То, что оперативники увидели перед собой, скорее всего, было остатками аэродрома. Наверняка временного аэродрома, созданного для решения каких-то оперативных целей. Теперь отсюда выводилась техника, эвакуировался персонал и службы. Но ясно, что базировалась здесь у фашистов транспортная авиация.

— Да тут же почти нет самолетов, — недовольно бросил Коган, когда ему передали бинокль. — Топливо вывезли, техников вывезли…

— Ну если есть два самолета, то они же должны взлететь, — поправил майора Волков и вдруг попросил бинокль, приложил его к глазам и с тихим смешком добавил: — А вот этот контейнер нам подойдет.

— Что за контейнер? — Шелестов с интересом посмотрел на летчика.

— Да вон тот сундук с двумя моторами и с двойным фюзеляжем называют «летающий контейнер». Я еще до войны такие видел, это «гота», только раньше это был планер у немцев, а потом они на него два двигателя поставили и стали на нем десант возить, парашютистов сбрасывать. Маломощный, дешевый, с металлическим каркасом, обтянутым всякой дешевой дрянью. Его давно уже передали в учебные подразделения для подготовки десантников, но у нас на Восточном фронте я такие видел. Не от хорошей жизни они опять в войсках у них появились.

— А он нас поднимет? — с сомнением спросил Коган.

— Поднимет, — уверенно ответил Волков. — Он рассчитан на доставку двадцати десантников. У этого сундука даже пулеметное вооружение есть.

Приказав всем наблюдать, Шелестов позвал с собой Буторина, и они переместились на новое место, откуда была видна другая часть аэродрома — с воротами и казармами техников и охраны. Буторин имел самый большой боевой опыт в группе даже на тот момент, когда Платов эту группу только формировал. Сейчас его мнение было самым важным.

— Ну, что скажешь, Виктор? Сможем мы взять аэродром и увести самолет?

— Они охрану сняли, — вместо ответа сказал Буторин, рассматривая территорию в бинокль. — На вышках никого, пулеметов тоже нет. В казармах пусто. Вон, два окна разбиты и створки настежь. Торопились они удирать отсюда. Не думаю, что они бросят самолеты, значит, есть чем заправить. Два бензовоза выехали за ворота. Быстро едут, значит, пустые. Самолеты заправлены, можем попробовать.

— Ну да, все у них готово, — согласился Шелестов. — Бензовозы выехали с территории, а ворота даже закрывать не стали. В транспортный «юнкерс» еще что-то грузят, а на маленьком полетят последние техники. Мне так кажется. Можем не успеть, нам же еще нужно добежать до самолетов.

— Успеем, — хищно улыбнулся Буторин, предчувствуя схватку.

Волков подтвердил, что самолеты еще не готовы к вылету. Их еще предстояло развернуть, отвести от административного здания и вывести на взлетную полосу. Потом разогнать двигатели и только потом по очереди взлететь. И все это займет никак не меньше минут пятнадцати или двадцати. И первым взлетит «юнкерс», потому что техники улетят на маленьком «готе». Сосновский с Коганом присоединились к группе, прибежав со своего наблюдательного пункта.

— Человек десять солдат с карабинами, — доложил Сосновский. — Другой охраны не заметили. По большей части они бродят по территории и смотрят, не забыли ли еще чего. А может, проверяют минирование. Если самолет на «взлетке», то последний человек может поджечь огнепроводящий шнур и успеть добежать до самолета. Шнур может гореть минут двадцать, так что…

— Лейтенант! — Сосновский повернулся к Волкову. — Ты идешь замыкающим и не подставляйся под пули — ты у нас сейчас самый ценный человек, тебе самолет поднимать в небо.

Что подумают немцы на опустевшем аэродроме, когда увидят пятерых десантников в немецкой форме? Трудно предсказать. Возможно, на аэродром уже сообщили, что в окрестностях орудует советская диверсионная группа, как раз переодетая в немецких десантников, и тогда охрана откроет огонь по подбегающим людям. А бежать предстояло не менее 400 метров. Могут просто открыть огонь из чувства страха. Ведь если эвакуируется так спешно аэродром, значит, обстановка напряженная, значит, русские близко. А могут и дождаться «гостей» и только потом задавать неуместные вопросы, но окружив гостей и взяв их на мушку. Надо добежать, надо перебить много врагов, потому что кроме десяти солдат охраны там еще человек 8–10 техников и четверо пилотов. Как минимум. И все будут стрелять в ответ, потому что нападающих всего пятеро. Но идея, которая пришла в голову Сосновскому, могла помочь. По крайней мере на первых порах. Хотя бы добежать до самолетов!

Срубить два тонких ствола молодых деревцев, натянуть на них две десантные куртки так, чтобы получились импровизированные носилки, было делом десяти минут. Буторина, сняв с него куртку, забинтовали так, чтобы издалека было понятно, что несут тяжелораненого человека. Курткой ему прикрыли только руки и живот. Там, где он держал наготове пистолет и гранату. Десантников, тащивших на носилках раненого, охрана аэродрома заметила почти сразу. Крупный фельдфебель подошел к колючей проволоке и стал смотреть на людей, которые торопливо тащили носилки. И когда голос мог быть уже слышен, Сосновский закричал фельдфебелю, что им нужна помощь, что господин оберст тяжело ранен, что им нужен врач и связь с командованием, связь с Берлином. Или хотя бы со штабом генерала Венка.

