Пусть гниёт в земле сырой,
«Календарной девушке» не сыскать покой.
Скрыта в ящик, тра-ля-ля!
Вечер смерти ждёт тебя!
Она лихорадочно пыталась понять смысл слова «ящик». Воображение услужливо подбрасывало жуткие образы: труп с отрубленным пальцем в коробке, в гробу, в сундуке или — если автор послания был буквально точен — в детской песочнице во дворе.
Или…
Она обошла кровать. Наклонилась. Провела ладонью по ковру — ворс был настолько тёмным, что в полумраке она не сразу заметила густую жидкость, сочившуюся из-под матраса.
Из кровати.
Точнее — из бельевого короба.
«Пусть мертвец лежит под ним».
Под матрасом. В ящике.
— Что там у вас? — донёсся от двери хриплый голос Штрахница.
Свет потолочной лампы, казалось, вздрогнул и потускнел, словно электричество тоже испугалось того, что сейчас откроется.
Не опуская пистолета, Самира ухватилась за край матраса — с той стороны, где нашла конверт, — и рванула его вверх. Пружинный механизм поддавался неохотно, с жалобным скрежетом, будто его выламывали, причиняя боль.
Штрахниц подошёл сзади, направив луч фонаря в открывшуюся бездну.
— О боже…
Самира судорожно втянула воздух, и её лёгкие обожгло.
То, что лежало в бельевом ящике, уже нельзя было назвать ни мужчиной, ни женщиной. На секунду она даже усомнилась, человек ли это вообще. Потому что никогда в жизни — ни в кино, ни в кошмарах — она не слышала такого жуткого, нечеловеческого вопля.
— «Скорую»! — заорал Штрахниц в рацию прямо у неё над ухом. — Немедленно код три!
В нормальном мире сейчас должны были взвыть сирены, завизжать тормоза патрульных машин. Комната должна была утонуть в спасительном синем мерцании маячков.
Но Самира ничего этого не слышала. Мир сузился до окровавленного, тяжело хрипящего существа в бельевом ящике.
«Календарная девушка?»
— Где медики? Где, мать вашу, пожарные?! — продолжал реветь Штрахниц в эфир.
И в этот момент адская ловушка захлопнулась. Пока напарник отвлекся на рацию, залитое кровью нечто с невероятной скоростью, одним звериным прыжком вылетело из ящика.
Самира попыталась нажать на курок пистолета.
Но не успела.
Существо вцепилось Штрахницу в незащищенное горло прежде, чем она успела сделать хотя бы вдох.
Глава 04.
Семь часов спустя.
Роман Штрахниц.
Ни похмелья. Ни тошноты.
Это было первое, что он осознал, вынырнув из небытия. Впервые за долгие месяцы он открыл глаза без ощущения, что его череп раскалывают изнутри топором. Но облегчения это не принесло. Вместо привычной головной боли пришло иное чувство: его горло словно превратилось в открытую рану, которую какой-то садист обмотал раскалённой колючей проволокой, вымоченной в соли.
— Ты меня слышишь?
Штрахниц кивнул — и тут же пожалел об этом: «проволока» врезалась глубже. Он хотел нащупать тревожную кнопку, шнур от которой болтался у изголовья, но тело отказалось повиноваться.
— Ты очнулся. Хорошо. Это очень хорошо…
Человек, сидевший у постели, не был врачом, хотя мешки под его глазами — набухшие, размером с использованные чайные пакетики — вполне подошли бы хирургу после двух суток непрерывных операций. Потребовалось несколько секунд, чтобы сквозь пелену узнать в седеющем мужчине собственного отца. Заслуженного комиссара в отставке.
Ну конечно. Кто же ещё.
— Где я? — спросил он.
Голос звучал так, будто он прополоскал горло битым стеклом с хлоркой.
— В клинике «Святого Мартина». Тебе повезло: местные хирурги знают своё дело.
Где-то на периферии зрения ритмично попискивал монитор. Это объясняло переплетение трубок и манжету тонометра на левом предплечье.
— Что… случилось? — прохрипел он, пытаясь сглотнуть вязкую слюну, но боль пресекла попытку.
— Ты не помнишь? — в голосе старика прозвучало странное, почти ликующее напряжение.
Штрахниц заставил свой мозг работать. Он скосил глаза на окно справа. Дневной свет. Значит, прошла ночь. Последние воспоминания тонули во тьме. Вкус дешёвого алкоголя утром. Звонок диспетчера. Женщина, заказавшая пиццу, чтобы завуалировать мольбу о помощи.
«Я рядом!» — так он ответил, принимая вызов.
Дальше память превращалась в разорванную киноленту. Входная дверь. Электрощиток с цифрой. Спальня. Кровать. А потом — кровавое месиво в ящике. И пустота.
Штрахниц попытался прочистить горло — ощущение было такое, словно по связкам прошлись наждаком.
— Вы взяли его? Преступника? — он с трудом поднял руку и коснулся толстой повязки на шее.
