь и убраться восвояси. Очевидно, сказывалась привычка повелевать, привычка видеть в глазах даже старших офицеров страх при виде эмблемы всемогущей СД. И эти офицеры, как и многие другие функционеры, полагали, что авторитет РСХА всегда был непоколебим, — эта организация родилась и взросла, покрыла себя славой вместе с нацистской партией и ее вождями. И каждый немец должен испытывать благоговейную робость перед этой организацией. Но как они ошиблись, потому что ближе к концу войны, ближе к минутам краха гитлеровской Германии простые немцы, ранее одурманенные пропагандой доктора Геббельса, вдруг стали просыпаться, начали понимать весь ужас созданного на крови миллионов людей мифа об исключительности нации.

Наверное, примерно именно такие мысли промелькнули в головах этих двух расположившихся на отдых офицеров — мысли о величии и страхе перед ними всего смертного. И соответствующей реакции они ожидали и от бесцеремонно ввалившихся десантников. Но реакция была странной, скорее, не было никакой реакции. Один из десантников подошел вплотную к креслам, в которых сидели офицеры, а другой встал за их спинами.

— Ваши документы! — потребовал Сосновский резким неприязненным голосом.

— Что? Что такое? — побагровел оберштурмбаннфюрер, но даже не сделал попытки встать, надеясь, что сейчас этот наглец в форме десантника испарится, испепелится или просто исчезнет.

Но Сосновский не испепелился и не испарился. Наоборот, он вполне реально и осязаемо прижал дуло автомата ко лбу немца и рявкнул еще громче:

— Ваши документы!

Штурмбаннфюрер, видимо, отличался меньшей выдержкой или был более пьян. Он начал было угрожающе подниматься из своего кресла, когда грубым толчком Буторин приставил дуло автомата к его затылку и сквозь зубы процедил по-немецки: «Сидеть!» Немец плюхнулся назад в кресло, а Буторин взглядом указал Сосновскому на хозяина дома, который из-за занавески на двери какое-то время наблюдал за происходящим, а потом исчез в комнате. Михаил отрицательно покачал головой. Пока этот человек не представляет угрозы, он даже не понимает, кто и с кем здесь вступил в конфликт. Если говорить об эмоциональной стороне вопроса, то симпатии хозяина должны бы быть на стороне «десантников», а не офицеров СД. Последние ведут себя в чужом доме как хозяева, пьют и жрут, а простые немцы сейчас испуганы до предела нашествием советских войск. Они не понимают, чего им ждать от русских, после того как немцы напали на Советский Союз и убили там так много местного населения. Нет, не станет этот мужчина с сильными руками и «старонемецкими» усами вылезать в окно и бежать за помощью. Он скорее ничью сторону не примет, просто сбежит и спрячется, чтобы переждать весь этот ужас. А доступа к входной двери у него нет, так что не стоит пока беспокоиться насчет этого человека.

Оберштурмбаннфюрер полез во внутренний карман кителя за документами, бормоча непристойные ругательства и угрозы, Сосновский смотрел на его руки. Они не дрожали, не выдавали страха. Оперативник был готов ко всему, но стрелять ему не хотелось. Оставлять следы убийства в этом доме — значит навести на свой след. Немцев как минимум нужно связать и затолкать в машину, а потом избавиться от них в таком месте, где их не найдут. Да через неделю тут все изменится, и эти два тела никому не будут нужны.

И вдруг немец сделал резкое движение рукой — его пальцы схватили рукоятку «вальтера», торчавшего из кармана брюк. Поспешность подвела, да и алкоголем этот человек был накачан прилично. А может, он был уверен, что это свои же и они испугаются. Сосновский коротко ударил автоматом немца в висок, и тот обмяк в кресле, выронив пистолет, который со стуком упал на пол. Штурмбаннфюрер раскрыл рот, в страхе вдавливаясь в спинку кресла. Наверняка сейчас раздастся душераздирающий крик, зов на помощь. Буторину не оставалось ничего другого, как оглушить немца ударом ребра ладони сзади под ухо. Второй немец безвольно свесился в кресле.

И тут в дверном проеме появился хозяин дома. Старик был бледен, но стоял он прямо и как-то гордо, с достоинством. В его руках не было оружия, а глаза смотрели настороженно и холодно. Буторин невольно повел стволом автомата в сторону немца и двери, которая вела в другую комнату. Кто еще там? Его сосед, друг, жена, внучка?

— Я не знаю, кто вы, и не спрашиваю, — спокойно заговорил немец. — Кто бы вы ни были, знайте, что мне все равно, что здесь произошло. Два моих сына погибли в России. Там, на Восточном фронте. Я воевал с русскими в прошлую войну и знаю, что русских трогать нельзя, нельзя будить в них зверя. Во мне уже нет ненависти, она сгорела. Мне просто все равно, что будет с этой страной, с немцами. У меня осталась больная жена, которой недолго осталось жить, и две внучки, которых я должен сберечь.

— Мы не тронем твоего дома и твоих близких, старик, — сухо ответил Сосновский на превосходном немецком. — Тебе незачем знать, что здесь произошло. Эти двое приехали и уехали. А ты оставайся и живи дальше, береги внучек и жену. Уходи в комнату, а мы скоро уедем.

— Спасибо, — ответил немец, потом помедлил и как-то неловко, неумело поклонился и ушел в комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

Оперативники быстро раздели немцев. Буторин хотел срезать шнур с оконных гардин, но Сосновский покачал головой. Не надо наводить подозрения на хозяина дома, нельзя давать кому-то понять, что эти двое здесь были. Разъяренные эсэсовцы не пощадят ни стариков, ни детей. Они поступили проще — отрезали рукава рубашек офицеров и полосами этой ткани связали им за спиной руки. Переодеваться сейчас и здесь в новые мундиры было опасно. Это можно сделать потом в более безопасном месте. А сейчас главное — побыстрее убраться отсюда.