Первая часть плана сработала — в незнакомцев не стали стрелять и не придется преодолевать ограждение из колючей проволоки. Десантники свернули к открытым воротам, куда направился и фельдфебель, крикнув кому-то из солдат, чтобы тот подошел к воротам. Видимо, этот солдат имел навыки фельдшера или числился в их группе санитаром. Вот и ворота. Сосновский на правильном, не вызывающем подозрений немецком тараторил про помощь и про срочную связь, а оперативники, хмуря брови, упорно пытались пройти дальше ворот к самолетам, хотя фельдфебель и еще один солдат безрезультатно пытались остановить «десантников» и оказать помощь «господину оберсту». Бесконечно эта ситуация длиться не могла. Скоро на шум соберутся все и поймут, что здесь что-то неладно. Тем более что сквозь бинты у Буторина не проступала кровь. Теряется фактор неожиданности, причем с каждой лишней секундой.

И Виктор начал действовать первым. Он сквозь прищуренные глаза, продолжая изображать крайнюю степень слабости, заметил на лице немецкого фельдфебеля признаки растерянности, а потом и подозрительности. Куртка соскользнула на землю, и тут же прозвучал пистолетный выстрел. Немец упал как подкошенный. Второй немец, вытаращив глаза, отпрянул назад, но Буторин выстрелил в него почти не глядя, а потом бросил гранату в сторону трех солдат на углу деревянного здания. Немцы не успели понять и правильно отреагировать. Видимо, служба в тылу позволила им утратить многие боевые навыки, и по крайней мере двое из них упали после взрыва, будучи убитыми или ранеными. Третий бросился бежать, но его настигла короткая автоматная очередь.

Где-то раздались крики, а группа, мгновенно разделившись, чтобы охватить большую площадь, бросилась к аэродрому. Большая часть немцев находилась в районе летного поля, но еще кто-то мог оставаться и во внутренних помещениях. Это самая сложная задача — прочесать внутренние помещения двухэтажного здания, найти всех врагов и обезвредить их. И пока его товарищи, рассыпавшись, открыли огонь по техникам и другим солдатам, медленно продвигаясь к самолетам, Буторин, все еще весь в бинтах, с автоматом и пистолетом за ремнем бросился в казарму, где, видимо, все это время находился еще и штаб аэродрома.

Вход на первый этаж в середине здания. Коридор направо и коридор налево. И в каждом по пять комнат. Слева тут же выскочил немец с какими-то папками в руках, и Буторин срезал его автоматной очередью. Значит, там, откуда он выбежал, могут быть и другие. Стараясь держать в поле внимания пространство, фиксируя боковым зрением третью дверь и заодно пытаясь слышать то, что делается за спиной, Буторин бросился к первой двери. Он присел, сунул голову внутрь и сразу понял, что там пусто. Только железные кровати и даже без матрацев. Следующая дверь — и та же картина. Третья дверь… там кто-то есть — это оперативник скорее почувствовал, чем услышал. У входа рассыпанные и частично раздавленные овощи, большая картофелина подкатилась к ногам, и Буторин тут же схватил ее и с криком «granate!» бросил картофелину в левую часть комнаты, которую сейчас видеть не мог. Хорошо знакомая команда, которую на фронте подают солдаты при броске или когда замечают, что граната летит от врага, сработала как надо.

Громкий истошный крик, грохот поваленной мебели, и Буторин бросился в дверной проем, кувырком ввалившись в комнату. Движение он уловил у противоположной стены во время кувырка. И сразу, только приземлившись на ноги, он развернул ствол автомата и дал длинную очередь. Немец в очках и с пистолетом в руке медленно сполз по стене, оставляя за собой кровавый след. На улице стреляли не переставая. Одиночные винтовочные выстрелы, пистолетные хлопки и почти не прекращающийся автоматный стрекот. Там порядок, решил Буторин и бросился проверять другие комнаты и тут же чуть было не погиб.

Солдат во второй комнате верхнего этажа услышал топот и, очевидно, не ждал своих товарищей, а только врага. Наверняка он выглянул в окно и увидел, как какие-то немецкие десантники расстреливают его товарищей и авиационных техников. Что там сложилось в его голове — непонятно, но то, что немец был в панике, сказалось сразу на его поступке. И как только Буторин подбежал к двери в помещение, оттуда выкатилась граната. Она могла взорваться через 3–4 секунды, а могла и через 2, если ее бросил опытный солдат, который мог и придержать ее перед броском в своей руке. Все эти мысли пронеслись в голове оперативника за долю секунды, и он вломился в комнату, чтобы не попасть под осколки гранаты.

Немец, скорее всего, не ожидал такого развития событий — он ждал взрыва, ответной стрельбы, но чтобы вот так, сразу, к нему в руки попал противник, — это заставило немца на секунду опешить, что и спасло жизнь Буторину. Виктор, еще падая на немца, успел выбить из его руки автомат, и они оба покатились по полу. Не было времени выхватывать пистолет, и оперативник схватил своего противника за кисти рук, стараясь отвести их от себя. Сделал он это вовремя, потому что в правой руке немца вдруг появился нож. Оба дышали с хрипом, острие ножа плясало перед лицом Буторина, и он с трудом удерживал руку противника. Немец попался сильный, но ему не хватало умения Буторина, не хватало подготовки и опыта участия в такого рода схватках.

