— Фраза вырвана из контекста, — устало произнесла она, чувствуя вкус поражения.

— Неужели? — Валленфельс вскинул бровь. — «Верующие в Бога в психопатологическом смысле удовлетворяют критериям душевнобольных». Ваши слова?

Нет. Она цитировала других. Но спорить с фанатиком, у которого в руках власть, было бесполезно. Он уже вынес приговор. Ей. И, косвенно, Альме.

— Альма умрёт без этой информации. Мне нужны только имена.

— Мне жаль, — произнёс он, и в этот раз его голос дрогнул, но лишь на мгновение. — Шанс, что родители подойдут, ничтожен.

— Но он есть! — перебила Оливия. — У сиблингов двадцать пять процентов, у родителей меньше, но это соломинка! Последняя соломинка!

— Я понимаю, — он вздохнул, и в этом вздохе было больше сарказма, чем сочувствия. — Но мои руки связаны. Принесите постановление суда, разрешающее раскрытие тайны. Иначе — нет.

«Сволочь», — подумала Оливия, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. Она вылетела из кабинета, хлопнув дверью так, что, казалось, содрогнулись стены.

Улица встретила её ледяным ветром, точной копией холода в глазах Валленфельса. Она снова облажалась. Настроила его против себя. Молодец, Оливия. Она поплотнее закуталась в пальто — шарф, конечно же, остался в машине, припаркованной за километр отсюда. Красный минивэн, который ей всучила ушлая продавщица, в центре Берлина был практичен, как танк в посудной лавке. Сегодня она вела себя как идиотка.

Было темно. Она машинально просчитала маршрут до Шпандау и лишь потом вспомнила: ей не нужно туда. Дом, где она жила с Юлианом до того, как вскрылась его двойная жизнь, больше не был её домом. Но ноги сами несли её по старой памяти.

— Госпожа Раух? Постойте!

Она обернулась. К ней, задыхаясь от бега, спешила женщина.

— Да?

Незнакомка была странной. Лицо в морщинах говорило о пенсионном возрасте, но худи с бойз-бэндом кричало о подростковом бунте. Капюшон, натянутый на седые кудри, делал её похожей на городского монаха.

— Я работаю рядом с Валленфельсом. Двери тонкие. Я слышала всё.

— И что? — Оливия всё ещё дрожала от адреналина.

— Я знаю ваше дело. Мне поручили оцифровку архивов. Я сканировала папку Альмы.

— Вы можете мне помочь? — надежда вспыхнула ярким пламенем.

— Нет. Доступа больше нет. Но… — женщина нервно оглянулась на окна управления. В её глазах плескался страх. — Ваше дело запомнилось мне.

— Почему?

Женщина понизила голос до шёпота. По её позе было видно: она боится. Смертельно боится.

— Вы слышали о ««Календарной девушке»»?

«Календарная девушка». Слова упали, как камни в колодец.

— Кто это?

Женщина снова посмотрела на окна, где за шторой мелькнула тень.

— Я сказала слишком много, — прошептала она и отпрянула.

— Подождите! — крикнула Оливия. — Зачем вы мне это говорите, если вам так страшно?

Незнакомка замерла. Обернулась. Ветер рвал капюшон с её головы.

— Потому что я тоже мать, — бросила она и растворилась в сумерках подъезда.

Глава 06.

Вальтер Валленфельс.

Он стоял у окна, наблюдая, как фигура Оливии Раух, сгорбленная под дождём, исчезает за поворотом. Затем вернулся к столу, взял карандаш и снова начал выстукивать ритм. Его взгляд был прикован к постеру на двери: девочка Бэнкси, отпускающая красный воздушный шар. Или теряющая его? Валленфельс так и не решил, что именно хотел сказать художник.

Внезапная тревога сорвала его с места. Он достал ключ, подошёл к единственному шкафу, который всегда держал запертым, и, предварительно закрыв дверь в соседний кабинет, начал рыться в папках. Раздел RO–RU поддался не сразу. Наконец, он вытащил нужный скоросшиватель. На последней странице, в углу, был небрежно нацарапан номер телефона.

Валленфельс врезал цифры в память. Прошёл в служебный туалет, заперся в кабинке и включил воду на полную мощность. Шум струи должен был заглушить слова. Он набрал номер.

Разговор был коротким. После усталого «Алло?» на том конце прозвучало лишь одно предложение:

— Она начинает поднимать пыль.

Валленфельс повесил трубку. Возвращаясь к столу, он чувствовал, как липкий страх ползёт по позвоночнику. Прошлое, которое они похоронили двадцать один год назад, начинало шевелиться. Длинная рука правды тянулась из могилы, грозя вытащить на свет тайну, рожденную в ужасе замка Лоббесхорн…

Глава 07.

Двадцать один год назад. Пансион при замке Лоббесхорн.

Валентина Рогалль.

Взгляд Валентины метался: с положительного теста на беременность на пустую упаковку от лекарства, с упаковки — на Библию. И ей захотелось умереть. Здесь и сейчас, в кабинете директора пансиона, шестнадцатилетняя девочка не догадывалась, как близко подобралась к собственной смерти.