На улице было темно. Не зажигая в доме свет, Сосновский и Буторин перетащили немцев, находящихся все еще в беспамятстве, в машину. Оберштурмбаннфюрера затолкали в багажник, а второго офицера — на заднее сиденье. Буторин сел рядом с немцем, чтобы не позволить ему в самый неподходящий момент, когда он очухается, поднять шум. Побросав в машину мундиры пленников, Сосновский сел за руль.

— Ну, все, — тихо сказал. — Теперь до леса. Надеюсь, что никакого поста на выезде нет, раз его не было на въезде в деревню.

Не включая фары, Сосновский осторожно выехал из населенного пункта, проехал около километра по шоссе на север, а потом свернул на грунтовую дорогу и буквально на ощупь двинулся к ближайшему лесу. В лесу было очень темно, и пару раз Михаил едва не врезался в дерево. Решив, что они уже на приличное расстояние углубились в чащу, он все же включил фары. Ехать стало легче. Более того, вскоре он рискнул углубиться в лес без дороги, объезжая кустарник и большие деревья. Через час Сосновский решил, что хватит. Тем более что в багажнике уже шевелился и стучал коленями и локтями немец. Второй в кабине тоже пришел в себя, но, ощутив прижатый к горлу нож и выразительный взгляд десантника, он предпочел не поднимать шума и терпеливо ждать своей участи.

Остановив машину на полянке, Сосновский выключил зажигание. Дальше предстояло неприятное, но, помня о своих товарищах, оставшихся прикрывать отход группы с документами, помня сожженные советские города, убитых и замученных женщин и детей, помня о миллионах мирных людей, уничтоженных гитлеровцами, оперативники действовали хладнокровно. Тем более что этого требовала ситуация и успех операции. Они вытащили из машины штурмбаннфюрера. Зажав ему рукой рот, Буторин нанес один точный удар штык-ножом в сердце. Когда тело обмякло, оперативники оттащили его в густой кустарник, наломали лапника и набросали сверху.

Оберштурмбаннфюрер, когда открылась крышка багажника, попытался сбежать. Он каким-то чудом умудрился развязать руки за время дороги. Заорав на весь лес, немец попытался оттолкнуть Сосновского, но Михаил перехватил его сгибом руки за горло и повалил на землю. Немец рычал, вырывался, пытаясь нанести удар. Хрустнули шейные позвонки, и Сосновский отпустил бездыханное тело. Со злостью сплюнув, Буторин взял мертвого немца за вторую руку, и они вместе с Михаилом оттащили его в кустарник, где замаскировали еловыми ветками. Теперь наступило время и самим сменить маскировку. Возможно, мундиры немцев будут чуть не по росту, но сейчас большой роли это не играло. Сосновскому мундир штурмбаннфюрера был ближе по размеру, хотя и чуть коротковат, но в шинели это было не так заметно. Буторину пришлось напялить на себя мундир оберштурмбаннфюрера, который ему был чуть великоват и сидел на нем мешковато. Но Сосновский посоветовал Виктору делать надменное и самодовольное лицо, и тогда впечатление от мешковато сидевшей на нем формы будет несколько сглаживаться. Свою форму десантников они оставили здесь же в лесу, тоже забросав ветками.

Предрассветная мгла затянула мир свинцовой пеленой. «Хорьх», стоявший под соснами, был покрыт утренней влагой и осыпан опадавшими иголками хвои. Сейчас он был похож не на дорогой автомобиль, который соответствовал статусу старших офицеров СД. Он был больше похож на усталого призрака, который притаился на краю старой лесной дороги, заросшей покореженными снарядами соснами. Сосновский и Буторин сидели в машине, пытаясь дремать в преддверии рассвета, когда можно будет снова тронуться в путь. Михаил то погружался в дремоту, то снова приоткрывал глаза, прислушиваясь к звукам леса. Буторин часто ворочался на сиденье. Чужой мундир его тяготил. Но это была чужая, ненавистная ему одежда.

Виктор прислонился лбом к холодному стеклу. Его лицо, небритое и осунувшееся за эти бесконечные сутки, казалось ему самому крайне истощенным. Хотя это было субъективное мнение. Но все же под веками будто насыпали раскаленного песка, каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Но глубже физической усталости была иная — душевная. Гнетущее чувство постоянной игры, необходимость каждую секунду носить на лице холодную, надменную маску сначала немецкого десантника, а теперь сотрудника СД, эта постоянная готовность в любую секунду выхватить «вальтер» и убивать тех, кого ненавидишь всей душой. Сколько уже было таких операций, когда приходилось играть роли, сражаться на тайном фронте в тылу врага. Все это выедало изнутри. Буторин смотрел на мирно спящего рядом на сиденье Сосновского и видел в его лице отражение собственной усталости. Огромная ответственность перед Родиной, перед товарищами, оставшимися там на дороге прикрывать их отход с важными документами. Они были как две струны, натянутые до предела, готовые лопнуть от любого прикосновения.

Это всегда происходило неожиданно, даже если ты пытаешься уловить, застать этот момент. Просто внезапно, где-то за спиной у леса, на самом краю горизонта небо дрогнуло. Свинцовый тон смягчился, стал перламутрово-серым. Потом едва уловимо тронулся синевой. Буторин невольно замер, наблюдая за этим таинством. Война не могла отменить рассвет.