Виктор несколько секунд боролся с немцем, удерживая его руки. Правую с ножом ему приходилось удерживать левой рукой, но в этом было и преимущество Буторина. Неожиданно он высвободил свою правую руку и резко тычком ударил пальцами прямо в глаза немца. Удар был сильным, и немец заорал от боли. Буторин тут же схватил его руку с ножом двумя руками и резко вывернул ее, переворачивая тем самым и противника на спину. Не мешкая, Буторин навалился на руку с ножом, и лезвие вошло немцу в горло. Откатился в сторону, чтобы смертельно раненый человек его не забрызгал, хрипя, кровью, а потом нащупал свой автомат. Стрельба на улице утихла.

Оперативники на улице справились довольно быстро. Благодаря тому, что почти все немцы находились на летном поле, они просто очередями перебили всех. Стреляли, перебегая, меняя позиции, прикрывая друг друга. Немцы не понимали, откуда их атакуют, где враг, а где свои. Паника, крики о том, что русские прорвались. Последним убили штурмана в «юнкерсе», который по рации пытался связаться со своими и вызвать помощь. Волков поднялся в кабину и только покачал головой: рация молчала. В нее попала пуля, и неизвестно, успел штурман что-то передать или нет.

— Все, заканчиваем! — крикнул Шелестов. — Собираем патроны и гранаты, если кто-то нашел, и в самолет.

В «готе» оказался штатный запас патронов к двум пулеметам — всего по одной ленте в 150 штук к каждому. Небольшой НЗ с галетами и шоколадом решили оставить. Искать Буторина Шелестов бросился сам. И столкнулся с Виктором, когда тот с двумя автоматами и дополнительным подсумком с магазинами выходил из здания. Грудь и плечо у него были в крови.

— Ты ранен? — бросился Максим к товарищу.

— Я? А, ты про кровь. Нет, это не моя… В здании чисто. Вот разжился боеприпасами… Слушай, срежьте с меня эти дурацкие бинты. И куртку бы мою найти. Холодно все-таки еще. Это вам не Сочи.

…Апрельское небо было серым и беспокойным. Снова начал моросить дождик, поднялся ветер. Небо, казалось, как и сама земля, содрогалось от близкого конца войны. Маленький «Go-244», захваченный на разбитом немецком аэродроме, дрожал в холодном воздухе, его колеса едва не цеплялись за верхушки сосен, мелькавших внизу, как черные копья.

Сквозь запотевшие иллюминаторы оперативники в форме немецких десантников вглядывались в темноту. Шелестов, сняв на время каску и прижавшись лбом к холодному стеклу, видел под крылом разорванную лоскутами землю — поля, изрезанные траншеями, догорающие строения на окраине какого-то городка, брошенную технику. Где-то вдали ползли оранжевые змейки пожаров — то ли от бомбежек, то ли от отступающих немцев, жгущих за собой мосты. Война приближалась, она то подползала вслед за рейдовыми группами советских войск, прорвавшихся в тыл врага, то с грохотом опрокидывала части вермахта и прорывалась с боями через многочисленные линии окопов, бетонные сооружения, колючую проволоку. Здесь, в Померании, немцы срочно готовили новые рубежи обороны, собирали дополнительные отряды «фольксштурма». Но удары советских армий снова и снова сминали вражескую оборону и танки с красными звездами на башнях снова прорывались вперед, утюжа гусеницами окопы, разнося снарядами доты и дзоты.

Дороги мелькали внизу, редкие колонны появлялись и исчезали, много было брошенных машин и повозок. На шоссе то и дело появлялись участки с черными кляксами воронок, там иногда горели почерневшие остовы машин, лежали тела.

— Там! — хрипло прошептал лейтенант Волков, указывая на едва заметное движение между деревьями.

Шелестов наклонился, и сердце его учащенно забилось. По проселку, едва различимая в пелене дождя, тянулась колонна — несколько грузовиков, крытых брезентом, и бронетранспортер в голове. Все на месте: две закрытые машины с усиленной охраной — именно такие, по данным разведки, вывезли с завода секретные чертежи планирующей авиабомбы, именно эту колонну уже встречали оперативники на дороге и обогнали ее, для того чтобы устроить засаду впереди. И сейчас колонна двигалась не по шоссе, а вдоль леса по грунтовой дороге, потому что шоссе было на этом участке разбито и заставлено сгоревшей техникой.

— Это они… — пробормотал Шелестов, испытывая холодную ярость и азарт. А потом, повернувшись, крикнул своим бойцам: — Это они, мы их нашли!

Самолет сделал плавный разворот, и теперь в иллюминаторах мелькнула широкая лента дороги, уходящая к лесу. На ней — разбитая повозка, брошенная пушка, тела. Немцы отступали, неся потери, теряя технику, вооружение. Советская авиация то и дело штурмовала немецкие колонны, используя достигнутое неоспоримое господство в воздухе.

— Придется садиться впереди, за холмом, — сквозь зубы сказал пилот, с трудом удерживая машину в воздухе.

