Почти как двадцать четыре года назад — когда она потеряла Генри.

За два дня до Рождества ее младшего брата убил водитель. Пьяный в невменяемом состоянии, 2,3 промилле в крови, как установили позже. Он подрезал их на городской трассе.

Может, по радио как раз играла «Jingle Bells», когда отец потерял управление «Фольксвагеном». А может, она заиграла позже, когда пожарные вырезали их из искореженного металла. Может, эта мелодия, как предполагал терапевт, просочилась в ее подсознание и с тех пор безжалостно ее терзала. Она не знала. Помнила только, как очнулась в больнице с тяжелыми внутренними травмами — теми самыми, из-за которых никогда не сможет иметь своих детей. А потом — неделя страха и надежды. Удар был такой силы, что Генри выбросило через лобовое стекло на встречную полосу. Стало ясно: переливание крови от сестры на этот раз его не спасет.

Пока мир праздновал, отец сидел у постели сына и молился. Напрасно.

Генри умер. А через несколько месяцев, не выдержав горя, угасла и мать. С тех пор Оливия не верила. Не в Бога — не в само понятие высшей силы, управляющей судьбами. Потому что такая сила должна была бы быть злой. Садистской. Наслаждающейся страданиями своих марионеток.

Нет, Оливия верила в человека. В то, что, вопреки всему, он по своей природе добр. Этому ее парадоксальным образом научила работа с особо опасными преступниками. Никто не рождается с желанием продать собственного ребенка, облить лицо жены кислотой или одной пьяной поездкой разрушить чужую семью.

Большинство людей — хорошие.

Добро — правило.

И это при том, что жертв так много. Только в Германии ежегодно двадцать тысяч детей подвергаются сексуальному насилию. Сто восемьдесят раз в день службы опеки фиксируют угрозу благополучию ребенка. Шестьдесят пять тысяч раненых тел и душ. По официальным данным. Реальные цифры, конечно, выше. И все же большинству удается разорвать спираль насилия, не превратившись в преступников.

«Можно прожить хорошую жизнь вопреки насилию, а можно — плохую из-за него. Свобода воли не уничтожается даже самой страшной травмой».

Таков был один из выводов ее докторской.

Зло — исключение.

Однако, когда около семи вечера Оливия отперла дверь своей временной квартиры, этой вере пришлось выдержать серьезное испытание. Первым ударил в лицо ледяной воздух. Густой, могильный холод.

«Что за черт?»

Уходя, она думала прикрутить отопление: лоб Альмы горел. Но передумала, чтобы дочь вдобавок ко всему не простудилась. А теперь, три часа спустя, квартира напоминала морозильную камеру. Оливию пробила дрожь. Она была уверена, что изо рта пойдет пар, если бы только… свет зажегся. Электричество?

«Только не снова!»

— Я дома, солнышко! — крикнула она в темноту.

Включив на телефоне фонарик, она прошла в детскую. Когда она распахнула дверь, сердце ухнуло в пропасть.

— Альма?

Вид пустой кровати запустил лавину ужасающих образов: приступ… скорая… реанимация… отказ органов…

Одиннадцатилетняя девочка в таком слабом, лихорадочном состоянии не могла просто уйти гулять. Это было невозможно.

Кровать была пуста. Как и вся остальная квартира.

Альма исчезла.

Глава 09.

Наваждение, будто она снова в реанимации, пронзало сознание ритмичным, назойливым писком. Оливия машинально вскинула взгляд к потолку, к дымовому датчику: может, села батарейка? И лишь секунду спустя дошло — это не датчик.

Телефон. Стационарный аппарат, к которому она не прикасалась вечность и чей номер был лишь у тех, кто имел право звонить в самом крайнем случае. Фрау Гёппельт, секретарь кафедры, лучшая подруга Эви… и, разумеется, DKMS.

Оливия шагнула на кухню, сняла трубку с базы.

— Да, слушаю?

— Слава богу, ты ответила, — произнёс мужчина, которому она, в этом не было ни малейшего сомнения, не давала этот номер. Он и был причиной её бегства — и всей лавины несчастий, что обрушилась следом.

— Юлиан?

— Ты хоть представляешь, чего мне стоило вытрясти из твоей секретарши этот номер? — вместо приветствия обрушился на неё всё ещё муж.

Чёрт. Все последние недели она вела бесплодную осаду его голосовой почты, пытаясь наконец назначить встречу у нотариуса и подписать соглашение о разводе, — и вот Юлиан объявился. Именно сейчас, когда её…

— Именно поэтому я и звоню, — без паузы перебил он. — Она у меня. Я забрал её.

— Что? Почему?

— Она едва не замёрзла насмерть. У вас во всём доме отключилось электричество, а с ним и отопление.

— И она позвонила тебе? — В горле встал горький ком. — Ну конечно. Именно тебе.

— Ты была недоступна.

— Бред, — выдохнула Оливия и бросила взгляд на мобильный. О нет.