Первая птица, одна-единственная, коротко свистнула за стеклом. За ней другая. И вот уже весь лес, еще невидимый в предутренних сумерках, начал оживать тихим несмолкающим щебетом. Он был таким же, как в родной русской роще, таким же древним и равнодушным к человеческому безумию. Виктор толкнул Сосновского в плечо. Михаил вздрогнул, рука молниеносно рванулась к кобуре, глаза метнулись в поисках угрозы — рефлекс, отточенный до автоматизма.

— Смотри, — тихо сказал Буторин.

Сосновский повернулся к окну, и они оба замолчали, наблюдая. Небо на востоке загорелось. Из-за зубчатой стены дальнего леса поднялась тонкая полоса огня — алая, переходящая в оранжевую, потом в золотую. Длинные косые лучи пронзили лес, высветили стволы вековых сосен, от которых потянулись длинные искаженные тени. Они легли на опушку, на видневшуюся вдали разбитую дорогу, на ржавые остовы разбомбленной техники, на воронки, заполненные талой водой, и вдруг сделали этот апокалиптический пейзаж нестерпимо красивым и каким-то горьким. Виктору хотелось сказать, что в этом свете надетые на них немецкие мундиры кажутся ему особенно чужими, пошлыми и грязными. Золото рассвета облагораживало все, кроме этих мундиров и черных нашивок «SD». Они были пятном на новом дне.

— Красиво, — сипло выдохнул Михаил, и в его голосе была не детская радость, а тяжелая тоска взрослого человека по чему-то настоящему, что осталось там, далеко, за линией фронта, в мире, где не нужно притворяться.

— Скоро конец, — так же тихо ответил Иван.

Он говорил не об окончании их операции, а о войне. О том, во что они оба свято верили. Этот рассвет был им подтверждением. Фашизм отступал вместе с тьмой.

Михаил завел мотор. Звук автомобильного мотора порвал утреннюю идиллию, спугнув стайку птиц. Суровое, надменное выражение снова появилось на лице Сосновского. Он был опять штурмбаннфюрером СД, циничным и целеустремленным.

Он вывел машину на лесную дорогу, а потом свернул с опушки в сторону шоссе, уходящего к морю, туда, где их заберет советский бронекатер. Они ехали навстречу рассвету. На встречу с домом. И каждый километр, пройденный под этим чистым, ясным утренним небом, приближал их к тому моменту, когда они смогут сбросить с себя эту ненавистную кожу и снова стать самими собой. Оставалось только доехать. И, как оказалось, сделать это было очень и очень трудно. На въезде в городок они вдруг увидели наскоро оборудованный контрольно-пропускной пункт. Шоссе было блокировано кучей сваленного с машины щебня, а объезд по обочине перекрывал шлагбаум, наскоро сделанный из двух вкопанных стоймя бревен и перекладины. Место было открытое, и разворачиваться было уже поздно. Если все так серьезно, то могут послать и погоню, а на документы убитых офицеров СД надежды не было никакой. Сосновский и Буторин слишком отличались внешне от тех немцев, у которых позаимствовали документы и обмундирование.

— Придется рисковать и ехать, — процедил сквозь зубы Сосновский. — Мы тут со всех сторон открыты. Какого черта кому-то понадобилось ставить эти шлагбаумы? Раньше мы такого здесь не видели.

— Городок небольшой, — заметил Буторин, — больше на деревушку смахивает, и не похоже, что там может стоять какой-то гарнизон. Ладно, выхода все равно нет. Будем давить на психику.

Сосновский вел машину, стараясь держать одинаковую скорость. Их стремительно обгонял закамуфлированный и заляпанный грязью «опель». Было видно, как при приближении «опеля» шлагбаум подняли и пропустили машину. «Опель» проехал несколько метров и остановился, не выезжая на шоссе. Со стороны городка к посту спустился грузовик. К нему подошел человек с винтовкой на ремне. Он поговорил с водителем или тот ему показал документы, и снова поднялся шлагбаум, и грузовик проехал. Все, через двести метров пост. Буторин сунул руку за пазуху и поправил там пистолет. И только у самого поста оперативники поняли, что службу тут несли не солдаты вермахта, а мальчишки 15–17 лет, видимо, из местной организации гитлерюгенда.

Шлагбаум опустился снова, и Сосновскому пришлось притормозить. Он подъезжал, все сбавляя и сбавляя скорость, а парень в черном мятом мундире стоял и смотрел на машину, не шевелясь, не делая попыток поднять чертов шлагбаум. Михаил чуть слышно выругался по-русски и остановил машину. Открыв дверь и не вылезая из кабины, он гаркнул так, что Буторин рядом с ним на пассажирском сиденье втянул голову в плечи:

— Солдат, ко мне! Бегом!

Парень оглянулся по сторонам, но поддержки еще двух таких же несмышленышей не нашел. Его товарищи отвернулись, а один выжидающе уставился в сторону «опеля». Часовой у шлагбаума помялся и пошел к Сосновскому, но тот во второй раз прикрикнул на него, и парень уже посеменил, придерживая за ремень винтовку на плече. Остановившись возле машины, он уставился на Сосновского, потом чуть присел и посмотрел на второго офицера на пассажирском сиденье. Лицо вояки побледнело.

— Как ты смеешь задерживать офицеров СД? — потребовал ответа Михаил, сверля несчастного паренька взглядом. — Это что, глупость или предательство? Кто здесь у вас старший? Бегом его ко мне или я прикажу вас всех расстрелять!

— Да, господин офицер, — пролепетал паренек и побежал к своим товарищам. Увы, попыток со страху поднять шлагбаум не последовало.

— Хреново, — прошептал Буторин. — Они не станут стрелять, если я сейчас вылезу и самолично подниму шлагбаум. Испугаются моих погон.