Один двигатель вдруг стал заметно терять тягу. И значит, садиться придется в любом случае. Шелестов в знак согласия кивнул, укладывая на пол автомат и упираясь руками в панель самолета. Оперативники приготовились к жесткой посадке. Садиться придется на глазах у всех, возможно, и на глазах солдат в колонне. Возможно, и на глазах командира какого-то немецкого подразделения, которое заняло здесь оборону или отступает к новым рубежам. Рискованно, можно вызвать на себя много огня, выдержать бой с многочисленным противником, да еще на его территории. Самолет пошел на снижение, и в последний момент перед тем, как шасси коснулось мокрой земли, Шелестов увидел рядом с шоссе на раскисшей дороге две полевые пушки и немцев, отчаянно пытавшихся заставить лошадей вытянуть застрявшие орудия.

Волков умудрился посадить самолет на узкое шоссе. Он начал тормозить, чтобы остановить самолет до первых воронок, на мокром асфальте машину повело юзом, и длинные с 24-метровым размахом крылья в последний момент все же не уместились в дорожный просвет. Самолет концом крыла задел близко подходящие к шоссе деревья, его развернуло и ударило колесами о землю. Раздался хруст и скрежет, одно крыло смялось, лопнуло почти посередине, и легкая неуклюжая машина накренилась, ее понесло вокруг точки опоры — искореженного крыла, которым она оперлась о мокрую землю.

Самолет встал, чудом не перевернувшись, а Шелестов уже спрыгнул на землю и замахал руками своим бойцам. Сосновский и Буторин сразу поняли ситуацию и указали Шелестову на немецкие пушки. Тот кивнул, а сам остановил Волкова, который уже покинул самолет.

— Сережа, там у тебя два пулемета. Постарайся их вытащить, чтобы мы могли ими пользоваться и без самолета. Сможешь?

— Ломать — не строить, товарищ подполковник, — весело отозвался летчик. — Там крепеж простой, вытащить их из гнезд легко. Сделаю!

Восемь солдат суетились возле пушек и, увидев севший самолет и бежавших к ним десантников, сразу замерли на месте и только закрутили головами, прислушиваясь к далекой канонаде. Сосновский, подбежав первым, выпалил по-немецки:

— Майор Мюллер, отдельная воздушно-десантная бригада! Кто тут старший?

— Я, господин майор, — вскинул руку к каске худой ефрейтор с небритыми щеками и грязными ладонями.

Ефрейтор не успел представиться, назвать себя, как это было положено, а Сосновский уже схватил его за плечи и чувствительно встряхнул.

— Русские рядом, русские! Нас сбили, а сюда идут колонны, с двух сторон идут, сколько у тебя снарядов?

— Почти нет, господин майор, — судорожно сглатывая от волнения, ответил немец. — По четыре на орудие, господин майор. Осколочно-фугасные…

— Одно оружие разворачивайте и наводите на дорогу в южном направлении, — закричал Сосновский, — второе в противоположном. Они подойдут с двух сторон, и мы их здесь встретим огнем во славу рейха! Русские не пройдут!

Оперативники и немецкие солдаты снова ухватились за пушки, стегнули лошадей и развернули орудия, установив их неподалеку от шоссе в десятке метров друг от друга. Отстегивать постромки было некогда, и их просто резали штыками, отгоняя лошадей в лес. Ящики были сняты и поставлены на землю, наводчики закрутили ручки и приникли к панорамам. Действовали они быстро и умело. «Хорошо, что дождь, — подумал Шелестов, — не сразу разберут, что стреляют по своим. Ну а когда разберут, тогда… Хотя нет, раньше. Нужно всего лишь подбить бронетранспортер и замыкающую машину с солдатами».

Колонна появилась довольно быстро, слишком быстро. Сосновский схватил ефрейтора за плечо и заорал, чтобы тот открывал огонь по головному бронетранспортеру. Если бы не это психологическое давление старшего офицера, да еще десантника, то артиллеристы, скорее всего, выждали бы время, чтобы разобраться в ситуации. Даже в пелене дождя было понятно, что бронетранспортер очень похож на немецкий, хотя и не было видно креста на борту. Ну, а грузовики все чем-то очень похожи, а потому сразу и при плохой видимости трудно понять, какой он марки: немецкой, американской или советской. Шелестов неотлучно находился на позиции второго немецкого орудия и все время нервировал командира расчета, указывая то на лес, то на дорогу, где могла появиться новая советская колонна, которая шла на соединение с другой. Немцам было страшновато и хотелось видеть все поле боя, в том числе и цели, по которым сейчас откроет огонь первое орудие.

Грохнул выстрел, и огненная вспышка осветила лес и как будто даже разогнала струи дождя. От взрыва бронетранспортер развернуло поперек дороги, и он загорелся. Открылась дверь кабины, и на землю вывалился и остался на ней лежать человек. Из кузова никто не стал выпрыгивать или просто выбираться. Либо там никого не было, кроме пулеметчика, либо все, кто в нем был, убиты. Сосновский стал торопить расчет, чтобы он подбил замыкающий грузовик. И тут случилось самое неприятное. Навстречу остановившейся колонне из-за леса стала выползать армейская колонна: несколько грузовиков с солдатами, а впереди полз бронетранспортер с хорошо заметным теперь всем фашистским крестом на борту. Расчет пушки заорал от счастья, что пришла подмога, и тогда Шелестов с Коганом, отойдя на два шага от пушки, в упор расстреляли артиллеристов из автоматов. Сосновский с Буториным были готовы к подобным действиям, и стрельба у второго орудия была ожидаема. Расчет первого орудия в панике схватился за карабины, но два «шмайсера» мгновенно перебили расчет. Последним на землю упал ефрейтор с очумевшими от неожиданности и непонимания происходящего глазами. Сосновский добил его короткой очередью и бросился к орудию.