— Слушай меня внимательно, — отец наклонился ближе, его голос упал на пол-октавы, став пугающе властным. — Очень важно, чтобы ты осознал, что на самом деле произошло в доме «Лесная тропа». Ты меня понял?
Штрахниц едва заметно качнул головой, чувствуя, как мысли начинают путаться, словно в кислотном тумане.
— Это был пёс.
— Пёс? Где… то есть, как?..
— Бродячий пёс. Ты приехал на вызов в пустующий дом. Там на тебя набросился одичавший кобель. Должно быть, его случайно заперли, он несколько дней не видел еды. Ты стал для него добычей.
Густой баритон отца сменил тональность на почти отеческую, успокаивающую:
— Похоже, ты оказался ему не по зубам, сынок. Тварь сбежала.
Штрахниц почувствовал, как на него наваливается свинцовая тяжесть. Снотворное или обезболивающее наконец добралось до мозга, утягивая его на дно.
— А женщина? — успел выдохнуть он. — И моя коллега… Самира…
— Какая женщина?
— Жертва. В бельевом ящике… Она была вся в крови. Вы же нашли её палец!
— Её что?..
Веки Штрахница отяжелели, словно налились бетоном.
— В печи… была цифра. И стих… — бормотал он, теряя связь с реальностью.
Скрыта в ящик, тра-ля-ля!
Вечер смерти ждёт тебя!
Чёрт, как же там было дальше?
Стены палаты задрожали и поплыли, как плохая голограмма. Голос отца доносился словно из-под воды, но слова вбивались в сознание гвоздями:
— Тише, сынок. Успокойся. Как я уже сказал, тебе нужно это уяснить — для любого, кто будет задавать вопросы: в доме никого не было. Ни жертвы, ни крови, ни пальцев, ни цифр. И уж тем более никаких стихов.
Это невозможно.
— Не забивай себе голову. Врачи говорят, что спутанность сознания и ложные воспоминания после такой травмы и кровопотери — обычное дело. Особенно… если пациент страдает от алкогольной интоксикации.
Штрахниц почувствовал тяжёлую руку на своём плече. Ему хотелось сбросить её, схватить отца за грудки, притянуть его одутловатое лицо к своему и прорычать прямо в ухо:
«Да, я, может быть, и пьяница. Но я не псих. Мне это не приснилось. Прекрати делать из меня идиота!»
Но он не смог выдавить ни звука. Темнота поглощала его.
И в тот момент, когда сознание почти угасло, его пронзила последняя мысль. Одно словосочетание из того проклятого стихотворения в «Лесной тропе». Он не мог вспомнить весь текст, но эти два слова вспыхнули в мозгу неоновой вывеской:
«Календарная девушка».
Он не понимал почему, но это словосочетание ударило током, вызвав липкий озноб во всём теле и принеся последнюю, страшную вспышку ясности:
Валентина Рогалль.
На долю секунды всё сложилось в единый, чудовищный узор. Пазл сошёлся. Но мир уже потерял плотность и растворился в самой глубокой черноте, которую когда-либо знал его разум.
Глава 05.
Одиннадцать лет спустя. Сегодня.
Оливия Раух.
Столько крови не могло не шокировать. Густая, липкая, она запекалась на подбородке Оливии Раух, стягивала кожу на шее и, разумеется, расцвела багровым на белой блузке. Она была везде, где Оливия касалась себя руками в тщетной попытке стереть эту мерзость. Безуспешно. Времени, чтобы застирать пятна растворенной таблеткой «Аспирин Плюс С» — старый, но действенный лайфхак, подсказанный уборщицей с мест преступлений, — у неё не нашлось. Она даже не успела сменить одежду, прежде чем паника швырнула её за руль и погнала машину в центр Берлина. Сейчас ей казалось, что у неё вообще больше никогда не будет времени. Ни на что обыденное. Не тогда, когда её дочь неслась по встречной полосе, на полной скорости, прямиком в объятия смерти.
— Должен же быть какой-то выход? — услышала она собственный голос. Он звучал глухо, словно пробивался сквозь вату. Слова, вываливавшиеся изо рта, казались инородными предметами. Шершавыми, колючими, твёрдыми. Такими же неудобными, как деревянный стул, на краю которого она балансировала, напряженная, словно спринтер за долю секунды до выстрела стартового пистолета.
— Я не знаю, как, — сухо ответил чиновник.
За своим монументальным канцелярским столом он, с его горой мышц, выглядел как вышибала, которого по ошибке нарядили в смокинг. Комично — и пугающе одновременно. Карандаш, которым он выбивал нервную дробь по папке с делом, в его гигантской ладони казался зубочисткой. С тех пор как прежний куратор ушел на пенсию, Вальтер Валленфельс стал её главным препятствием в ведомстве по делам молодёжи и семьи. До этого она видела начальника отдела лишь мельком. Коллеги звали его «Валли», и Оливия так и не поняла — было ли это сокращение от имени или от фамилии. Теперь это не имело значения.
— Согласно закону, усыновлённые дети имеют право узнать личности биологических родителей.