— А если не испугаются? — возразил Сосновский. — Ты обратил внимание, что этот сопляк с ружьем назвал меня не по званию, а господин офицер. Он не разбирается в званиях, как и все они, я полагаю.

А мальчик подбежал к «опелю» и стал что-то с жаром объяснять, наклонившись низко к окну. Он часто тыкал рукой в сторону машины с двумя офицерами. Из «опеля» никто не спешил выходить, и это тоже было скверным знаком. Буторин медленно поднял с пола автомат и положил его себе на колени. Сосновский предостерегающе поднял руку: мол, не горячись, пока еще все нормально.

Дверь «опеля» все же открылась, и оттуда с трудом выбрался мужчина в немецком офицерском полевом обмундировании. Сначала оперативники подумали, что он пьян, но потом все стало понятно. У этого человека почти не сгибалась нога. Он шел к шлагбауму, довольно ловко опираясь на палку. Видимо, ему труднее давались попытки сесть в машину и выбраться из нее. Когда он подошел к самому шлагбауму, стал виден шрам, который пересекал его лицо сбоку от брови, через щеку до самой шеи, и погоны обер-лейтенанта. Вид у этого человека был суровым, упрямым. Не исключено, что этот тип кроме ранения имел еще и контузию и теперь был не совсем адекватен. И все же нужно было преодолеть это препятствие без стрельбы, без боя.

— Господа, я прошу вас предъявить документы, — хриплым голосом потребовал офицер. — Это въезд в город, фронт близко, и мы не имеем права отказываться от бдительности.

— Кто приказал установить этот кордон на дороге? — зловещим голосом осведомился Сосновский.

— Никто не приказывал! — взмахнул рукой, как на митинге, обер-лейтенант. — Мне не нужны приказы, когда нужно защищать рейх! Это мой город и с этими юными солдатами мы здесь на страже и здесь умрем!

— Молчать! — взорвался Сосновский, входя в роль большого начальника. — Я прикажу вас расстрелять! Вы мешаете проезду офицеров СД! Вы самовольно перекрыли рокадную магистраль, а здесь через час должна пройти колонна с солдатами, танковый батальон и два артиллерийских дивизиона. Вы понимаете, что наносите вред войсковой операции своими действиями? Быстро освободить дорогу! Послать в город солдат, найти лопаты и лопатами перекидать щебень с дороги в кювет. И чтобы через час ни камешка на дороге или вы будете расстреляны вместе с этими мальчишками!

Сосновский кричал, срываясь на визг, он наполовину высунулся из кабины, в бешенстве стучал по дверке кулаком и, брызгая слюной, кричал так, чтобы слышали и мальчики из гитлерюгенда. Слышали и пугались последствий. Обер-лейтенант постепенно вытянулся в струнку, он прижимал к боку свою палку, как винтовку часовой прижимает к ноге. Подошедшие по приказу Сосновского мальчишки тоже со страхом вытянулись, услышав про колонну. Итогом был взмах руки Сосновского, и по этому взмаху мальчишки послушно подняли шлагбаум, пропуская машину. Буторин посмотрел в зеркало заднего вида, когда Михаил вывел машину на шоссе, и увидел, что шлагбаум так и не опустили, а обер-лейтенант что-то говорил своим подчиненным.

— Слушай, Михаил, тебе в кино надо сниматься, — заметил Буторин. — Ты так колоритно выглядел, был так убедителен, что мне самому хотелось выскочить из машины и вытянуться перед тобой по стойке «смирно».

— Ну и выскочил бы, — равнодушно пожал плечами Михаил. — Кто тебе мешал?

Машина неслась по пустынному городку почти в полной тишине, когда впереди, где-то за лесом, вдруг стали слышны взрывы. И среди этого гула отчетливо были слышны звуки авиационных моторов. Неужели наша авиация бомбит что-то? Но в небе было чисто, а ведь должна же быть видна эскадрилья бомбардировщиков. Но вскоре все разъяснилось, когда в небе над лесом пронеслась пара советских штурмовиков со звездами на крыльях. Знали бы летчики, как рады были их видеть два советских офицера, сидевших в немецкой машине и переодетых в немецкую форму, как им хотелось выскочить и помахать им рукой.

Столбы черного дыма стали подниматься над лесом все выше и выше. И сквозь черный дым то и дело пробивались языки кровавого пламени. Так горит бензин и техника, объятая пламенем. Подтверждение этому выводу последовало незамедлительно, один за другим в небо взметнулись два огненных сполоха. И тут же по ушам ударили два взрыва. Наверняка рвались цистерны бензовозов. Сразу вставал вопрос: ехать в этом направлении или нет? Там сейчас солдаты, там сейчас начальство. Стоит ли рисковать или лучше объехать этот район какими-то второстепенными дорогами? А вот это уже будет подозрительно. Нет, ехать напрямик, причем с самым важным видом, еще и раздавая приказы и угрожая жестоким наказанием.

Через несколько минут открылось шоссе, на котором полыхали огнем несколько машин. Среди них и бензовозы, и грузовики, и легковые автомобили. Судя по тому, что ничего больше не взрывалось, перевозили в этой колонне не боеприпасы вместе с топливом. Скорее всего, это какое-то интендантское подразделение переправляло свое имущество, а заодно и запасы ГСМ. Несколько тел лежали на обочине в нескольких десятках метрах от пожарища. Судя по запаху, немало погибло и в огне. Сосновский повернул руль, чтобы съехать на грунтовую дорогу и объехать место трагедии, когда к нему кинулся наперерез немец в полевой армейской форме с погонами обер-вахмистра полицейского стрелкового полка.