— Виктор, снаряд!

Машины на дороге пытались разворачиваться, и среди этой возникшей суеты и неразберихи снова рявкнула пушка. Снаряд снес капот вместе с мотором, и машина опрокинулась. Лишь немногие солдаты отбегали и отползали в зареве бушевавшего огня. Два грузовика с материалами и документацией столкнулись и никак не могли разъехаться в грязи на обочине дороги. Сосновский и Буторин переглянулись. Сейчас главным была документация, и они одновременно приняли решение — меняя в автоматах на ходу опустевшие магазины, бросились к разгромленной колонне.

Шелестов с Коганом наводили пушку на головной бронетранспортер. Сейчас главное — удержать вторую колонну, помочь товарищам. Четыре снаряда и два оставшихся у первого орудия давали на это шанс. И тут заработали пулеметы косо стоявшего на краю леса самолета. Волков, не успевший вытащить пулеметы из гнезд, где они были закреплены, решил, что он и так сможет отвлечь немцев и помочь оперативникам. И все же самолет стоял носом к дороге, и пулеметные очереди стегнули по двум машинам. Одна сразу загорелась, у второй пули прошили брезентовый тент на кузове, и оттуда стали спрыгивать солдаты. Фонтаны земли запрыгали на дороге, внося панику в ряды врага. Бронетранспортер стал разворачиваться к самолету, когда в его борт ударил фугасный снаряд. Тяжелую колесно-гусеничную машину отшвырнуло, как игрушку, на соседний грузовик, огонь выплеснулся наружу, охватывая обе машины и людей. Грузовики стали отползать назад под прикрытие леса, солдаты прыгали на землю, падали в грязь и разбегались в разные стороны, а самолет стрелял и стрелял, почти ни в кого не попадая, но помогая создавать хаос в этом месиве. Второй выстрел — и снаряд разорвался на шоссе между машинами.

Шелестов посмотрел на самолет, и сердце у него сжалось: машина горела, а пулеметы всё стреляли и стреляли. Еще немного, и огонь доберется до топливных баков. «Сергей, беги! Мы справимся», — мысленно просил Шелестов… Баки взорвались через восемь секунд, самолет буквально разорвало на части, разбросав по сторонам отдельные детали фюзеляжа. Коган загонял в казенник снаряд за снарядом, а Шелестов, наводя пушку, с остервенением дергал за спуск. «Вот вам, сволочи! Вот вам за лейтенанта Волкова, за героя!» — хрипло выкрикивал Максим и снова стрелял.

— Всё! — гаркнул в ухо Коган. — Нет снарядов!

И тогда они вдвоем побежали к машинам, где находились материалы по бомбе, к машинам, где находились два заветных кожаных чемодана с маркировкой «Fritz-X». Немцы, наверное, плохо видели двух человек, которые скрылись в пелене дождя. Но они хорошо видели пушку, которая только что натворила столько бед. А еще ее хорошо освещали горящие остатки самолета. И тогда немецкие солдаты, стреляя на бегу, стали обходить орудие с двух сторон. Наступать им приходилось по грязи, падать в лужи и снова подниматься. В них никто не стрелял, орудие молчало, и это только настораживало, даже пугало. Трудно представить, что так быстро удалось перебить артиллерийский расчет, который успел сделать только шесть выстрелов.

Шелестов и Коган почти добрались до первой разбитой колонны, когда увидели Сосновского и Буторина, мечущихся среди машин, расстреливающих оставшихся в живых немцев. Собственно, после двух удачных выстрелов орудия там осталось не так много боеспособных вражеских солдат. Большинство из живых обожжены или контужены. Да и сопротивления они почти не оказывали, принимая этих двух десантников за своих, пришедших на помощь. Изумление и ужас, когда «свои» стали стрелять в них, были последним, что ощущали немецкие солдаты.

Буторин вышел навстречу, отстегивая пустой магазин автомата, и посмотрел на орудия вдалеке у дороги, на немецких солдат, окружавших эту странную позицию. Дождь прекращался, и теперь поле боя виделось во всей своей ужасающей красе.

— Где Волков? — сразу же спросил Буторин, посмотрев в глаза товарищам, и Шелестов в ответ только молча отрицательно покачал головой.

— Эй, сюда! — раздался голос Сосновского. — Скорее!

— Будь здесь, — приказал Когану Шелестов. — Следи за немцами!

Сосновский с обнаженным штык-ножом стоял у заднего борта и вытирал свободной рукой мокрое лицо. Когда к машине подбежали Шелестов и Буторин, Михаил устало улыбнулся.

— Есть трофей, ребята! Слава тем, кто нам информацию про маркировку чемоданов прислал. В основном тут, конечно железки, отдельные узлы головок наведения и еще какая-то электрика, но и бумаг хватает. Вот они, голубчики!

Сосновский подал один за другим два небольших черных кожаных чемодана, больше похожих на саквояжи, но с железными замками. Замки были опечатаны. Шелестов обернулся на звук шагов. К товарищам подбежал Коган. Лицо его было встревоженно.