— Вы осознаете, что натворили? — голос госпожи доктора Стеллы Гроссмут, директора Лоббесхорна, был холоден и тверд. Ее прическа — шлем из мелких, тугих кудрей химической завивки — казалась древнее, чем антикварный стол, за которым она восседала. Валентине чудилось, что эта женщина старше самого замка, приютившего их частный пансион.

— Мы любим друг друга. Разве это преступление? — осмелился возразить Оле. Они стояли перед директорским столом, и он потянулся к руке Валентины — смелый жест в этой враждебной, удушающей атмосфере. Валентина в который раз восхитилась его мужеством. В ситуациях, когда ей самой хотелось провалиться сквозь землю, он держался с уверенностью, немыслимой для нескладного подростка со взъерошенными волосами. Впрочем, она еще при первой встрече поняла, что он не такой, как все: не только умнее и остроумнее, но и тоньше, бережнее.

— Убери от нее свои грешные пальцы! — приказала директор. Он неохотно повиновался, наверняка опасаясь, что Стелла отыграется на Валентине, если он осмелится перечить.

Госпожа Гроссмут прищурила и без того узкие, блекло-серые глаза и провернула на пальце массивный перстень с гербом школы.

— Яблоко от яблони… — проговорила она, глядя на Оле и недвусмысленно намекая на его родителей. Оба — виновные в уклонении от уплаты налогов, сокрытии банкротства и многомиллионном мошенничестве — отбывали длительные тюремные сроки. — И даже теперь ты не можешь от нее отлипнуть! После всего, что натворил! — прошипела она.

Валентина инстинктивно прижала ладонь к животу. Ее тошнило, но под черными леггинсами не угадывалось и намека на округлость — слишком рано. Они с Оле были вместе полтора года, но их первая и, как оказалось, роковая ночь в спортзале случилась всего три недели назад.

— Впрочем, я понимаю, как трудно подростку ей противиться! — Стелла говорила о Валентине так, словно той и не было в комнате. — Летом — эти ее непозволительно короткие юбки и топы с голым животом. Сегодня — этот бесстыдно обтягивающий свитер. А эти распущенные волосы…

Валентина невольно смахнула со лба каштановую прядь. Стелла снисходительно развела руками и надула щеки, отчего ее лицо перестало казаться таким изможденным.

— Любите друг друга сколько угодно — мне плевать. Но мне не плевать, когда вы нарушаете пятую заповедь!

— Мы же никого не убивали! — вырвалось у Оле. Он был растерян не меньше Валентины.

— Но вы пытались! — прорычала Стелла. Голос ее был тих, подобно змеиному шипению, и оттого невыносим. Валентине было бы легче, если бы на нее кричали: возможно, с криком выгорела бы и ярость директрисы. Но Стелла походила на дремлющий вулкан, в жерле которого уже клокотала раскаленная лава.

— Мы ведь не об этом… не об этом же? — спросил Оле, кивнув на упаковку лекарства. Генриетта. Их соседка-интриганка, должно быть, нашла ее в мусорном ведре и донесла. Иного объяснения Валентина не находила.

Стелла поднялась, заслонив собой холмистый зимний пейзаж за окном. До этой секунды вид на обледенелые ели в замковом парке хоть немного отвлекал от жуткой женщины и ее речей. Теперь Валентине не оставалось ничего, кроме как смотреть ужасу прямо в лицо.

— Я знаю, вы не понимаете, — произнесла Стелла все так же тихо, взвешивая каждое слово. — В вас нет веры, а значит, нет и уважения к жизни. А у меня есть ценности. Принципы. И я стараюсь привить их вам, даже если вы надо мной смеетесь. Например, когда я объясняю, почему презерватив — это уже аборт, а аборт — непростительный грех. — Она взяла в руки пустую упаковку. — Вы хотели воспрепятствовать плоду во чреве. Убить его.

«Да. И, к несчастью, мы слишком долго тянули», — подумала Валентина, не смея произнести это вслух.

Они не планировали. Все случилось в порыве страсти, о предохранении никто и не вспомнил. А потом — выходные. Ближайшая аптека открывалась лишь в понедельник. И, судя по тесту, который директор заставила Валентину сделать десять минут назад в своем служебном туалете, для «таблетки после» было уже слишком поздно.

— Вы сообщите нашим родителям? — спросила Валентина. Это были ее первые слова за все время.

Стелла презрительно усмехнулась.

— Ты имеешь в виду отца, который настолько интересуется своей похотливой дочерью, что даже на Рождество оставляет ее здесь? — Она кивнула в сторону Оле. — А твои родители все еще отбывают заслуженное наказание. Стало быть, на праздники вы оба остаетесь в этом приюте!

Горячая волна стыда обожгла Валентине лицо. Это было второе Рождество после смерти мамы. Отец обещал, что на этот раз заберет ее к себе и своей новой женщине. Сегодня десятое декабря. Из-за срочного ремонта пансион в этом году закрылся раньше, и почти всех одноклассников уже забрали.