В правом верхнем углу экрана — крошечный значок самолётика.

Чёрт.

В клинике она включила «авиарежим» — и забыла.

Она схватила сумку, брошенную на полку у входной двери.

— Как она?

— В порядке. Насколько это вообще возможно. Отсыпается.

— Хорошо, я сейчас приеду и заберу её.

— И куда ты её повезёшь? — В его голосе прозвучала та самая знакомая, скользкая уверенность, что всегда выводила её из себя.

— Куда угодно. Лишь бы подальше от тебя и твоего гарема.

Оливия знала: она не первая, кого на седьмом году брака меняют на модель посвежее. Но она не знала ни одной, кому пришлось бы смириться с тем, что муж умудрился влюбиться не в одну, а сразу в двух. Сина и Линда. Две девчонки, студентки спортфака, которым, казалось, было совершенно всё равно, что делят одного мужчину. Её мужчину. В их бывшей постели. В доме, который когда-то был их семейным гнездом.

— Сначала приедешь, а там решим, — сказал Юлиан тем низким «риелторским» голосом, который когда-то казался ей невероятно притягательным, а теперь отдавал лишь высокомерием.

— Пятнадцать минут, — бросила она, хотя прекрасно понимала, что до Кладова доберётся в лучшем случае за тридцать. Она нажала отбой, торопливо натянула свежую блузку, сменила элегантное пальто на практичную зимнюю куртку и распахнула дверь.

На пороге стоял человек с ножом.

Глава 10.

Вооружённый мужчина был одет до смешного легко для зимней стужи. Его парка казалась не толще полиэтиленового пакета, а тактические штаны нелепо заканчивались чуть выше щиколоток. На ногах, как всегда, — ядовито-жёлтые пластиковые кроксы. Впрочем, зимой он хотя бы носил их с толстыми шерстяными носками.

Он моргал примерно вдвое чаще, чем Оливия. Свободной рукой он ожесточённо чесал шею — слева, под ухом, где кожа уже пылала огнём.

— Вы одна? — хрипло спросил он.

Он был до крайности худ и бледен, будто только что выписался из больницы после долгой болезни. Из-за этого выглядел ещё хуже, чем при их последней встрече в университете.

— Уберите нож, Элиас, — твёрдо произнесла Оливия.

Элиас Тюдор — вероятно, самый блестящий, но и самый проблемный её студент — с удивлением уставился на свою руку, словно впервые увидел в ней лезвие и сам не понимал, как оно там очутилось.

— А, это… Нож для вас.

Он протянул его ей, развернув зубчатым лезвием вниз.

— Что это должно значить? — спросила она, принимая у него хлебный нож.

— Вам нужно защищаться! — Элиас нервно оглянулся через плечо, будто ждал нападения из-за спины. — Вы в опасности, фрау Раух. За вами следят!

— Да. И, судя по всему, это именно вы!

Как и номер телефона, новый адрес она сообщила лишь горстке избранных. И уж точно не студенту — столь же гениальному, сколь и нестабильному, чей блестящий ум в быту порой оборачивался против него самого. Элиас, выходец из Румынии, выросший в Германии у бабушки, получил аттестат в шестнадцать, в восемнадцать с отличием окончил сразу два факультета — психологию и информатику, — но в университетской столовой мог по полчаса мучительно выбирать между булочкой с меттвурстом и масляным брецелем.

— Да… э-э… то есть нет! — Элиас заскрёб шею ещё яростнее. — Я искал вас последние дни, чтобы обсудить мой новый подход. Я пришёл к выводу, что мне ни в коем случае нельзя забрасывать «Песнь льда и пламени».

«Игра престолов»?

Ну разумеется. Словно Ганнибала Лектера, Патрика Бэйтмана и Декстера было недостаточно — теперь Элиас решил для своей диссертации разобрать ещё и мамонтовый опус Джорджа Р. Р. Мартина. Неудивительно, что за год он почти не сдвинулся с места. А ведь именно его исследовательская работа казалась Оливии самой захватывающей из всех, что она курировала. Под заголовком «Вымышленные серийные убийцы на реальных приёмах» Элиас Тюдор проводил судебно-психопатологическую экспертизу маньяков из романов и фильмов, пытаясь определить, счёл бы реальный врач таких персонажей нуждающимися в лечении.

— Элиас, сейчас не место и не время для консультации… — попыталась отмахнуться Оливия.

Он кивнул и послушно последовал за ней к лифту.

— Да, верно. Простите. Я, в общем-то, не за этим. Я кое-что нарыл, когда вломился в секретариат.

Она вскинула на него взгляд, несколько раз подряд ударив по кнопке вызова.

— Вы что сделали?

— Не физически. Я взломал университетский сервер, чтобы узнать ваш адрес.

Ну да. Логично. Обычное дело — взломать систему, чтобы навестить профессора в неурочное время. Сначала Юлиан, теперь Элиас. Похоже, мужчины в её окружении один за другим теряли всякое чувство границ.