— Торопиться надо. Немцы подошли к пушкам и, видать, все поняли. Через несколько минут они будут здесь. Они разворачивают машины.

Шелестов осмотрелся. У бронетранспортера разбит моторный отсек, один грузовик сгорел полностью, два других повреждены настолько, что не могли двигаться. Над броневым щитком развороченного бронетранспортера все так же хищно торчал ствол пулемета. Ну что же, приходится иногда принимать и такие решения. Принимать ему как командиру и принимать его товарищам приказ, потому что их опыт подскажет, что другого решения просто нет.

— Миша, Виктор! — твердым голосом заговорил Шелестов. — Берите чемоданы и уходите отсюда. Потом пробивайтесь к точке эвакуации на побережье.

— Может, еще успеем все вместе? — Буторин бросил взгляд на дорогу.

— Витя, ты же знаешь, что всем нам не уйти, — с укоризной заметил Максим. — Ты у нас самый опытный боец, Михаил в совершенстве владеет немецким, всегда сойдет за своего. Вы лучше других справитесь, а мы будем прикрывать вас, сколько сможем. У нас вон пулемет есть. Если будет возможность, тоже отойдем, за собой поведем немцев, чтобы на ваш след не напали. Может, и получится оторваться, тогда встретимся на берегу. Спешите! Привяжите чемоданы ремнями, чтобы руки не оттягивали, а то бежать будет трудно.

Оперативники постояли молча не больше двух секунд, глядя друг на друга, в глаза друг другу. Обсуждать больше нечего. И не потому, что это приказ командира. Боевой опыт каждого из них говорил о том, что Шелестов прав. Они должны выполнить задание, и эти два чемодана с материалами сейчас важнее жизни каждого из них. Они сошлись все четверо на дороге и так же вчетвером обнялись. Молча, по-мужски. Сосновский и Буторин достали из своих вещмешков по шесть полных автоматных магазинов и передали друзьям. Себе они оставили по три магазина. А потом деловито и не оборачиваясь Шелестов и Коган полезли в кузов немецкого бронетранспортера, а Сосновский и Буторин стали снимать ремни с шинелей убитых немецких солдат и делать себе петли на шее, с помощью которых можно повесить на грудь по саквояжу с документами. И с ними можно было бы даже бежать, придерживая рукой на груди. В последний раз махнув друзьям рукой, оба оперативника скрылись в лесу за дорогой.

В бронетранспортере лежали тела пятерых убитых немецких солдат. Да еще и за рулем скорчилось одно тело. Пулемет оказался исправен — его пощадили осколки снаряда и пламя. Кроме заправленной ленты в кузове нашлись еще два ящика с полными пулеметными лентами. С этим боезапасом и двумя автоматами можно было воевать. Коган, вытолкнув тела убитых на землю, нашел брезентовую сумку с тремя гранатами. К четырем «лимонкам» в снаряжении самих оперативников это было хорошим дополнением. Шелестов покрутил пулемет на турели, проверяя, как свободно он двигается, а потом прижал приклад к плечу и стал ждать, глядя на подступающих немцев поверх мушки.

Весна. Земля, оттаявшая от долгой зимы, дышит сыростью, и в воздухе уже пахнет не только свежей зеленью, молодыми липкими почками. В воздухе стоит запах близкого конца войны. Он во всем: и в солнце, и в голубом по-весеннему небе, в белых барашках облаков, в волнении в груди. Где-то за Одером грохочут советские орудия, а здесь, в немецком тылу, идет своя война — тихая, жестокая, без права на ошибку. Шелестов смотрел на немцев, которые подбирались всё ближе, уже не боялись огня и почти открыто шли цепью на остатки колонны. Насколько же человек странное существо. Только недавно мучился, боялся принять неправильное решение, боялся рисковать жизнью товарищей. И вот решение принято и ты, скорее всего, умрешь, но спокойно на душе: все, не надо больше принимать никаких решений, никакой ответственности на тебе уже нет. Теперь все просто: стрелять, пока есть патроны и пока тебя не убили. Это свобода! Пусть на пять минут, пусть на двадцать, но это такая сладкая свобода — она как полет, ты взмыл — и только воздух и твои крылья. Дальше хоть в туманную даль, хоть камнем вниз, это все равно полет, пусть и последний.

— Боря, — прозвал Шелестов Когана.

— Что? — отозвался спокойный голос товарища за спиной.

— Скажи, а правда, с нашей с тобой стороны свинство — перевалить ответственность за документы на Мишу с Виктором? Ответственность с плеч долой и делай теперь что хочешь! — Шелестов тихо рассмеялся.

— Ага, — отозвался Коган. — Как после занятий в школе в субботу — делай что хочешь и уроки можно не учить. Завтра же воскресенье.

«Только у нас с тобой нет завтра, нет воскресенья, нет у нас с тобой, Боря, уже ничего, — подумал Шелестов. — Только эта дорога, этот лесок и это поле, где догорает лейтенант Волков в самолете. И никуда нам отсюда не уйти. И не так уж и обидно, когда знаешь, что кроме тебя не уйти отсюда еще десятку других фашистов, что им не топтать чужой земли уже, не стрелять в наших солдат, не убивать мирных жителей. Чем больше убьем, тем легче будет после войны жить людям в этом мире».