— По достижении шестнадцати лет, — парировал Валленфельс тоном, не терпящим возражений. — Альме всего одиннадцать.
— К тому же, — он ткнул острием карандаша в сторону кровавого пятна на её груди, словно прицеливаясь, — речь идёт не просто о закрытом усыновлении, где возрастной ценз обязателен. Речь о тайном усыновлении!
— Я в курсе, — выпалила Оливия, не успев прикусить язык. — Я присутствовала при процедуре!
Чёрт. Диплом психолога с отличием. Должность младшего профессора в Свободном университете. А на собственной лекции по контролю импульсов она, похоже, отсутствовала.
— Ну… — Валленфельс одарил её взглядом, в котором читалось высокомерное «к чему тогда этот цирк?». — Раз вы были там, то прекрасно знаете: я не имею права разглашать данные биологических родителей Альмы. Это было ключевым условием сделки, и вы, госпожа Раух, на него согласились.
Оливия машинально потянулась покрутить обручальное кольцо — и пальцы схватили пустоту. Кольца не было уже четыре месяца. Но привычки умирают медленнее, чем браки.
— Должно быть исключение!
Валленфельс покачал головой:
— Нет. Если я назову имя, я поставлю под угрозу жизнь матери.
Оливия нахмурилась, чувствуя, как пульсирует висок.
— Каким образом это может угрожать её жизни?
— Именно на этот вопрос я не могу ответить. Иначе вы бы догадались…
— …кто родил Альму! — закончила она за него, закатив глаза.
Ладно. Спокойно. Истерикой стену не пробьёшь. Оливия сделала глубокий вдох, протянула руки ладонями вверх, а затем указала на свою блузку.
— Видите кровь? Моя дочь умирает. У неё ОЛЛ — острая лимфобластная лейкемия. Обычно это не приговор. Современная медицина творит чудеса, девяносто процентов детей живут ещё долго. Но случай Альмы особенный. Химиотерапия её не лечит, а убивает. Вместо ремиссии — бесконечные кровотечения. Я приехала прямо из дома, я сама ухаживаю за ней, потому что врачи в клинике разводят руками. Наш единственный шанс — найти донора стволовых клеток. И сделать это нужно быстро. Очень быстро.
Валленфельс смотрел на неё с каменным выражением лица. Пауза затянулась, прежде чем он спросил:
— Вы уже прошли типирование?
Серьёзно? От этого вопроса Оливию накрыло такой волной ярости, что ей захотелось швырнуть стул через весь кабинет прямо в его непроницаемую физиономию.
— Разумеется! За кого вы меня принимаете?
Это было первое, что она сделала. Все близкие, друзья, знакомые сдали мазки и зарегистрировались в базе DKMS. Чтобы спасти Альму, Оливия вырвала бы себе все зубы без наркоза, если бы это помогло. Не существовало грани, которую она не перешла бы ради дочери. С той секунды, как ей вложили в руки сверток с хрупким существом, чьё личико было сердито сморщено, а пухлые ножки напоминали сдобные булочки, она поняла: сильнее любить невозможно. «Я буду жить ради тебя. И если надо — умру», — прошептала она тогда. И это не было просто красивой фразой. Свою готовность к жертве она доказала ещё в шесть лет. Когда её младший брат Генри влетел в стеклянную дверь зимнего сада, разрезав грудь, Оливия без колебаний пошла за врачом сдавать кровь. Она была идеальным донором. После процедуры она лишь тихо спросила: «А сколько осталось времени, пока я умру?» Она всерьёз полагала, что отдала всю кровь до последней капли. И сейчас она отдала бы Альме всё. Весь костный мозг. Но это было бессмысленно. Совместимости не было. Ни у неё, ни у кого-либо в мировых базах. Пока что.
— Пожалуйста, господин Валленфельс, — в её голосе зазвучала мольба. — Речь о жизни и смерти. Мне нужны биологические родители.
— Вы полагаете, они подойдут как доноры?
— Да! — Оливия кивнула, впившись в него взглядом.
— Вы в это верите? — переспросил он, и в его интонации скользнуло нечто такое, от чего у Оливии похолодело внутри.
Валленфельс медленно закатал рукав, обнажая татуировку креста на запястье. Пазл сложился.
— Я слушал подкаст, госпожа Раух.
Чёрт. Оливия прикрыла глаза, считая про себя до двух. Даже он. Этот проклятый подкаст. Тридцать шесть лет она избегала софитов, отклоняла интервью, предпочитая тихую работу в университете. Психология жертвы — её специализация. Она знала, почему жертвы становятся палачами. Но медийная слава вызывала у неё тошноту. А потом она, по глупости, подменила заболевшую наставницу в популярном шоу «Преступления на религиозной почве». Выпуск лежал в архивах два года, пока какой-то поп-идол не упомянул его в YouTube. И грянул гром.
«Профессор заявила: верующие — психически больны!» — кричали заголовки желтой прессы. За сутки Оливия превратилась в мишень для фанатиков всех мастей. Пакеты с краской на фасаде, угрозы в почте, провокаторы на лекциях.