— Остановитесь, прошу вас! — закричал немец, и когда Сосновский остановил машину и опустил стекло, немец отдал честь, заглянул в кабину и попросил, обращаясь к Буторину, у которого были погоны старшего по званию: — Прошу прощения, оберштурмбаннфюрер, у нас тут видите, что происходит! Русская авиация не дает покоя на дорогах. Вы не могли бы захватить с собой до города оберста Шрайбера. Его машина сгорела, водитель погиб. Всего лишь до дома коменданта.

— Разумеется, — с готовностью отозвался Сосновский, и, когда немец отошел к группе военных, он тихо сказал Буторину: — Говори по-немецки пореже и сдавленным голосом, сквозь кашель. Изображай, что у тебя проблемы с горлом и ты вообще болен. Так ты скроешь свой акцент и не очень хорошее знание языка.

Буторин только покачал головой, но возражать не стал. Михаил был прав, и ситуацией стоило воспользоваться. Вместе с этим полковником они могли какое-то расстояние проехать без опаски, да и побывать в доме коменданта — это способ получить какие-то сведения об обстановке в районе. Оперативникам ведь предстоит проскочить на машине или иным способом к побережью, а с каждым днем это сделать будет все сложнее и сложнее. То-то им пришлось уже столкнуться с фельджандармерией. А это значит, что район патрулируется, считается прифронтовой зоной. Сосновский и Буторин из чувства вежливости оба вышли из машины поприветствовать немца. Хотя они и служили в разных ведомствах, но все имели звания старших офицеров, а это накладывало некоторые обязательства в поведении, как утверждал Сосновский, который хорошо знал Германию, поскольку проработал там несколько лет еще до войны.

Оберст Шрайбер был сухощав, и ему было уже явно за пятьдесят. Прихрамывая и опираясь на плечо того же самого оберфельдфебеля, он дошел до машины, обменявшись с офицерами СД армейским приветствием — вскинув руку к козырьку форменной фуражки.

— Благодарю вас, господа, — без улыбки сказал оберст и кивнул в сторону сгоревшего легкового автомобиля.

— Не стоит благодарности, — ответил Сосновский. — Это наш долг. Позвольте представиться: штурмбаннфюрер Эрхард Хаас. А мой спутник оберштурмбаннфюрер Вертер Кухлер, к сожалению, собеседник скверный после контузии.

Буторин просипел приветствие, отдал честь и тоже протянул следом за Сосновским руку для пожатия немецкому полковнику. Михаил деликатно открыл заднюю дверь и помог немцу забраться на сиденье. Затем уселся на место водителя и тронул машину с места.

— К сожалению, война пришла в наш дом. Я буду признателен вам и надеюсь, что надолго не оторву вас от ваших важных дел, если вы поможете мне добраться до коменданта города. Увы, у меня теперь нет с собой даже запасного носового платка. Все вещи были утрачены вместе с погибшим моим верным Гансом. Он служил у меня водителем последние два года.

— Сожалеем, — прохрипел Буторин и развел руками.

— Война есть война, — кивнул Сосновский. — Это единственное занятие, достойное мужчин, но увы…

— Да, да, да, — откинувшись на спинку сиденья, поддакнул оберст. — Чертово колено. Оно и так у меня плохо работает после ранения, а тут я снова его разбередил. Надеюсь, Магда все еще занимается сбором трав и созданием мазей.

— Магда? — чтобы сделать вид, что он через силу, но поддерживает разговор, спросил Буторин.

— Да, это жена коменданта Клауса Шегерта. Милейшая женщина, прекрасно поет и содержит свою аптеку, большую. Часть снадобий и натираний созданы ею самой. Милейшая семья. Я познакомлю вас с Клаусом и Магдой, господа. Надеюсь, вы не откажетесь задержаться в их доме на правах моих друзей и спасителей?

Буторин во второй раз сжал ладонями голову и тихо застонал, оберст с пониманием посмотрел на него, а потом взял предложенную ему Сосновским сигарету. Через полчаса они остановились возле небольшого симпатичного особняка из красного кирпича и не менее симпатичного, но только несколько запущенного садика. Вежливый Сосновский, выключив двигатель, помог оберсту выбраться из машины, когда к калитке подошел старик с седыми усами и бакенбардами. Он оказался слугой, который, к счастью, знал оберста Шрайбера в лицо.

Комендант с такими же погонами оберста сразу стал приглашать господ офицеров пообедать в его доме, так он может отблагодарить их. Тем более что оберштурмбаннфюрер страдает и ему нужна помощь. Рисковать и оставлять саквояжи в машине было опасно, и когда господ офицеров пригласили в дом, Сосновскому и Буторину пришлось доставать их из багажника и брать с собой. Жены коменданта не оказалось дома, она в какой-то городской организации немецких женщин участвовала в собрании. Сосновский под предлогом плохого самочувствия попросил положить Буторина на диван и дать ему возможность полежать, прежде чем они снова двинутся в путь.

За столом разговор только и шел о том, что русских надо сдержать, что, по каким-то там сведениям, слухам и мнению знающего человека в Берлине, готовится какое-то страшное оружие возмездия, которое уничтожит орды большевиков и продажных западных политиков поставит на место и заставит склонить голову перед величайшей нацией на земле. Сосновский охотно поддерживал этот разговор, соглашался, будто эти важные и спасительные слухи доходили и до него тоже. Но больше всего Михаилу хотелось выяснить, а куда же ехал оберст Шрайбер. Очень было бы кстати подбросить информацию, что они тоже с Буториным едут туда. Немецкий оберст с настоящими документами, да еще и очень благодарный двум офицерам СД, которые решили ему бескорыстно помочь, был бы как нельзя кстати.