Коган в этот момент тоже думал о смерти. Он тоже смотрел на догорающие обломки самолета и думал, как легко Сережа Волков решился на этот подвиг ради товарищей, принял смерть, пожертвовав собой. Если он смог, то и нам теперь то же самое сделать проще. Он же смог, а мы чем хуже?

Первая длинная очередь из пулемета ударила по вражеской цепи вдоль дороги. Взлетели фонтаны земли, повалились на землю тела, заметались гитлеровцы, ища укрытия, падая и расползаясь во все стороны. Шелестов дал еще несколько коротких очередей, чтобы умерить пыл немцев и не дать им наступать в самом удобном месте. Пусть ползают на брюхе в грязи в поле, решил он и развернул пулемет на турели. Вдоль леса немцы бежали, как могли, торопились преодолеть открытое пространство, но по грязи быстро не побежишь, и Шелестов стал бить короткими очередями, поворачивая ствол пулемета то в одну, то в другую сторону. Не сразу он понял, что Коган тоже стреляет за его спиной, переходя то к одному, то к другому борту бронетранспортера. Стреляет то из автомата, то из трофейного немецкого карабина. Наверное, пытается выбивать офицеров.

Пули стали свистеть над головой, бить в броневой щиток в таком количестве, что Шелестов уже перестал слышать звук выстрелов своего товарища. Он, снова оглянувшись, убедился, что с Борисом все хорошо. Шелестов снова стал стрелять, стараясь не обращать внимания на пули, бьющиеся в сталь рядом с ним. Сейчас закончится вторая лента, и тогда у них останется всего несколько минут. Немцы все же подобрались очень близко. И чтобы удержать их, придется обрушить шквал огня, бить длинными очередями, и тогда расход патронов увеличится. А потом уже ближний стрелковый бой, автоматы, гранаты.

— Боря, прикрой! — закричал Шелестов, приседая на корточки и хватая последнюю коробку с пулеметной лентой.

Коган мгновенно выпрямился в полный рост и расстрелял длинными очередями автоматный магазин в наступающих гитлеровцев. Он присел за бортом, прикрываясь броней в самый последний момент, когда немцы стали стрелять в него. Быстро поменяв магазин в автомате, Коган буквально скатился через заднюю дверь бронетранспортера, вскочил на ноги и, положив ствол автомата на крыло разбитого грузовика, стал бить короткими очередями вправо, в сторону леса.

Шелестов торопливо менял ленту в пулемете, когда справа одна за другой разорвались гранаты. Враг близко, и Борис уже начал отбиваться гранатами. «Ах, сволочи!» — взревел Шелестов, со скрипом разворачивая на турели ствол заряженного пулемета вправо. Сделал он это вовремя, потому что немцы сразу с двух сторон бросились к позиции Когана, намереваясь схватить его или забросать гранатами. Наверное, решили, что пулемет замолчал навсегда. И Максим начал косить длинными очередями врага, ругаясь на чем свет стоит, проклиная весь их фашистский род и потомков заодно. Потеряв человек восемь убитыми и ранеными, немцы откатились назад.

Коган, когда на него обрушился шквал пуль, присел за колесом грузовика, и тут сверху снова заработал пулемет. Ну, теперь тут порядок, решил Борис и бросился на землю, перекатился под днищем бронетранспортера и, встав на одно колено, прижался к колесу другого грузовика. Пока командир косит врага справа, немцы могут подобраться слева, и теперь придется прикрывать Шелестова со всех сторон. Прижав к плечу металлический приклад «шмайсера», Коган открыл огонь. Он стрелял короткими расчетливыми очередями, как на полигоне во время тренировок. Один солдат, второй третий… стреляя, как по ростовым мишеням, подводя мушку под живот мишени и плавно нажимая на спусковой крючок.

Две пули ударились в кузов машины возле головы Когана, и он тут же упал на землю, откатился в сторону и пополз вперед, туда, где обзор был больше и был бы под контролем левый фланг их обороны. Расстреляв еще два магазина, Борис пошарил по поясу, но оба подсумка, которые он повесил на ремень, были пусты. В вещмешке… Нет, оттуда он взял последние. Там в кузове бронетранспортера есть еще… Вскочив было, Коган тут же опрокинулся на спину под тяжестью тела немецкого солдата, обрушившегося на него. Реакция не подвела оперативника, еще падая, он успел схватиться рукой за рукоятку штык-ножа, выдернуть его из ножен и направить вверх. Немец закричал, всей тяжестью тела насадившись на длинное лезвие. Спихнув с себя противника, Коган мгновенно вскочил, но тут же столкнулся нос к носу с другим солдатом.

Приклад просвистел перед его лицом с такой скоростью, что Коган подумал уже, что ему сейчас разобьют голову. Но немцу не хватило всего каких-то пяти сантиметров, чтобы свалить советского офицера. И когда приклад ушел в сторону, Коган с рычанием поднырнул под руку фашиста и ударил его штык-ножом в живот. Немец с криком обмяк, но шинель ослабила удар и лезвие вошло не так уж глубоко. Коган выдернул свое оружие из раны врага, свалил его своим телом и, перехватив рукоятку штык-ножа, ударил немца дважды поверх воротника шинели в горло. Кровь брызнула ему на куртку, на руку. Рядом кто-то появился, со стуком спрыгнув откуда-то сверху. Коган развернулся в сторону нового противника и еле успел удержать руку — это был улыбающийся Шелестов. Командир дал длинную очередь поверх капота грузовика и снова присел радом с Коганом.