— Послушайте, мы уже не раз говорили о недопустимости ваших выходок. До сих пор я вас прикрывала, но так не может продолжаться…

Элиас снова кивнул, но в его глубоко посаженных глазах не было и тени раскаяния. Он распахнул парку; под ней виднелась лишь заношенная, почти прозрачная футболка. Между животом и поясом брюк торчал скрученный в трубку скоросшиватель.

— Я нашёл вот это.

Он замахал рулоном у неё перед носом, словно дирижёрской палочкой, отбивая такт музыке, которую, несомненно, слышал лишь он один.

— Вы не оставляете мне выбора. Мне придётся вызвать психиатрическую неотложку.

— Нет, нет, пожалуйста, не надо! Я не причиню вреда, наоборот.

Лифт звякнул, и его двери разъехались. Элиас шагнул за ней в кабину.

— Он пишет под четырьмя никами на трёх разных площадках.

— Я ничего не понимаю!

— Простите. Мне сложно. Я перестал принимать лекарства. С тех пор мне трудно формулировать мысли, понимаете?

Нет. Но сейчас это было неважно. С Элиасом и его проблемами она разберётся позже. Её аспирант был растерян, но безобиден: не опасен ни для себя, ни для окружающих. А для Оливии это означало одно — приоритетом была дочь.

— Я присматриваю за вами, фрау Раух, — сказал он, когда двери закрылись и кабина поползла вниз. — С тех пор, как вам начали угрожать в сети. Я ваш должник. Вы всегда были добры ко мне. Даже выбили комнату в общежитии.

Из которого он, судя по всему, благополучно сбежал. Хотя это, по правде говоря, было несложно. «Мартинсхайм» не был закрытым учреждением — это была уникальная для Берлина и Бранденбурга организация, курирующая студентов с поведенческими нарушениями. Таких, как Элиас: слишком «нормальных» для психиатрической клиники, но слишком дезадаптированных, чтобы справляться с университетской жизнью без поддержки.

— Теперь я могу отплатить вам, фрау Раух.

Они вместе вышли из лифта. В холле было так же холодно, как в её квартире, но хотя бы горел свет. Оливия неотрывно смотрела Элиасу в лицо, отчасти из соображений самозащиты. Обычно, выходя из дома, она упиралась взглядом в пятно на стене — лишь бы случайно не посмотреть на ёлку.

Она неопределённо махнула в сторону выхода, где стояла её машина.

— Пойдёмте, я отвезу вас домой.

Его квартира была в Гросберене, за Целендорфом, то есть совсем не по пути, но такой крюк она могла себе позволить.

— И там вы снова начнёте принимать свои таблетки!

— Нет, спасибо. У них слишком сильные побочные эффекты. Я не смогу за вами присматривать.

Он вложил ей в руки папку.

— Вот. Это всё, что я пока выяснил. Как только появится что-то новое, я дам знать.

Он тяжело вздохнул, и на миг Оливии показалось, что он вот-вот расплачется — таким скорбным вдруг стало его лицо.

— Мне правда было бы спокойнее, если бы вы взяли нож. Вам нужно чем-то защищаться.

Она мягко коснулась его руки, и он тут же отдёрнул её, словно обжёгшись.

— Я ценю вашу заботу, но нападки из-за подкаста почти сошли на нет, Элиас.

Он раздражённо махнул рукой.

— Вы всё это читали? Надеюсь, нет. Это было в общей сложности двадцать две тысячи четыреста пять реакций на одиннадцати площадках.

— И вы всё это проанализировали?

— Да.

— И заметили кого-то, кто писал под четырьмя разными псевдонимами?

Элиас резко закивал.

— Оскорбления. Клевета. Он пытался менять стиль, но было кое-что, что его выдавало.

— Что именно?

— Этот тип знает вашу семью. У него есть инсайдерская информация.

Оливия старалась сохранять самообладание, но дрожащий, панический голос студента невольно заражал тревогой. Она открыла скоросшиватель, и он затрепетал у неё в руках.

Внутри было несколько листов: в основном распечатки скриншотов из Instagram, Facebook и Telegram, испещрённые яростными каракулями шариковой ручки. Рядом с некоторыми постами виднелись крошечные, едва различимые пометки. Четыре комментария были выделены маркером:

«В доме не хватает мужика, который наведёт порядок и запретит этой „профессорше“ нести такой мусор».

«Одинокая, заброшенная, беспомощная шлюха…»

«Почему она не занимается своей дочерью?»

«Альма тяжело больна, а она таскается по медиа».

Оливия невольно прижала руку к груди — сердце заколотилось так сильно, что стало больно.

Если слова могли быть отравленными стрелами, то эти били точно в цель — выпущенные трусливым снайпером из-за укрытия анонимности.

— Откуда… — она не смогла договорить, рот приоткрылся в немом вопросе.

…этот злобный тролль знал о её семье? Что она теперь одна, что у неё есть дочь? Чёрт побери, он знал даже имя Альмы!