Эта мысль не давала Сосновскому покоя, потому что из разговоров он понял, что там на побережье, особенно в районе Пенемюнде, Вольгаста и Грайсфальда, очень плотное патрулирование подразделений фельджандармерии пехотных частей, частей СС и кригсмарине[3]. Пожалуй, без документов им к побережью не пробиться. А те документы, что они забрали у убитых офицеров, не годились, слишком не похожи были Сосновский и Буторин на тех людей, что были на фотографиях.

Пора было заканчивать гостить, и Сосновский поднялся, деликатно приложив к губам салфетку. Он поблагодарил за гостеприимство господина коменданта и осведомился у Шрайбера, куда следует господин оберст. И не подвезти ли его, если им окажется по пути. Но увы, это было бы слишком большим, почти невероятным везением. Господин оберст заявил, что останется у своего старого друга, а утром за ним прибудут из его части.

Покинув гостеприимный городок, Сосновский бросил взгляд в зеркало заднего вида, потом вдаль и решительно свернул к лесу. Проехав несколько сот метров по лесной дороге, он остановил машину и достал карту. Буторин вопросительно посмотрел на него.

— Ты, конечно, понял не весь наш разговор за столом, — задумчиво сказал Михаил. — Но открыто к побережью нам без документов не проехать.

— Если осторожно да на мягких лапах, как говорят разведчики. — Буторин пожал плечами. — Вообще-то, любые патрули, любой кордон всегда можно обойти.

— А что нам еще остается делать? — усмехнулся Сосновский. — Давай кумекать. На шоссе нам пока возвращаться не следует. Значит, надо второстепенными дорогами, грунтовыми и лесными. Но и это делать придется осторожно. Если район блокируют, то делают это основательно. Группами мотоциклистов перекрывают дороги и в лесах. Как ни неприятно об этом думать, но машину скоро придется бросить и идти пешком. Пешком можно незаметно пробраться в любой район, вот только скорость передвижения резко падает.

Сосновский вел машину, выбирая дороги, которые не казались накатанными большим количеством проехавших тут машин. Но и надеяться, что такие дороги не будут перекрыты патрулями, тоже не стоило. Буторин рассматривал карту и размышлял, пока Сосновский вел машину. Постепенно он пришел к выводу, что стоит попробовать двигаться к Щецинскому заливу, потому что там больше лесных участков. Там даже пешком и напрямик проще будет передвигаться, чем на машине и по дорогам под постоянной угрозой разоблачения.

— Надо уходить на восток южнее Анклама. Там и машину где-нибудь в лесу бросим. Смотри, вот здесь лесной массив Анклам на карте. Может, туда?

Полуразрушенная вилла мелькнула в просвете между деревьями, и Буторин сразу схватил Сосновского за локоть, прося сбавить скорость. Михаил, чуть свернув, поехал правее, и они снова увидели это строение. Апрельский воздух был пропитан запахом гнилой листвы, талого снега и дымом далеких сожженных домов и машин. Сосновский и Буторин некоторое время стояли в зарослях, разглядывая эту виллу, потом Виктор двинулся вперед один. Бесшумно, как тень, он двигался по кромке старого букового леса. Карта была чиста, никакого строения здесь не обозначено. Да и вообще этот глухой уголок Северной Германии казался вымершим. Странная вилла. Она возникла среди леса внезапно, будто мираж, порожденный туманом и усталостью. Не дом, а призрак былого величия, тяжело и недвижно застывший на опушке. Стиль виллы угадывался с трудом — некогда это должна была быть помпезная смесь неоготики и югенд-стиля, но теперь все было в запустении.

Главное здание стояло с огромной, на два этажа зияющей дырой, где когда-то был эркер. Обнажившиеся комнаты, казалось, висели в воздухе, как кукольные домики, разрезанные рукой великана. Обрывки обоев с блеклым цветочным узором трепетали на ветру, словно пытаясь рассказать историю тех, кто когда-то здесь спал и смеялся. Кирпичи и штукатурка осыпались и уходили в мягкую, пропитанную влагой землю, образуя у подножия скорбные курганы.

Черепица с крыши сползла каскадом, обнажив стропила, черные и острые, как ребра огромного мертвого зверя. Высокая кирпичная труба, испещренная трещинами, все еще тянулась к небу — серому, низкому, ко всему безразличному. Один из фронтонов просел набок, и казалось, что вилла вот-вот тяжело вздохнет и рухнет окончательно, не в силах более нести бремя своего упадка.

Окна были слепы. Большинство стекол выбито взрывной волной или временем. В тех же, что уцелели, стекла были покрыты густой пылью и паутиной, отчего они смотрели на непрошеных гостей мутными, будто страдающего катарактой старика глазами. В одном из окон на втором этаже еще висела тюлевая занавеска, грязная и серая. Она медленно колыхалась, выбиваясь из разбитой рамы, — единственное движение в этой окаменевшей смерти.

Террасу, оплетенную скелетами дикого винограда, почти скрыли заросли одичавшего шиповника и бузины. Каменная балюстрада была разворочена упавшим деревом. А у входа, под сломанной аркой, зияла пустота распахнутой настежь дубовой двери. Внутри была лишь тьма, пахнущая сыростью, плесенью и еще чем-то — сладковатым и тошнотворным, будто тлеющей штукатуркой вперемешку с запахом запустения.

Буторин удивился, осознав, что тишина стояла гнетущая, неестественная. Ведь только что они с Сосновским в зарослях неподалеку слышали и ощущали живое движение леса, его дыхание, голоса. И вот через каких-то сто метров полная тишина. Не слышно было ни птиц, ни ветра в лесу. Казалось, сама природа затаила дыхание перед этим памятником краху. От виллы веяло не просто заброшенностью, а глубокой, окончательной смертью целого мира — мира роскоши, высокомерия и покоя, который был уничтожен и растоптан войной.