«Что ж, по крайней мере, не придется признаваться папе в этом позоре», — горько подумала она.

— Вы безразличны своим родителям, — продолжала Стелла. — Но не нашему Творцу. От Него ничего не скроешь.

— Это все? — спросил Оле, сделав шаг к двери.

Стелла погрозила ему пальцем, не повышая голоса:

— Стоять. Твоя дерзость быстро испарится, когда ты узнаешь, какое покаяние я для вас придумала.

— Покаяние? — прошептала Валентина.

Директор снова опустилась в кресло и надела очки для чтения, прежде чем открыть Библию.

— Книга Бытия, глава третья, стих шестнадцатый. Знакомы? — Ее костлявые пальцы скользнули по странице, безошибочно находя абзац, который она, без сомнения, знала наизусть. — «…в болезни будешь рождать детей», — прочла она и подняла взгляд на Валентину. — Что ж, с твоими узкими бедрами так и будет. Но меня интересует первая строка. Там сказано: «И жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей…» — Стелла улыбнулась. В ее блекло-серых глазах мелькнуло то же злорадство, что и во взгляде Генриетты три месяца назад, когда та чуть не раздавила во дворе раненую мышь.

— Что вы собираетесь сделать с Валентиной? — спросил Оле.

«Какие еще муки ты мне уготовила?» — беззвучно добавила Валентина.

Стелла безрадостно рассмеялась.

— Не с ней. С вами. Вы оба согрешили. Вам обоим и искупать.

Снаружи раздался смех одноклассников. Валентине показалось, что невидимая публика глумится над ними.

— Вам повезло. В этом году вы единственные, кто остается в замке Лоббесхорн на каникулы. А значит, вы удостоитесь совершенно особого адвент-календаря, который я для вас приготовила! — Стелла с шумом захлопнула Библию и откинулась на спинку кресла. — Я украшу для вас в замке двадцать четыре двери. Двадцать четыре двери, через которые вам предстоит пройти. За каждой вас будет ждать задание. Иногда — несколько в день.

— Что за задания? — спросил Оле.

Улыбка на тонких губах Стеллы не сулила ничего хорошего. Как и ее ответ:

— Вам их покажет Андреа.

Андреа? Валентина не знала ни учительницы, ни ученицы с таким именем.

— Моя правая рука, — добавила Стелла.

— А если мы откажемся? — упрямо вскинул подбородок Оле.

Директор одарила их улыбкой, которая прозвучала для Валентины как пощечина.

— О, вы уже участвуете. — Стелла указала на дверь кабинета. Оле и Валентина обернулись, словно забыв, как сюда попали. — Вы только что прошли через дверь номер один моего календаря покаяния, — объявила она и радостно захлопала в ладоши. — А вот и ваше первое задание!

С этими словами дверь распахнулась. Валентине показалось, что в комнату вошла сама Смерть. В руке она держала маленький конверт мятного цвета. Неведомая фигура положила его на пол перед Оле и Валентиной, бесшумно вышла и заперла за собой дверь.

Глава 08.

21 год спустя. Сегодня.

Оливия Раух.

Последние метры до подъезда превратились для Оливии в пытку, в бег сквозь строй враждебных огней. Середина декабря. У каждого второго магазина на площади Оливаер-Плац мигала гирлянда или красовалась у входа рождественская елка.

«Уклонение — не выход, — звучал в голове голос психотерапевта. — Вы должны встретиться со своими страхами лицом к лицу!»

«Легко вам говорить, коллега. Это ведь не вам каждые двадцать секунд кажется, будто по языку ползет волосатый паук».

Именно так она себя и чувствовала при виде празднично украшенной витрины, гирлянды на стене или елки в шарах и мишуре — как сейчас, у входа в дом, где она сняла меблированную квартиру для себя и Альмы. Страх был настолько физическим, что к горлу подкатывала тошнота. И хотя паника отступала быстрее пищевого отравления, первые секунды были пугающе похожи: судорога во всем теле, холодный пот, всепоглощающее омерзение.

После расставания с Юлианом почти не осталось тех, кто ее понимал. Психические расстройства и так не воспринимали всерьез, а у нее был диагноз с до нелепости милым названием: сантаклаусофобия.

— Погоди… ты боишься Санта-Клауса? — даже ее лучшая подруга Эви, живущая теперь на Майорке, не смогла сдержать ухмылку, когда Оливия наконец призналась.

— Если бы только его, — ответила она. От бородатых мужчин в красно-белых костюмах еще можно было увернуться. Но ее фобия распространялась на все, что связано с Рождеством: имбирное печенье, адвент-календари, елки. И особенно невыносимо становилось, если она слышала одну-единственную песню — «Jingle Bells». В прошлом году она совершила ошибку: оставила включенным радио. И вот она звучит. Оливия едва не спровоцировала аварию. Резкий рывок вправо, без поворотника. Задыхаясь, глотая слезы, она вжалась в обочину. И только через несколько минут поняла, где находится: в аварийном кармане посреди туннеля Бритцер на берлинской автостраде.