— Ты чем тут занимаешься? Чуть не опоздал! Держи магазины… Отходим назад, а то нас уже в клещи берут.

Оперативники вскочили, и тут же на асфальт между ними упала и покатилась немецкая граната на длинной деревянной ручке, потом вторая отскочила от колеса машины и покатилась к ногам Шелестова. Грохот взрывов гранат ударил по ушам, но Шелестов с Коганом были уже на другой стороне, где их прикрыл корпус машины. Немцы наверняка решили, что гранаты достигли цели и надо эти секунды использовать. Оперативники отбежали к последней машине и залегли в кювете. Теперь все поле, разбитая колонна и кромка леса были перед ними как на ладони.

Шелестов ждал, когда немцев скопится побольше между сгоревшими машинами, когда враг поймет, что убитых русских там нет. И выбрав подходящий момент, он швырнул одну за другой две «лимонки». Одна граната Ф-1 упала, прокатилась и взорвалась под ногами немцев, вторая взорвалась в воздухе, даже не упав на землю, поражая осколками все вокруг. Шелестову даже показалось, что он слышит скрежет, с которым осколки пробивают металл изуродованных грузовиков. Несколько автоматных очередей заставили немцев убраться и спрятаться за машинами.

— Сейчас они там соберутся и пойдут в атаку, — сказал Коган. — Но сначала гранаты кинут. У них гранат больше, чем у нас.

— Отползаем, — кивнул Шелестов, когда они отодвинулись с прежней позиции метров на десять, приказал: — Открываем огонь, а потом ты перекатываешься вправо и начинаешь стрелять. Прикрываешь меня, и я отползаю к тебе. Двигаемся к лесу, а потом прикрываемся там деревьями. Так мы еще продержимся какое-то время, пока есть патроны.

Максим и так удивлялся, что они еще живы, что еще сдерживают и успешно бьют не меньше чем роту немецких солдат. Им еще повезло, что это была не фронтовая рота полного состава, где на каждое отделение приходится ручной пулемет, где роте придается минометный расчет, а то и несколько. Шелестов проверил на поясе в подсумке автоматные магазины. Всего два. И почти полный в автомате. Есть еще одна граната и пистолет с пятью обоймами — сорок выстрелов. Нет, тридцать девять, решил для себя Шелестов. Последнюю пулю себе!

Гранаты полетели через дорогу, как оперативники и ожидали, а потом немцы с торжествующим ревом бросились вперед, стреляя туда, в дымное облако разрывов, где должны были лежать русские. И снова заговорили автоматы, и снова длинные очереди стегнули по врагу, но сбоку, во фланг. Враг снова откатился назад, оставив на дороге несколько тел. Больше они не купятся на такой фокус, решил Шелестов и понял, что не ошибся. Немцы перебежками меняли позиции, медленно сдвигаясь за дорогой вправо, отсекая русским путь к лесу. С другой стороны лес был дальше, метрах в пятистах. Туда под огнем не добежать. Ну, вот и все!

— Вон воронка от авиабомбы, — толкнул командира локтем Коган. — Давай туда!

Это было лучше, чем лежать просто на земле за дорогой и быть открытым со всех сторон. Шелестов быстро переполз и скатился в воронку. Она была не очень глубокая, всего метра полтора, но сейчас и это было приличным укреплением для обороны. По крайней мере она позволяла держать круговую оборону. Шелестов плюнул на ствол немецкого автомата, и слюна зашипела. Да, оружие может не выдержать такой интенсивной стрельбы. Плохо, если заклинит в самый ответственный момент.

Коган сосредоточенно раскладывал перед собой полные магазины, гранату и пистолет. «Какой Боря спокойный, — подумал Шелестов, а потом усмехнулся: — А чего волноваться, когда и так все просто и ясно. Не забудь о нас, Родина!»

Максим прижал к плечу приклад автомата и повел стволом. Немцы поднялись в атаку сразу с двух сторон. Но не в полный рост, а перебежками по двое с флангов, как и положено по Уставу. Пули засвистели над воронкой, стали впиваться в землю рядом, и тогда оперативники открыли ответный огонь, выбивая одного за другим немецких солдат, и тут началась такая стрельба, что оперативники даже переглянулись. К немцам подошло подкрепление?

Но нет. Враги вскакивали, озирались и падали, скошенные автоматными очередями, две гранаты разорвались на дороге, а из леса перебежками стали появляться люди в форме немецких десантников. Не прошло и нескольких минут, как на дороге остались лишь трупы и корчившиеся раненые немецкие солдаты. Рядом упал десантник, скатился в воронку и сдвинул каску на затылок.

— Туманов! Черт… Ты откуда взялся, майор? — Шелестов смотрел на десантника и не верил своим глазам.

— Потом расскажу, а пока сматываемся, а то они очухаются или подмогу кликнут. Что с чемоданами? — Десантник обвел взглядом остатки колонны, за которой они гнались.

— Порядок, мои ребята их вынесли, а мы прикрывали их отход.

— Тогда уходим, уходим! — поторопил майор и первым выполз из воронки.