Буторин, сжимая рукоять немецкого автомата, молча сглотнул комок в горле. Это была не точка на карте. Это был символ. Призрак Третьего рейха, который они гнали до самого его логова. Он был уже не страшен. Он был просто мертв и бесконечно далек от той жизни, за которую они воевали. «Ничего живого», — только и прошептал он, отводя глаза от застывшей агонии камня.

— Ну, что там? — спросил Сосновский, когда Виктор вернулся к машине.

— Думаю, что дом разрушался несколько лет. А до этого много лет за зданием никто не ухаживал. Ни за зданием, ни за территорией. Кустарник разросся, лужайки заросли сорной травой и подростом, а внутри похозяйничали, я думаю, мародеры и белки. Там никто не живет. Там невозможно жить. И, судя по траве, здесь никто не бывает. Нет тропинок.

— Ну и отлично, — кивнул Михаил. — Загоним поглубже в эти развалины машину, а дальше пешком к побережью. Здесь ее много лет никто не найдет.

— Тихо! — Буторин схватил друга за плечо. — Слышишь?

Сначала чуть слышно, потом все громче по лесу разносился треск мотоциклетных двигателей. Лесная дорога проходила в стороне, метрах в двухстах, и вполне можно было ожидать, что группа мотоциклистов проедет мимо. Но звуки не удалялись, они приближались. Несколько мотоциклов… Кажется, они остановились, а потом снова тронулись с места, и звуки моторов стали приближаться. Сосновский и Буторин присели за кустарником, держа автоматы на изготовку. Машину со стороны виллы видно не было. И дорога к вилле заросла несколько лет назад. И значит, мотоциклисты ехали к дому напрямик. И они знали об этом доме.

— Фельджандармерия, — констатировал Сосновский, когда к дому подъехали пять мотоциклов.

Пять мотоциклов с колясками, на каждом по два автоматчика. На двух мотоциклах установлены ручные пулеметы. Все солдаты в кожаных плащах — подразделение фельджандармерии какой-то эсэсовской части. Один из мотоциклистов, видимо командир, подошел к дому, сверился с картой и громко заявил, что это именно тот самый дом. Двое немцев остались возле мотоциклов, а остальные рассыпались и стали обходить дом снаружи. Двое проникли внутрь через пролом.

— Хорошо, что мы не успели загнать туда машину, — прошептал Буторин. — Какого черта им здесь нужно?

— Наверное, кто-то помнил про этот дом, вот и послали автоматчиков его проверить. Скоро здесь могут начаться бои, а может, они боятся, что здесь могут прятаться корректировщики огня, наводчики авиации.

— В таком глухом лесу хрен чего наведешь, — возразил Буторин. — Нет, тут что-то другое. Не исключено, что ищут и нас с тобой, и наши саквояжи.

— Не исключено, — согласился Михаил. — Значит, вовремя мы с тобой решили избавиться от машины. Примелькалась она, слишком заметная модель. Нам бы чего-нибудь попроще.

— Попроще только наши ноги, — хмыкнул Буторин.

На поляну перед виллой стали возвращаться автоматчики. Некоторые отряхивали полы плащей, руки, один старательно очищал подошву сапога о траву. Наконец появился и командир.

— Никого тут нет, — доложил один из автоматчиков.

— Тут вообще много лет уже никого не было, — вставил другой. — Ни следов, вообще ничего.

— Ладно, поехали, — решительно сказал командир, и двигатели снова затарахтели. Когда звуки моторов затихли вдали, Сосновский завел мотор машины, а Буторин пошел вперед, показывая, куда загонять машину. За домом между двумя разрушенными каменными низкими ограждениями находился гараж. Точнее, три стены с частично проваленной внутрь крышей, большой проем без ворот. Машина вполне могла поместиться в гараже, и остатки крыши почти не мешали этому. Сосновский прибавил газу и с разгона загнал машину, врезавшись капотом в груду мусора.

— Порядок, — заявил Буторин, подходя к воротам. — Трава дня за два поднимется, тем более если пройдут дожди.

И тут послышались шаги, хруст разбитой штукатурки под ногами и старческий голос, вполне еще сильный и даже властный.

— Как вы посмели не отозваться на мой зов?

На куче обсыпавшейся штукатурки и битого кирпича появился старик с длинной седой бородой, без шапки, одетый в ободранную женскую меховую шубу, которая ему была сильно мала. На ногах у старика были какие-то меховые галоши и короткие теплые сапоги. Он сжимал в руке черенок от лопаты и гневно стучал им по груде кирпича, покрикивая на незнакомцев. Хотя, кажется, он принимал их за кого-то. Сосновский и Буторин отошли от гаража и остановились, глядя на старика.

— Откуда он взялся, я же там все обошел, — проворчал Буторин. — И немцы заходили в дом, весь его обошли.

— Как вы смеете! — продолжал возмущаться хриплым, каким-то надтреснутым голосом старик, осторожно спускаясь с кучи. — Сам рейхсфюрер Гиммлер поручил мне эту работу. А вам приказано меня охранять! Почему я должен вас звать, искать вас. Я немедленно доложу в Берлин о том, как вы недобросовестно выполняете свои обязанности. Я член НСДАП с тридцать пятого года, меня принимают в Берлине…

Старик явно начал заговариваться, речь его стала какой-то бессвязной, и он стал уже возмущаться ценами в магазине, говорить о том, что не всех евреев отправили в лагеря, и еще о том, что кто-то торгует и обманывает немцев. Наконец он спустился с кучи и подошел к оперативникам. Сосновский сделал Буторину знак не вмешиваться и приблизился к сумасшедшему старику, вежливо отдав ему честь и беря его под руку.

— Всё в порядке, профессор, — решил импровизировать Михаил. — Мы сделали обход территории, всё в полном порядке и под нашей надежной охраной. Звонил рейхсфюрер, передавал вам привет и пожелал отличного здоровья.

— В самом деле. — Старик важно и уже как-то снисходительно вскинул одну бровь. — Впрочем, он звонит почти каждый день и справляется о том, как продвигается работа.

— В Берлине вашей работой очень довольны, профессор, — снова заговорил Сосновский, поняв, что угадал с обращением «профессор». — Но вам пора отдыхать. Вы просто обязаны беречь себя и соблюдать режим дня. Вы надежда и опора рейха, профессор, прошу вас щадить себя и вовремя отдыхать. Пойдемте, мы проводим вас.

Сосновский, проявляя вежливость, поддерживал старика под локоть, позволяя идти туда, куда тот считал нужным. Совершенно было непонятно, где этот сумасшедший профессор скрывается, что его даже на нашли эсэсовцы. Чем он тут питался, где жил? Одет профессор был, конечно, черт знает как и выглядел худым, но не изможденным. Пришлось обойти весь дом, и с задней его части, выходящей к основательно заросшему растительностью заднему двору, оперативники увидели среди груд кирпича, старых подгнивших досок и сорванного ветром кровельного железа несколько ступенек, ведущих куда-то вниз. Совершенно очевидно, что это был какой-то вход в подвал, но полностью заваленный разрушенным строительным материалом. Однако оперативники ошибались. Лист железа только прикрывал вход, создавал видимость того, что вход в подвал завален. Старик уверенно приподнял край листа и, нагнувшись, на корточках подлез под него, и там скрипнула дверная петля.

Оперативники последовали за профессором. Оказалось, что дверь в подвал открывалась внутрь, а не наружу. Это спасало профессора или просто давало ему возможность тут существовать. Сделай строители в свое время дверь открывающейся наружу, сейчас она была бы основательно заблокирована. Подвал был обширным, заваленным всяким бытовым хламом, но свет сюда проникал через застекленное и пыльное окно под потолком. У стены в дальнем углу располагалась лежанка с кучей одеял, подушек, а вот в самом светлом месте стояли стол и кресло. На столе какие-то бумаги, чертежи, настольная лампа, не подключенная к электричеству.

Буторин обследовал это жилище, больше похожее на нору отшельника, потрогал большой таз, стоявший на стуле у стены. В него откуда-то сверху капала талая или дождевая вода. Сосновский подошел к столу и стал рассматривать чертежи.

— Ага, вы тоже заинтересовались! — обрадовался профессор. — Конечно, это же просто гениально: подъемная сила реактивных двигателей распределяется подвижными соплами. Это позволяет совершать вертикальные взлет и посадку, а горизонтальное расположение сопел толкает аппарат в горизонтальном направлении и позволяет управлять рулями. Гениально!

Сосновский кивал, улыбался, а сам смотрел на рисованные изображения странных летательных, как он теперь понял, аппаратов. Один был похож на перевернутую суповую тарелку, другой — на перевернутый головной убор цилиндр. Похоже, что этот старик когда-то был большим ученым или просто ученым, который работал в серьезном германском научном заведении. Хотя неспециалисту трудно понять, насколько интересны и важны эти чертежи и разработки. Но вот что показалось Михаилу — старик вдруг стал говорить вполне осмысленно и взгляд его стал каким-то разумным, осознанным. Неужели, когда профессор говорит о науке, в его голове все проясняется? Или это просто показалось? Но старик, кажется, и правда перестал воспринимать двоих гостей как свою охрану.

— Вы знаете, мои изобретения могут повернуть эту войну вспять, — вполне серьезно заговорил профессор, расположившись в кресле.

Сейчас он выглядел почти нормальным человеком, если можно считать нормальностью желание придумать оружие как можно страшнее и мощнее, чтобы убивать другие народы, считая себя и свою нацию высшей и самой достойной на планете. Буторин слушал профессора и даже сделал знак Сосновскому, что стоит уходить, но Михаил со странным выражением лица отрицательно качнул головой. А профессор продолжал говорить о своем изобретении, дальности полета, о подъемной силе, о способности нести вооружение. Сосновский ахал, восторженно закатывал глаза и рассыпался в похвалах. Профессору надоело просто говорить, и он открыл люк в полу, откуда пахнуло холодом. Там под железной дверью лежали банки консервов, упаковки круп, макаронных изделий. Виднелись горлышки бутылок с винами, американским виски и шнапсом. Запасы у профессора откуда-то были довольно хорошие. То ли это все сохранилось с тех времен, когда на вилле жили люди, то ли все это принесено откуда-то самим профессором или кем-то из его помощников, кто сбежал отсюда, подальше от войны, от наступающей Красной Армии.

— Это хорошее прикрытие, Витя, — тихо произнес Сосновский, пока профессор доставал закуску и выпивку. — Смотри, что написано на чертежах, — профессор Матиас Дохман. Я что-то слышал о нем еще до войны. Он, конечно, съехал с катушек, но как сопровождающие его офицеры СД мы можем рассчитывать на помощь местных властей и командования. Я хочу использовать его в течение одного-двух дней. Хуже не будет.

— Профессор! — позвал Сосновский. — Герр Дохман! Нам пора в дорогу. Гиммлер хочет вас представить фюреру. Кажется, речь идет о государственной награде рейха.

— Фюреру? — Профессор замер, держа в одной руке палку копченой колбасы, а в другой бутылку шнапса. — Я видел его как-то очень близко. Мы с группой ученых тогда приезжали в Берлин, и нас представляли. Неужели я снова увижу его?